Портрет (джен)

Перед сумерками

Элла подошла тихо. Лина сидела, прислонившись спиной к поваленному стволу, бластер лежал у её бедра на ремне, голова чуть склонилась набок. Сумерки ложились на ложбину серым пеплом, и в этом цвете лицо имперки казалось совсем юным — лет на семнадцать, не больше.

Элла протянула ладонь к её плечу — и задержала её в двух пальцах от ткани экипировки.

Она смотрела. Ноздри Лины едва заметно двигались на вдохе и выдохе, ровно, как у того, кто считает в уме что-то своё, даже во сне. Рот был чуть приоткрыт, и между в меру полными губами исчезла вся та её сталь, которую Элла научилась бояться и которой научилась доверять.

Здесь, в полусне, Лина не была ни имперкой, ни пленницей, ни тем холодным лезвием, от которого Нестора бросало в холод. Она была просто молодой женщиной, что слишком долго не спала и которую, наконец, разморило на один короткий час.

Элла замерла с рукой. Она вдруг подумала, что увидела то, чего Лина никому не показывала за всё это время, — и не знала, имеет ли право это видеть.

Лина открыла глаза.

Разом, как включают свет. Взгляд был уже собран, уже наведен, уже смотрел на Эллу с оценивающей пустотой, от которой внутри Эллы всё сжималось.

— Я не сплю, — сказала она.

Элла опоздала убрать руку и потому убрала её неловко, с заминкой, будто её поймали.

— Как давно? — спросила она, чтобы заполнить тишину.

— Четверть часа. — Лина не шевелилась, только моргнула раз, другой, возвращая лицу рабочую маску.

— Тебе достаточно?

— Хватит, чтобы тело отдохнуло. Недостаточно, чтобы мозг отключился.

Элла кивнула, хотя Лина не ждала кивка. Потом, сама не понимая зачем, спросила:

— А ты не спросишь, как прошло моё дежурство?

Лина посмотрела на неё. В начинающихся сумерках её карие глаза казались почти чёрными — и Элла на секунду подумала, что вот оно, то самое, что она видела мельком и чего боялась. Но нет. Обычные глаза. Уставшие.

— Мы с тобой беседуем, — сказала Лина ровно.

Элла смущённо улыбнулась.

— Остальные отдыхают,— продолжала Лина. — Значит, всё в порядке. Если бы что-то было не так, ты бы меня не будила — ты бы меня трясла.

Элла поймала себя на мысли, что продолжала улыбаться, и вдруг испугалась, что может выглядеть глупо. Но Лина не отвела взгляд и не фыркнула. Она просто приняла улыбку как факт и отвернулась к фляге.

— Освежимся, — сказала она, отвинчивая крышку. — Лицо. Рот. Потом ты.

Она плеснула воду на скулы, на лоб, провела тыльной стороной ладони по почти заживленной губе, прополоскала рот и сплюнула в сторону. Потом протянула флягу Элле, не дожидаясь, пока та попросит.

Элла взяла. Металл был тёплым от ладоней Лины — и это тепло ударило в пальцы сильнее, чем вода.

Она вспомнила прошлую ночь. Пригорок. Флягу, переходящую из рук в руки, и тот голос, тихий и отчётливый, который сказал, что на Валькирии Альфа, откуда родом семья её матери есть поговорка — кто вынес мёртвого вместе и пил из одной фляги, их души становятся родственными.

Элла тогда не поняла до конца. А сейчас, держась за тёплый металл, ей казалось, что она что-то поняла: возможно Лина не просто поделилась водой. Лина каждый раз, протягивая флягу, продлевала тот обряд. Молча. Без слов. Как часовые продлевают дозор, потому что так держатся.

Элла плеснула воду себе на лицо, прополоскала рот — хотя не спала и не ела ничего, что требовало полоскания, — и сплюнула в ту же сторону, что имперка ранее. Лина смотрела на неё без стеснения и напряжения. Обе понимали, что это не про гигиену.

Элла вернула флягу. Лина убрала её в ранец и, подняв бластер — тот самый, винтовочного типа, с укороченным стволом и массивным зарядным блоком, что она носила с покинутого тягача спросила:

— Стреляла когда-нибудь из этого?

