Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Гермиона Грейнджер.

Понедельник, третье ноября, начался для меня с резкого запаха бадьяновой настойки, которую мадам Помфри напоследок заставила выпить. Колдомедичка провела палочкой вдоль моего позвоночника, удовлетворённо хмыкнула и кивнула на дверь — свободна. И с этого мгновения маска Гермионы Грейнджер снова становилась моей единственной кожей, снять которую я не могла себе позволить ни на секунду.

Падма ждала прямо у порога. На её груди, поблёскивая в утреннем полумраке, находился золотой волк — и я невольно отметила, с какой гордостью она его носит, будто не значок, а орден за храбрость. Подруга заговорщически подмигнула и сунула мне в руки мою школьную сумку, оказавшуюся непривычно тяжёлой: пока я валялась в Больничном Крыле, она тайком пробралась в мою комнату в башне и собрала всё для учёбы, избавив меня от беготни по этажам. Мелочь. Но от этой мелочи где-то под рёбрами стало тепло — так, как не должно быть тепло Леди Хаоса, привыкшей считать людей фигурами на доске.

Наше появление в Большом зале растеклось по столам глухим, нарастающим гулом. Первокурсники вытягивали шеи, а старшие провожали нас такими долгими, вязкими взглядами, словно мы шли между рядами с динамитом с зажжёнными фитилями в руках. Седрик Диггори за столом Хаффлпаффа тепло улыбнулся и приподнял кубок, ненавязчиво качнув приколотым к жёлтому шёлку золотым волком. Перси Уизли на другом конце зала сидел прямой, как флагшток, и его орден горел на груди ярче старостского значка — мальчик носил мою надежду напоказ, и это было именно то, чего я хотела. За преподавательским столом царила тишина. Снейп смотрел в тарелку, не поднимая головы. Макгонагалл поджала губы так, что они превратились в одну бледную линию. А Дамблдор — Дамблдор улыбался. Я улыбнулась в ответ и уважительно кивнула.

— Падма, подожди минутку, — я повернула в сторону гриффиндорского стола.

Гриффиндорский стол затих. Перси посмотрел в мою сторону и будто бы выпрямился еще больше. Гарри с Роном сидели напротив Невилла, который смотрел в тарелку невидящим взглядом.

Я положила перед ним золотого волка.

Он вздрогнул, обернулся. Посмотрел на значок. Потом — на меня. Взгляд был мутный и далёкий.

— Это что? — спросил он.

— Это знак, Невилл.

— Знак?

— Знак того, что ты не один. — Я говорила негромко, но в тишине слова слышали все за гриффиндорским столом. — Если посмотришь вокруг — увидишь ещё людей с такими же знаками. Не все они приятны. Не все носят его потому, что верят в справедливость. Но среди нас есть те, кто протянет тебе руку, если тебе станет одиноко или понадобится помощь. Помни об этом.

Я развернулась и пошла обратно.

Перси опустил глаза к тарелке. Пальцы его на вилке сжались. Он, может быть, впервые задумался, что значит носить этот значок.

Падма ждала меня у нашего стола. Она ничего не сказала. Просто взяла меня под руку — и мы пошли дальше.

Едва я опустилась на скамью и потянулась к чёрному кофе, воздух над столом рассекло крыло обычной серой школьной сипухи, каких в Хогвартсе сотни, неотличимой от разносчиц утренней почты. Она уронила передо мной ничем не примечательный свёрток в простой коричневой бумаге и тут же улетела, не задержавшись ни на миг. Ни печати снаружи, ни вензеля, ни намёка на отправителя — для всего зала это была рядовая посылка из дома.

И только я, развязав бечёвку и открыв крышку, увидела на дне шкатулки фамильный оттиск Малфоев — крохотный, вдавленный в дерево, так, чтобы его не разглядел никто, кроме того, кто откроет. Люциус был слишком умён, чтобы кричать о своей верности на весь замок. Он шептал её — мне одной.

В бархатных ложементах ровным строем лежали двенадцать чернильниц из матового, иссиня-чёрного драконьего стекла и ровно двенадцать перьев с тонким золотым напылением. Тот самый прейскурант, что я вчера назвала перепуганному Крэббу. Скрытый Патрон платил точно, полно и в срок.

