До и после Калинова моста (Инктобер-2026) (джен)

До Моста (и непосредственно до встречи Косохлёст с Ярром и Марой)

Комья земли и мелкие камешки летят ей вслед. Вместе с обидными словами:

— Иди прислуживать в кабак, девчонка!

Шпана. Гильдия трубочистов, тоже мне. Но “девчонка” здесь — худшее оскорбление! Худшая доля… Никто не берёт девчонок в трубочисты, хотя она, гибкая, сильная, выносливая будто создана для этого. На ближайшие пару лет так точно, а дальше, может, и солнечные часы на площади встанут.

Косохлёст пинает мелкий мусор, идя привычной подворотней. Часы-то, может, и встанут, да сюда ей путь заказан. Каждый уличный шестилетка ткнёт в неё пальцем и насмешливо выплюнет: “Девчонка!" А значит, нужно быть гибче. Пойти на опасную, воровскую северную сторону города N. И никому, никому, никомушеньки не говорить, что она не парень. И прийти надо не с пустыми руками.

Косохлёст, прищурившись, глядит на ажурные решётки богатого дома. Наверняка здесь есть чем поживиться. Из тех безделушек, которые покрываются пылью в богатых гостиных, а ей могут обеспечить пропитание на несколько месяцев вперёд или послужить пропуском в подпольный мир города.

Она залезает в разлапистый куст, чтобы дождаться ночи. Хочешь на теневую сторону — учись зорко видеть, когда все добропорядочные жители города уже сладко спят. Косохлёст не обращает внимания на обиженное бурчание пустого желудка. Ничего, скоро будет есть от отвала. Лишь бы в трубе не застрять — она тихо хрюкает от смеха, представив себе эту картину.

Ночь будто испытывает её терпение — опускается неохотно, и небо так долго и светло тлеет невидимым закатом. Косохлёст ждёт, обкусывает ногти и ломает мешающие ветки — тоже вёрткие и гибкие.

Но наконец — темнота. Колышутся зыбкие тени. Косохлёст — одна из них. Сильный хват цепких пальцев — она почти перелетает через решётку. И потом по плющу наверх. Городская ночь светла от фонарей, но в трубе под дымником она настоящая. Ни разу Косохлёст не спускалась в такую темень. Но не страшно — азартно до щекотки.

Старый, уже слегка ржавый нож-бабочка ей вместо друга и брата. Она срезает проволоку наружного дымника, обвязывает верёвку вокруг трубы и натягивает на нос и рот тряпицу. Косохлёст уже бывала в этой трубе — и оставила вьюшку в дымоходе приоткрытой. Знала ведь, что по-хорошему не получится… Она опускает ноги в зев трубы, локти и колени — враспор.

И дальше — словно сон. Тьма и спуск, спёртое дыхание сквозь тряпку и полуприкрытые от сажи ресницы.

Внизу — чугунная решётка такого же узора, как и забор. И снова явь. Неистово стучит сердце — от тяжёлого, сковавшего мускулы спуска, от волнения.

Гостиная. Несколько столов. И — слава богам! — кто-то не бережёт вещи. Веер, серебряный портсигар, карманные часы… Всё это можно сбыть не за дёшево — или предъявить как доказательства, что она может. Серебряный колокольчик для прислуги… Нет, она не так глупа, чтобы шуметь. Кружевной платочек… Бесполезно, но почему-то хочется взять.

Она считает дыхания, чтобы знать, сколько провела здесь времени. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать! И она снова в трубе. Горят мышцы, горят глаза, горят лёгкие, горят колени и локти, когда Косохлёст выжимает из себя всё до предела. Но она снова видит такое светлое ночное небо с самоцветами звёзд! И приятно оттягивают карманы краденые ценности. Косохлёст дышит полной грудью. Она на вершине мира сейчас. И с тихим смехом вытирает жирное от сажи лицо белым кружевным платочком.

— За всё десять монет серебром, девчонка, — слюнявя палец, говорит ей скупщик.

— Протри глаза, обалдуй, какая я те девчонка?! По шее давно не получал?! — Она выпячивает подбородок и старается говорить ниже. Нарочно не стёрла с лица сажу полностью, хотя платок почернел, как руки. А волосы она давно обкорнала.

— Ладно, бес с тобой, — уже не так уверенно тянет тот.

— Ты посмотри на монограмму на часах! — наседает она. — И доложи там этому, Долговязому, что серебришко — это так, для разгону. Дальше будет золото. Если он, конечно, со мной подружится. — Она задирает рукав и показывает небольшую, но крепкую жилу.

— Ладно уж, посмотрим на тебя ещё… Мальчик, — с сомнением цедит этот прихвостень.

— Меня зовут Косохлёст, — гордо называется она. — И я покорю любую трубу, проникну в любой богатый дом за… половину доли.

— Да ты вконец обнаглел! — Скупщик обхватывает толстые щёки руками. — Десятая часть и точка.

— Третья.

— Покажешь себя, и поговорим!

— Говори дом!

— Да дом-то на вид не хоромы, — усмехается тот. — Маленький, деревянный, на краю леса.

— Да что там может быть! — фыркает она с пренебрежением.

— Говорят, сапфиры. — Скупщик значительно вскидывает белёсые брови.

— Сапфиры?.. — Сердце ёкает, и пальцы сжимают в кармане пуговицу.

— Проверишь. И учти, за домом следят. Не залезешь и не присвоишь всё сам.

— Ладно, не дурак… Считай, что они уже у тебя в лапищах.

— Эй, ты куда? Забери свои двадцать монет.

— Двадцать?

— Ну ты же не девчонка?

— Ясен красен. Показать?

— Ладно уж. И чтоб сегодня уж то дело, слышишь?

— Не боись! А хорошо не быть девчонкой, а?..

Она, едва сдерживая нервический смех, хватает свой первый чёрный заработок и бежит, бежит, бежит отсюда…

Чтобы вскоре без сожаления ссыпать сапфиры в жадные лапы. И уйти туда, где можно не быть сильной, вёрткой, изворотливой. Не быть гибкой.

Где её принимают — девчонкой. Сестрой и, если немного помечтать, чуть-чуть дочерью.