— Нет, — честно сказала Элла.

Лина кивнула, будто так и должно быть. Она поднялась, обошла Эллу и встала сзади. Элла почувствовала, как имперка прижалась к её спине — не нежно, не осторожно, а как прижимаются в строю, чтобы передать команду телом.

Руки Лины, в одной из которых — правой был бластер, легли под руки Эллы и подняли их вверх, к груди. На секунду Элла замерла от близости: она чувствовала биение чужого сердца у своей лопатки, чувствовала запах — не духов, не мыла, а чего-то резкого, боевого, с примесью озона и пота, запах человека, который спит с оружием под боком. Это был запах воина. В данном случае — воительницы. И Элла, дочь художницы, поняла — так пахнет защита, а не угроза.

— Бери, — приказала Лина ей.

Элла взяла. Пальцы сами легли на холодный металл.

— Правая рука на рукоять.

Элла подчинилась. Рукоять легла в ладонь тяжело, непривычно, как ложка, которой пытаются есть суп.

— Почувствуй подушечкой большого пальца ложбину. Там, где она удобно улеглась.

Элла сдвинула палец на миллиметр — и нашла. Углубление, созданное для чужой руки, но принявшее её, как вода принимает камень.

— Да, — выдохнула она.

— Чуть придави.

Элла надавила. Под пальцем что-то тихо щёлкнуло, и над стволом, в полуметре впереди, вспыхнул маленький экран — прицел, тонкая рамка со светящейся точкой, плывущей чуть выше линии ствола. В сумерках точка горела ровно и ясно, как звезда, которой здесь не должно быть.

— Совмещай центр прицела с точкой, — сказала Лина, не убирая рук, но уже ослабляя хват, передавая управление. — Имитируй нажатие на спуск. Не жми по-настоящему. Просто учись чувствовать, где он ложится.

Элла стояла. Дышала. Водила точку по стволу дерева напротив, по кромке ложбины, по собственному ранцу. Минута. Две. Палец на спуске дрожал — не от страха, а от непривычки, от того, что тело ещё не знало, что ему разрешено убивать. Лина за её спиной не торопила. Она только чуть скорректировала локоть Эллы — одним пальцем, коротко, — и Элла почувствовала, как рука сама легла ровнее.

— Хорошо, — сказала Лина наконец. И отступила на шаг, возвращая себе расстояние, которое умела держать. — Когда пойдём в руины, держись ближе ко мне. Не в полкорпуса. Ближе. Я буду закрывать тебе фронт и фланги, ты — мне тыл. Договорились?

— Договорились, — сказала Элла. Голос был чужой, хриплый.

Ей впервые давали лучевое оружие и место в строю одновременно.

— Чувствую себя сама не своя, — призналась она.

Лина вдруг взяла ее ладонями за щеки, потянула к себе и коснулась губами её лба. Элла вздрогнула, словно ударенная током.

— Ты справишься.

Сказав это Лина кивнула и уже отвернулась, убирая бластер, взятый у мёртвого наёмника на ремень, — и вдруг остановилась. Не всем корпусом. Только плечом.

— Портрет ещё с тобой? — спросила она, не оборачиваясь. — Не удалила случайно?

Голограмма

Элла моргнула. Вопрос был странным, резким, не вписывающимся в ритм их беседы. Но она ответила так, как училась в общении с имперкой: коротко, без оправданий.

— Нет.

Она поставила бластер прикладом на землю, прислонила ствол к дереву — аккуратно, как ставят то, что может выстрелить само, — и достала комм-чип. Палец лёг на сенсор. Из чипа, дрогнув, всплыло голографическое окно.

В сумерках ложбины, между спящими товарищами и древней низкой стеной, перед ними возникла женщина.

Имперский офицер. Медик — по крою формы, по тому, как сидели плечи, по знаку на вороте, который Элла уже выучила наизусть. Она сидела в шезлонге, держа в руке чашку с чаем. Ветер трепал волосы цвета белого золота, выступающие из под форменной фуражки. Но лицо — лицо было размыто. Не чётко, не ярко, а как сквозь мутное стекло, как воспоминание, что не хочет материализоваться до конца. Глаза не читались. Черты тонули в пиксельной дымке.