Я по-детски радостно округлила глаза — обычная девчонка, получившая гостинец, — захлопнула шкатулку и убрала в сумку. А потом, будто невзначай, скользнула взглядом по слизеринскому столу и нашла того, кто был мне нужен. Теодора Нотта. Сын старого Рыцаря Вальпургии сидел, вцепившись в край стола, и смотрел на исчезающий в моей сумке свёрток с выражением тихого отчаяния. Мне только это и требовалось прочесть на его лице. Он всё понял. Он уже бежал в мыслях к отцу с новостью: Малфои строят с Обретённой Темной Леди тайный договор за спиной у всего Внутреннего круга. Раскол, посеянный одной шкатулкой, дал первый росток. Я отвернулась и спрятала довольную улыбку в чашке.

* * *

Настоящий кошмар ждал меня через полчаса.

Класс профессора Макгонагалл встретил нас запахом мела и той особой тишиной, в которой даже скрип скамьи кажется дерзостью. Первокурсники рассаживались, шурша сумками: нам предстояла обычная практика. И всё было бы обыденно — если бы, положив перед собой палочку, я не потянулась привычно к изнанке мира.

Так я делала всю свою прежнюю жизнь здесь. Прикрыть глаза, скользнуть за подкладку реальности, увидеть предмет не глазами, а Логрусом — как дрожащую сетку связей, которую можно подхватить и осторожно сместить в нужное Отражение. Без слов. Без унизительной латыни из детских учебников.

Я потянулась — и увидела пустоту.

Логруса не было. Там, где ветвилось и дышало живое кольцо Хаоса, зияла мёртвая тишина. Белое пламя Порядка, которое Ринальдо влил в мои каналы, чтобы спасти это тело, не растворилось, как я надеялась, — оно прижилось и легло на мою тьму. Запечатало. Я шарила в собственном разуме, как слепец в пустом доме, и не находила ничего — ни искры, ни отклика, ни тонкой ниточки, за которую можно потянуть.

Капкан захлопнулся. Леди Хаоса в теле двенадцатилетней девчонки осталась без своего оружия. Чтобы теперь сотворить простейший фокус, я была обязана — как любой здешний мальчишка с деревяшкой в кулаке — махать рукой по правильной дуге, следить за кистью и цедить латынь по слогам.

Я открыла глаза. На парте передо мной одиноко лежала костяная пуговица, которую я вместе со всем классом уже две недели превращала в фарфоровые напёрстки, — и я не могла сделать с ней ровным счётом ничего.

Макгонагалл шла вдоль рядов, поджав губы, скупо кивая удачам. Рядом Падма сделала короткий изящный пасс, и её пуговица с тихим шелестом обернулась напёрстком с бронзовой каёмкой. Декан удовлетворённо кивнула ей и остановилась напротив меня.

Я вскинула палочку и взмахнула — резче, чем следовало, от одного лишь отчаяния. Дерево выплюнуло короткую жалкую искру, пуговица вздрогнула, откатилась на полдюйма и осталась ровно тем, чем была. Ни цвета. Ни формы. Ни намёка на магию. Полный ноль.

Строгая бровь Макгонагалл поползла вверх, и в её глазах за стёклами очков проступило глубокое разочарование.

— Мисс Грейнджер… — сокрушённо проговорила она, качая головой. — Профессор Снейп на педсовете, как ни горько мне это признавать, оказался совершенно прав. Вы выжгли своё ядро, растратив всё на один-единственный всплеск. И теперь не в силах справиться даже с пуговицей.

Она достала из кармана простую спичку и опустила её передо мной, смахнув пуговицу в коробку.

— Мы возвращаем вас к самому началу, — отрезала она, и голос её эхом прокатился по притихшему классу. — Пока весь класс будет осваивать превращение живого в неживое, вы будете вспоминать первый урок со спичкой. Превратите эту спичку в обычную стальную иглу. И, ради Мерлина, проговаривайте латинские слова вслух и чётко — раз уж на невербальные фокусы вы больше не способны.

Я опустила голову к сухой деревяшке на парте. Маска сидела безупречно: опозоренная отличница, у которой от стыда мелко подрагивают плечи. Но внутри, под этой маской, у Леди Хаоса закипала беззвучная ярость.