— Комм-чип в экономном режиме, — пояснила Элла тихо, сама не зная, зачем оправдывается. — Заряд на исходе, нового источника здесь нет. Он выдаёт изображение не со стопроцентной чёткостью. Чтобы тянуть дольше.

Лина молчала. Она смотрела на портрет — то на Эллу, то на голограмму, — и Элла заметила, как у имперки напряглась линия челюсти, как пальцы, лежавшие на поясе, чуть согнулись, будто она держала в них что-то невидимое.

А потом взгляд Лины зацепился.

За руку — ту, что держала чашку. Там, на пальце, сквозь всю размытость экономного режима, сквозь пиксельную дымку и серые сумерки, проступала одна-единственная чёткая деталь: чёрная полоса. Кольцо. Тёмное, глухое, не отражавшее света — и потому видимее всего остального, как дыра в ткани мира.

Элла проследила за её взглядом и сама посмотрела на кольцо. Она видела его сотни раз. В детстве, когда мать показала ей оригинал в мастерской. В юности, когда делала голокопию. В тягаче, когда показывала Мире. В санитарном блоке, когда Лина смотрела на неё поверх портрета с тем самым странным, болезненным выражением.

— Я часто, когда смотрю на этот портрет, обращаю внимание на чёрное кольцо, — сказала Элла, и голос её сам стал тише, будто она говорила о чужой тайне. — И задаюсь вопросом, что оно значит. Мама никогда не объясняла. Говорила только, что писала с натуры, по памяти, и что женщина на портрете «держала в себе столько потери, сколько красоты». Я думала — это про печаль. А кольцо… кольцо, наверное, про что-то конкретное. Про кого-то, кого она потеряла.

Она подняла глаза на Лину — и вздрогнула.

Лицо имперки изменилось. Не стало злым. Не стало грустным. Оно стало чужим. Кожа под сумеречным светом сделалась демонически, восково-бледной, будто кровь ушла из неё целиком, оставив только контуры. И глаза — карие, обычные, те самые, что Элла училась читать как приборную панель, — почернели. Не зрачки. Всё. Как два провала, в которые проваливалась вся её выдержка, вся её имперская маска, что она носила вместо кожи.

Элла не помнила, как закричала.

— Лина! — вырвалось у неё, и это имя прозвучало не как обращение к соратнице по несчастью — пленнице, и не как доклад часовому, а как крик сестры, которая видит, как тонет другая. Палец сам надавил на сенсор комм-чипа. Голограмма мигнула — и свернулась, растаяв в воздухе, унеся с собой размытое лицо, чашку чая, ветер и чёрное кольцо.

Лина стояла. Такая же, как всегда. Мертвенно-демоническая бледность ушла, будто её и не было. Глаза были карими, глубокими, собранными. Внезапный порыв ветра всколыхнул гриву волос цвета белого золота.

Элла тряхнула головой, проморгала, будто стряхивала воду. Сердце колотилось где-то в горле. Ей показалось? Наваждение? Игра сумерек и экономного режима, что мигал, рвал картинку, накладывал помехи? Она не знала. Она знала только одно: на долю секунды она увидела в Лине не офицера и не сестру, а что-то очень давнее и очень больное, что живёт под формой и не вырывалось наружу двадцать с лишним лет.

Лина смотрела на пустое место, где только что висела голограмма. Долго. Так долго, что Элла уже собралась сказать что-нибудь — извиниться, спросить, объяснить, — но не успела.

Лина заговорила.

Голос был низкий, грудной, чуть ли не загробный — не тот ровный командный тон, которым она отдавала распоряжения в тягаче, и не та сухая констатация, которой она учила Эллу держать бластер. Это был голос из самого дна. Из того места, где жил фантом отца, которого не держали за руку. Из того места, где жила мать, которую маленькие дети видели только при редких прилётах с орбитальных госпиталей. А другие по чужим, восторженным рассказам художницы с враждебной планеты Республики.

— Береги этот портрет, — сказала Лина.

Элла сжала комм-чип в руках так, что металл врезался в ладони.

— Берегу, — сказала она тихо.

Лина подошла к ней и сделала знак пальцами.

— Так надо, — произнесла она.

— Что?

Лина подняла ладонь с соединенными большим и средним пальцами, и выпрямленными остальными.

— Это у нас с братом была, — сказала она, говори голос её стал прежним, спокойным и приятным, ласкающим слух. — И сейчас наверное тоже есть. Тайна общения. Когда надо подать видимый сигнал друг другу. Этот означал «так надо». Повторишь?

Элла постаралась воспроизвести. Лина улыбнулась и кивнула. Затем сменила конфигурацию пальцев — указательный вверх, остальные сжаты в кулак, большой поверх среднего.

— Этот значит «молчи».

Элла повторила своей рукой и прошептала: «Молчи».

Лина улыбнулась и кивнула.

— Зачем это? — поинтересовалась Элла.

Имперка посмотрела ей прямо к глаза от чего у Эллы подкосились колени.

— Так надо, — сказала Лина.

Элла не поняла как закивала, словно завороженная, соглашаясь с её словами.

Лина повернулась к спящим, к стене, к сумеркам, которые сгущались над руинами, как дымок над костром, который кто-то обязательно попытается потушить. Она больше не заговорила.

Но Элла, подбирая бластер с земли и чувствуя, как чужое сердце всё ещё отпечаталось у неё между лопаток, подозревала: то, что она видела на лице Лины, было не наваждением. Это была правда, которую имперка носила внутри всю жизнь и которую, возможно впервые, не смогла удержать.

Впереди, за кромкой деревьев, темнели руины. И в них, под древними плитами, ждал пункт связи, который должен был крикнуть в пустоту галактики — и, может быть, быть услышанным.

Перед броском

Лагерь просыпался неохотно — так просыпаются люди, которые знают, что за краем тепла их ждёт работа, от которой не все вернутся.

Элла как раз убирала инжектор в ранец, после очередной, уже привычной инъекции Лине в ребра и в плечи. После имперка попросила еще сделать инъекции в область голеней засучив края походных брюк до колен.

Элла присела к ногам Лины и сделал по две инъекции в каждую от голеностопного сустава до колен. И тут увидела их. Джарен и Джен вылезали из-под общего покрывала — того самого, что ещё вчера каждый стелил себе отдельно.

У Джен воротник был застёгнут не на все пуговицы, волосы спутаны так, что расчесать их не взялся бы никто, а глаза — припухшие от слёз всех этих дней — блестели теперь другим, лихорадочным светом. Джарен выбрался следом: мятый, виноватый и довольный одновременно. Поймав взгляд Эллы, он вдруг с преувеличенным усердием занялся лямками своего ранца.

Они очень старались выглядеть незаметно. И у них совершенно не получалось.

Элла первой отвела глаза — будто не заметила — и, выпрямевшись приблизилась к Лине, сказала тихо, почти не разжимая губ:

— Они... вместе. После всего. После Тарека.

Лина скосила взгляд на парочку через плечо. Пожала плечами. И улыбнулась — уголком губ, едва заметно: вторая такая улыбка за два дня, и Элла вдруг отчётливо поняла, как редко видела первую.

— Опасность обостряет ощущение, — сказала Лина ровно. — Люди жмутся к живым, когда тени мёртвых ходят близко. Это не предательство. Это проверка себя на прочность: я ещё жив. Я ещё могу.

Элла немного смутилась и, чтобы скрыть это, заговорила — тише, будто оправдываясь перед кем-то невидимым:

— Джен была подругой Тарека. Не то чтобы парой — нет. Но у них были хорошие отношения. Именно Тарек попросил взять её в экспедицию, хотя она даже не прикладной специальности: психолог, исследователь поведенческих моделей. Её интересовали отношения в группах в отрыве от цивилизации. Это была её тема. Наша группа была её... полевым исследованием, если хочешь.

Лина слушала не перебивая. Она опустила брюки до края, нанонити тут-же подятнули размер кромки у обуви. Лина принялась за складывание покрывала точными, экономными движениями.