Ринальдо. Призрак Лабиринта. Своим пламенем он выставил на посмешище перед всей школой, усадил ковырять спичку под сочувственными взглядами хаффлпаффцев. Я готова была придушить его — если бы только могла дотянуться хоть до искры силы. Но где-то на дне сознания лежала неудобная правда: он спас мне жизнь. И я всё ещё жива — благодаря ему.

И всё же… у этого унижения была вторая сторона. Ослепительная. Я заставила себя дышать ровно и посмотреть на спичку не глазами оскорблённого ребёнка, а глазами игрока.

Дамблдор увидит не Тёмную Леди, плетущую заговор. Не загадку, от которой мороз по коже. Он увидит вот это: жалкую первокурсницу, выжегшую себя дотла, которая теперь не может обратить спичку в иглу. Более чистого, более убедительного доказательства моей полной безопасности не смогла бы придумать и я сама. Паранойя вокруг имени Грейнджер умирала прямо здесь. А вместе с ней рождалась свобода — не триумф, которым я упивалась вчера, а кое-что куда более ценное: право быть незаметной.

Я перехватила палочку поудобнее, старательно прицелилась в спичку и громко, по-детски запинаясь, выкрикнула латинскую формулу — как последняя зубрилка в этом замке.

Игра поменялась. И, как ни странно, — в мою пользу.

* * *

В библиотеке было тихо — только шорох перьев по пергаменту да мерный стук капель за высокими готическими окнами. Мы с Падмой засели за дальним столом, у архивных стеллажей, и в последние часы так и держались — плечом к плечу, неразлучно. Со стороны это выглядело трогательной дружбой двух первокурсниц. На деле я просто не могла позволить себе остаться одной. Без Логруса я была беззащитна, как всякий здешний ребёнок, и Падма была моими глазами и ушами.

Чуть позже к нам подошёл Гарри. Он появился между стеллажами тихо, будто искал меня нарочно, и без единого слова опустился на скамью прямо напротив, положив перед собой свиток по трансфигурации. Что-то в его лице изменилось со вчерашнего дня — он выбрал сторону. Он то и дело поднимал на меня зелёные глаза поверх конспекта, словно проверяя, здесь ли я ещё, не приснилось ли ему вчерашнее доверие. На его гриффиндорском отвороте тускло горел золотой волк — он носил мой знак.

Падма подвинула ко мне свою чернильницу и вздохнула — тихо, сочувственно.

— Не переживай так из-за Макгонагалл, — шепнула она, накрыв мою ладонь своей. — Силы вернутся. Ты же гений, ты нагонишь. А спичка… ну что спичка. Все через неё прошли.

Я благодарно улыбнулась ей и промолчала. Пусть жалеет. Пусть весь замок жалеет выгоревшую заучку — это была самая надёжная броня, какую я могла на себя надеть.

Тишину расколол оглушительный металлический грохот. Высокая семикурсница с багрово-розовым взрывом волос неуклюже задела латунную вешалку у соседнего стеллажа; та качнулась, но устояла. Нимфадора Тонкс густо покраснела, волосы её на секунду стали грязно-бурыми, и она, путаясь в полах длинной мантии, направилась прямо к нам.

Она остановилась у края стола, скользнула взглядом по шкатулке, а потом её взгляд приковался к золотому волку на груди Гарри.

— Привет, малявки, — Тонкс попыталась напустить на себя взрослую небрежность, но карие глаза лихорадочно блестели от любопытства. — Слушай, Грейнджер… вся школа гудит про твоё общество. Диггори с ним ходит, Перси Уизли носит. Мне… мне такой тоже можно?

Я неторопливо опустила перо в иссиня-чёрное драконье стекло. Внутри по-прежнему стояла тишина — пламя Ринальдо держало Логрус на замке, и любая попытка дотянуться до Тени отзывалась лишь тупой болью. Но для этой семикурсницы я оставалась безобидной Гермионой Грейнджер.

— Разумеется, мисс Тонкс, — я заговорила тихим шёпотом заучки. — Вступительный взнос — два сикля. Но наше общество — это не дорогая побрякушка на мантию. Это обязанность помогать домовикам. Насильно освободить их мы не можем, но облегчить их жизнь мы должны. И есть одно важное условие: если где-то — в Британии — появится свободный эльф, которого выгнали прежние хозяева, член нашего общества обязан взять его в дом, чтобы его магия не иссякла. Вы согласны на такое?