— Мира была моей близкой подругой, — вдруг призналась Элла, и голос её дрогнул на имени. — Мы вместе учились в аспирантуре, вместе работали в Университете. Она была той, кто... Она была единственным человеком здесь, которому я доверяла спиной. — Элла сглотнула и законила тише: — А Джен я всегда считала бесплатным приложением. Тем, что достаётся экспедиции вместе с чьей-то просьбой. Я ни разу не говорила с ней ни о чём серьёзном. Ни разу.

Лина закончила складывать покрывало и выпрямилась. Она смотрела на Джен — на то, как та стоит чуть в стороне, глядя на руины; как её пальцы, спрятанные в рукава, едва заметно дрожат; и как при этом её взгляд остаётся ровным, цепким, снимающим сразу всё: камни, тени между ними, ветреную сторону, руки Джарена, проверяющего карабин. И ещё — как её ладонь, проходя мимо, задержалась на плече Джарена на секунду дольше, чем нужно: не страсть, а запоминание.

— Джен не так проста, как кажется, — сказала Лина.

Элла подняла глаза. Немой вопрос, видимо, был написан у неё на лице, потому что Лина ответила, не дожидаясь слов:

— Джен всё подмечает. Как человек дышит, когда лжёт. Куда смотрит, прежде чем потянуться к оружию. Что прячет за улыбкой. Она читает нас всех с первого дня — тихо, без записей, как читают только те, кто привык наблюдать, чтобы понять, а не чтобы осудить. — Лина помолчала и добавила почти мягко: — Она ещё может удивить. Вас всех.

Элла посмотрела на Джен снова. И впервые увидела не тень Тарека, не «бесплатное приложение», не плаксивую тростиночку, которая хочет либо спать, либо отойти по-маленькому, — а человека, который все эти дни держал группу взглядом, как держат верёвку над обрывом: незаметно, неотрывно, из последних сил.

Джен, будто почувствовав, обернулась. И улыбнулась Элле — устало, криво, но по-настоящему. И Элла, к собственному удивлению, улыбнулась в ответ.

Сворачивали лагерь молча.

«Развлечения»

Группа собралась у низкого валуна, чтобы взять паузу перед выходом и финальным броском к руинам. Джен молча проверяла ремни ранца. Рен держал бластер Тарека на колене, но не смотрел на него — смотрел в сторону руин, будто пытался заранее понять, где там можно упасть и не встать. Джарен и Нестор стояли по флангам от девушек, Джарен слева, Нестор — справа. Оба с бластерами наизготовку.

Лина присела на валун и осматривала руины в макробинокль. Элла сидела рядом с ней. Не просто рядом — слишком близко для случайности: плечо почти касалось плеча, ладонь лежала на колене, пальцы то сжимались, то разжимались, будто считали чужое дыхание.

Нестор первым не выдержал тишины.

— Тут кое — кто у нас развлекался на привале, — сказал он.

Джен и Джарен переглянулись. Нестор продолжил.

— Может я бы тоже…

Он осекся. Он всегда так делал: стоило повиснуть паузе, как ему нужно было её разрезать. Словами. Ядом. Чем угодно.

— Знаешь, Лина, — начал он, и Элла тут же напряглась: в его голосе появилась лёгкая, самодовольная нотка, с которой он наверное говорил с прислугой на Чандриле. — У нас в лицее была потеха. «Стенобой».

Лина не ответила. Повернула голову — не всем корпусом, только глазами.

Элла подалась вперёд.

— Нестор, — начала она, и в её голосе уже звенело предупреждение, — если думаешь, что нам интересно слушать, как ты…

Лина подняла руку.

Не резко. Не грубо. Просто два пальца чуть вверх, ладонь наружу — жест, который не нуждался в словах. Элла осеклась. Лина не смотрела на неё, но в этом жесте было не приказ и не отстранение. Было: я сама.

Элла откинулась назад, но не отошла. Осталась на своём месте, плечом к плечу, только пальцы её теперь теребили край собственного рукава.

Нестор этого не заметил. Или сделал вид.

— Старая забава, привезённая ещё древними колонистами, — продолжал он, развалившись на камне и закинув ногу на ногу. — Играли вдоль стены внутреннего двора. Там до сих пор отметины на камне — кто и где проиграл. Правила знают только старшие префекты. Новеньким объясняют намёками. Ошибёшься — и месяц будешь таскать ужин победителю, чистить ему сапоги и делать вид, что тебе приятно.

Он усмехнулся.

— Я был чемпионом дважды.

Элла посмотрела на него и почувствовала, как внутри всё сжимается. Не от злости. От стыда за него. Потому что Нестор говорил это не как шутку. Он говорил это как человек, который действительно считал это достоинством.

Лина всё так же молчала.

Тогда Нестор повернулся к ней и спросил, уже в открытую издеваясь:

— А у вас в императорском кадетском корпусе чем забавлялись? Тоже в стенку играли? Или у имперцев своя, особая аристократия?

Элла резко вдохнула.

— Лина, не слушай его, — сказала она тише, чем хотела, и её рука сама потянулась к локтю имперки — не хватать, только коснуться, остановить, защитить. — Он просто…

Лина накрыла её пальцы своей ладонью.

На секунду. Не отстранила и не сжала. Просто положила руку поверх, как кладут ладонь на рану, чтобы проверить: держится ли. Потом убрала.

— Я сама, — сказала Лина.

И Элла замолчала. Не потому что испугалась. Потому что в этом «я сама» не было холодности. В нём было доверие. Лина не отталкивала её. Она просила не закрывать её собой.

Элла осталась сидеть, чуть подавшись вперёд, как будто всё ещё была готова встать между Линой и Нестором, если понадобится.

Лина посмотрела на Нестора.

Не гневно. Не обиженно. Не насмешливо.

Испытывающе.

Так смотрят на животное, которое само лезет в клетку.

— Акулий цирк, — сказала она.

Нестор фыркнул.

— Что?

— Акулий цирк, — повторила Лина ровно, будто называла пункт рациона. — Так кадеты говорили. В уставе это называлось иначе. Практическое занятие по преодолению страха потери.

Джен подняла голову.

— Акулий?

Лина не смотрела на неё. Она смотрела на Нестора.

Элла тем временем почувствовала, как по спине прошёл холод. Не от слова. От тона. Лина говорила так, как говорят о погоде, о рационе, о распорядке дня. Будто это было не воспоминание, а служба.

— Большой бассейн, — сказала Лина. — На дне — обоюдоострый колюще-режущий кинжал, штык-нож. Вода тёплая, мутная. И хищницы. Псевдоакулы с водных миров Империи. Двухметровая приземистая донная хищница: небольшая, но злобная и агрессивная. Для девушек. Для парней обычно запускали трёхметровых. Те же зубы, та же ярость, только сдвинуть такую с линии атаки труднее, намного.

Нестор усмехнулся, но усмешка получилась уже не той.

— И что, кадеты прыгали?

— Кадет должен был прыгнуть в момент, когда в бассейн запускали хищницу, — сказала Лина. — Достать нож со дна. И убить её раньше, чем она убьёт его. Или её.

Тишина стала плотной, как перед грозой.

Рен перестал смотреть на руины. Джарен замер с открытым ртом.

Элла смотрела на Лину. На её лицо, на руки, что лежали на коленях спокойно, расслабленно. Пальцы чуть согнуты, как у человека, который держал оружие столько раз, чтобы рука помнила форму даже в покое. И Элла вдруг поняла: вот почему Лина не вздрагивала от боли. Почему она проверяла ремни, как проверяют снаряжение перед прыжком. Почему она могла нести мёртвого, не теряя лица.

Она не была железной. Её учили с самого детства, что страх — это не чувство. Это ошибка в расчёте.

Нестор открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, но слова застряли.

— Ты… всерьёз? — наконец спросил он.

Лина пожала плечами.

— Империя не платит за трусость.

Джен тихо, почти не дыша:

— Девушки тоже ныряли?

Лина посмотрела на неё. В её глазах не было ни гордости, ни жалости к себе. Только усталая, ровная ясность.