Тонкс удивлённо моргнула, и волосы её на миг налились сочным лавандовым.

— Пристроить свободного эльфа? Ну… папа давно говорит, что маме тяжело одной управляться с домом в Лондоне. Возьмём, если появится. Держи два сикля.

Серебро звякнуло о пергамент. Я достала из сумки один из оставшихся орденов и вложила ей в ладонь. Тонкс приняла золотого волка бережно, заворожённо разглядывая эльфа из эмали.

— Скажите, мисс Тонкс, — я подпёрла подбородок ладонью, глядя на неё простодушным взглядом двенадцатилетки. — А о чём вы мечтаете? Кем хотите стать после школы?

— Аврором, — гордость мелькнула на её юном лице, и она расправила плечи. — Готовлюсь к отбору в аврорат. Хочу ловить тёмных магов.

— Достойная мечта, — вежливо кивнула я. — Ваша мама ведь из древнего Рода Блэк?

— Да, — Тонкс помрачнела. — Только её выжгли с гобелена за брак с папой, Тедом Тонксом. Для них мы — не семья. Мы — ошибка, которую они вычеркнули.

— И всё же в вас в полной мере проснулся их редчайший родовой дар — метаморфизм, — сказала я вкрадчивым шёпотом.

— Это… это родовой дар Блэков? — Тонкс потрясённо округлила глаза, и нос её на долю секунды сам собой удлинился, а потом вернулся в норму.

— Так пишут в старых книгах, — я простодушно пожала плечами. — А я очень люблю читать.

— И… что там ещё пишут? — она подалась вперёд, упершись руками в стол. — Расскажи, я, честно, не мастак копаться в пыльных архивах.

— Пишут, что дикие родовые дары у детей нужно вовремя стабилизировать — представить ребёнка Родовому Алтарю, — проговорила я, уводя разговор в нужную сторону. — Вашу маму изгнали, так что вам это сейчас недоступно. А единственный живой мужчина, прямой Наследник Блэков, отбывает пожизненное в Азкабане.

— Дядя Сириус… — со свистом выдохнула Тонкс, и лицо её побледнело. — Мама иногда вспоминала его на кухне. Но он же был Пожирателем, Гермиона. Предал Поттеров. Сидит заслуженно. Закон суров.

Я едва заметно усмехнулась краем губ, ловя её горящий праведностью взгляд.

— Хм. Вы ведь будущий аврор, мисс Тонкс. Значит, знаете, как устроено правосудие Магической Британии?

— Конечно знаю, — обиженно буркнула она. — Дважды была на практике в Аврорате. Всё происходит строго по решениям Визенгамота.

— Тогда вы прекрасно понимаете: чтобы посадить человека в Азкабан пожизненно, его сперва должен приговорить Высший Суд. Под председательством Верховного чародея. С присяжными, протоколом и зафиксированным приговором.

— Верно, Грейнджер, — Тонкс уверенно кивнула. — Без суда к дементорам никого не отправляют. Это закон.

— Так вот, — громко прошептала я. — Суда над Сириусом Блэком в восемьдесят первом не было.

Тонкс застыла. Розовые волосы её в один миг стали мертвенно-белыми, челюсть дёрнулась. Напротив замер Гарри — перо повисло в его руке, а зрачки за стёклами очков сузились.

— К-как это — не было? — выдавила Тонкс. — Так не бывает!

— Знаю, что не бывает. Но это факт, — я спокойно указала кончиком палочки на дальние стеллажи. — Я перерыла все газетные подшивки за конец восемьдесят первого. Там одна сухая заметка: поймали на улице, объявили пособником Того-Кого-Нельзя-Называть, из-за него погибли Поттеры и тринадцать маглов. И всё. Ни протокола заседания, ни приговора Визенгамота. Единственного Наследника древнего Рода просто отправили в Азкабан — без суда, без следствия, без права защиты. Вон в том шкафу, на нижней полке, лежит полная подшивка «Пророка» за те месяцы. Идите и поищите протокол сами, будущий аврор. Если закон для вас и вправду хоть что-то значит.

Тонкс медленно, на негнущихся ногах отступила. В её глазах горело парализующее замешательство человека, у которого только что раскололся весь фундамент веры. Она стиснула в кулаке золотого волка, развернулась и деревянным шагом побрела к архивным шкафам.