— Все девочки моего курса ныряли.

Нестор сглотнул.

— Ты ныряла?

— Да.

Элла невольно сжала пальцы. Лина это заметила — не повернулась, но чуть сместила локоть, будто давая понять: я здесь. Я не исчезаю.

— И… что с акулой? — спросил Нестор.

Лина смотрела на него секунду. Две.

— Я жива, как ты видишь.

Эти слова ударили сильнее любого крика.

Нестор отвёл глаза первым.

Элла выдохнула — тихо, почти неслышно, — и её рука снова оказалась на локте Лины. На этот раз не чтобы защитить. Чтобы удержаться самой. Лина не убрала её. Только чуть повернула кисть, так что мизинцы их соприкоснулись на мгновение. Один раз. Коротко. Как подтверждение: я жива. Я с вами. Пока.

Джен, не отрываясь, спросила:

— Сколько раз ты ныряла?

— Пять.

Нестор хрипло рассмеялся — коротко, нервно, будто пытался вернуть себе хотя бы видимость превосходства.

— И чемпионка, значит?

Лина покачала головой.

— Нет. Чемпионом был мой брат.

Рен медленно поднял голову.

Элла посмотрела на Лину. В её лице не было зависти. Не было обиды. Было что-то более редкое и более страшное: нежность, спрятанная под оболочкой отчёта. Она говорила о брате так, как говорят о человеке, которого любят, но уважают одновременно, и которым восхищаются.

Джен спросила тише:

— Скольких акул он убил?

Лина посмотрела куда-то мимо руин, мимо леса, мимо этой планеты, будто видела там что-то очень старое и очень чужое.

— На шестом десятке я перестала считать.

Она помолчала.

Элла ждала, что Лина добавит что-то ещё — шутку, гордость, оправдание. Но Лина только чуть опустила взгляд и сказала тише:

— Брат… он в отца. Так говорили те, кто знал нашего отца при жизни.

Элла вспомнила, как Лина говорила об отце в ту ночь на пригорке. Фантом. Но пример. И гордость. И вдруг поняла: для ее брата этот фантом, должно быть, был не просто именем. Он был меркой. Отцом, которого никогда не держали за руку, но которого пытались превзойти в каждом движении, в каждом ударе, в каждом выстреле.

Нестор не нашёлся, что ответить.

Джен, осторожно, почти шёпотом:

— Старший?

Лина повернула к ней глаза.

— Мы близнецы.

И в этом «мы близнецы» было что-то такое, от чего у Эллы перехватило дыхание. Не хвастовство. Не жалоба. Констатация. Как будто она говорила: мы оба прошли через это. Мы оба выжили. И мы оба теперь не принадлежим миру, который может это понять.

Элла посмотрела на Лину и впервые по-настоящему увидела не имперского офицера, не «Лину», не холодную хищницу с серой формой и синяком под глазом. Она увидела девочку, которую с детства учили, что любовь можно доказать только выживанием. И мальчика рядом с ней — такого же, только сильнее, потому что ему, кажется, разрешили быть опасным открыто.

Нестор сидел, не моргая. Впервые за всё время его язвительность повисла в воздухе, как ненужный снаряд: тяжёлая, бесполезная и опасная только для того, кто её бросил.

Он хотел пошутить. Хотел унизить имперку. Хотел напомнить ей, что она — пленница, чужая, враг, женщина, которую можно задеть словом.

А получил зеркало.

И в этом зеркале его «лучшие люди Республики», его лицей, его стенка, его два чемпионства выглядели детсадовской дракой в песочнице.

Лина не стала добивать. Она просто отвела взгляд и посмотрела на руины вдали.

Элла осталась сидеть рядом, не отпуская её локоть до последнего. Лина не высвобождалась. Только чуть развернула кисть, чтобы их пальцы легли рядом на холодном камне — не сцепленные, не нежные, просто близкие. Как у тех, кто знает: дальше может быть хуже.

— Выходим, — сказала Лина. — Если, конечно, кто-то уже наговорился. Или нет?

Нестор не ответил, только обиженно шмыгнул носом.