Я вернулась было к спичке — но Гарри медленно отложил перо. Он смотрел не на меня, а сквозь стол, куда-то в одну точку, и голос его прозвучал глухо:

— Гермиона. Кто такой этот Сириус? Тот, который… предал моих родителей.

Я подняла на него глаза и ответила тихо:

— Их лучший друг, Гарри. Самый близкий. Я видела старые снимки в архивах — свадьба твоих родителей, их компания. На всех фотографиях они втроём: твой отец, твоя мама и он. Всегда рядом.

Гарри поморщился, будто слова задели что-то под кожей. Он потёр лоб костяшками пальцев, помолчал, а потом произнёс совсем тихо — так, что услышала только я:

— Мне иногда снятся сны. Дурацкие. Будто я совсем маленький, и меня катает на спине огромный чёрный пёс. Лохматый такой, тёплый. И я хохочу и зову его… — он запнулся, словно имя далось ему с трудом. — Зову его Сири. Каждый раз просыпаюсь — и не могу понять, откуда это. Мне же не с кем было… у Дурслей не было никакой собаки.

Я не ответила. Только осторожно, под столом, сжала руку Падмы.

Первая мина под правосудие Альбуса Дамблдора была заложена. И заложил её, сам того не зная, будущий офицер его же Аврората.

* * *

Едва я переступила порог, дубовая дверь за моей спиной захлопнулась сама собой — так резко, что пламя свечей на стенах пригнулось. Снейп уже стоял посреди кабинета с поднятой палочкой, и по каменной кладке подземелья одна за другой поползли сизые искрящиеся ленты: запирающие чары, сигнальные плетения, купол тишины, полог против невидимок. Он вплетал их лихорадочно, слой за слоем, будто заколачивал крышку гроба изнутри, — так, как не запирают кабинет от студента, а прячут государственную измену.

Я стояла у порога и впервые за всё время, прожитое здесь, не понимала, что происходит вокруг.

Раньше я читала чужую магию, как открытую книгу. Видела, как под заклинанием перекраивается молекулярная вязь пространства, как затягиваются и вновь расходятся швы реальности. Теперь, с Логрусом, замурованным белым пламенем, я не видела ничего. Только красивые слепые сполохи цветного света — то, что увидел бы на моём месте любой здешний одиннадцатилетний ребёнок. И эта слепота пугала меня сильнее, чем утренний позор со спичкой. Хищник, ослепший посреди чужой, враждебной чащи, — вот кем я была в эту минуту, и мне это совсем не нравилось.

Снейп закончил, переводя дыхание, и обернулся. Его лицо было бледным и неподвижным, как высеченная маска, но в тёмных глазах метался лихорадочный огонь. Он шагнул ко мне вплотную и навис сверху грозовой тучей.

— Что это было, мисс Грейнджер? — выговорил он на самой грани слышимости.

— В каком смысле, профессор? — я опустила взгляд к пуговицам его мантии и удержала Маску прилежной девочки безупречно ровно.

— В самом прямом. Вся эта история с троллем.

— Я услышала в зале, что в подземельях тролль, — я простодушно пожала плечами. — И спустилась посмотреть. Мне стало любопытно взглянуть на живую тварь.

— Посмотрели? — он ядовито прищурился.

— Посмотрела.

— И как?

Я выдержала паузу, неторопливо обводя взглядом зашторенные, залитые магическим сумраком углы лаборатории.

— Вы уверены, профессор, что нас не слышит ни одна живая душа? И что здесь нет никого под невидимостью?

— Уверен, — отрезал он, и костяшки его пальцев на палочке побелели. — Говорите.

— Хорошо, — я выдохнула и сказала тихо, почти шёпотом. — Это был огромный тролль. Мне пришлось изрядно повозиться, прежде чем я смогла его окончательно упокоить.

Чёрная мантия грозно зашуршала — Снейп качнулся вперёд.

— Мы с Флитвиком нашли в коридоре останки мелкого недоростка. Самого заурядного тролля.

— Его пришлось создать, — я разглядывала носки собственных туфель. — Нужно было предъявить администрации хоть какое-то тело.

— То есть вы утверждаете, что тот, маленький, — трансфигурация? — в его голосе прорезалось невольное изумление.

— Что-то в этом роде. Точнее сказать не могу. Это не моя тайна.

— И отчего же ваша поделка до сих пор держит форму? — он наклонился ниже, и я почувствовала на лице его дыхание, пахнущее полынью и остывшим чаем. — Трансфигурация существа такого размера должна была развеяться за пару часов. А прошло больше двух суток.

— Мне всегда удавалось делать свою работу вечной. Превращать в константу.

Он всматривался в моё лицо долго, жадно, всей своей отточенной за годы легилименцией, — и раз за разом соскальзывал с глухой ментальной стены, которую я держала так же легко, как дышала. Наконец он отвернулся и медленно отошёл к столу, тяжело опираясь на него ладонями.

— Пусть так. Вы не хотите говорить всю правду — это ваше право, — глухо бросил он в столешницу. — Вы бесследно спрятали тушу гиганта, но оставили в коридоре его кровь. А её там было слишком много, Леди. Целый бассейн чёрной липкой жижи, которая въедалась в базальт, как кислота. Мне пришлось на педсовете сочинять для Дамблдора несусветный бред про тварь, увеличенную артефактом. Но меня мучает другое. Как вы вообще узнали про тролля? Вы покинули зал задолго до того, как Квиррелл вбежал с воплями о прорыве защиты.

— Вышла прогуляться перед десертом.

— И случайно забрели на пятый подземный уровень, в заброшенные коридоры, — он усмехнулся криво, ядовито. — Довольно, Грейнджер. Ваша ложь для школы была бы хороша, не спорю. Но здесь и сейчас пора сказать хотя бы часть правды. Потому что это был не тролль.

Я медленно подняла на него глаза.

И вот здесь, в этой запертой семью печатями комнате, где за меня не могла зацепить легилименция директора, я приняла решение. Держать этого человека на одной голой лжи было расточительно и опасно — ложь рано или поздно рассыхается и трескается. А вот правда, отмеренная точной, выверенной дозой, связывает крепче любого Непреложного обета. Пора было бросить ему кость. Настоящую. Такую, чтобы он схватил её и уже не смог выплюнуть.

— Хорошо, — я выдохнула. — Но прежде чем я скажу дальше, мне нужно, чтобы вы дали клятву.

Снейп медленно выпрямился. В его тёмных глазах мелькнуло что-то — не страх, не гнев. Скорее холодное, профессиональное любопытство.

— Какую ещё клятву? — спросил он, и голос его стал ещё тише.

— Клятву Магии о неразглашении. Всё, что прозвучит в этой комнате, останется в этой комнате.

Снейп долго смотрел на меня. Свечи на стенах тихо потрескивали, отбрасывая на его бледное лицо длинные тени.

— Вы требуете клятву у меня? — переспросил он наконец.

— Да, — я кивнула. — И у вас есть полное право отказаться.

Он усмехнулся — криво, ядовито, как умел только он.

— Если я откажусь, вы ничего не скажете.

— Скажу, — я пожала плечами. — Но не всё.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и в его голосе не было ни тепла, ни холода — только ровная, взвешенная решимость. — Я согласен.

Он вытянул правую руку — бледную, с длинными пальцами. Я перехватила её своей — маленькой, детской, холодной.

— Всё, что я скажу вам сейчас, профессор, останется между нами. Вы не сможете передать это никому — ни Дамблдору, ни своим коллегам, ни даже собственным мыслям в письменном виде. Это клятва Магии. Всё, что прозвучит здесь, останется здесь, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.

— Всё, что прозвучит здесь, останется здесь, — повторил он.

Тонкая серебряная нить вспыхнула между нашими запястьями, вплетаясь в кожу. Снейп вздрогнул — едва заметно, но я почувствовала дрожь его пальцев. Нить погасла, впиталась, исчезла.

Он отнял руку. Впервые за всё время, что я его знала, он выглядел не как профессор и не как декан Слизерина — просто как человек, который только что согласился выслушать что-то, от чего ему, возможно, будет очень трудно жить дальше.

— Теперь говорите, — сказал он тихо. — Я слушаю.

— Вы правы, профессор, — тихо сказала я, и в моём детском голосе прорезалась иная, взрослая, размашисто-певучая нота — интонация того, кто говорит с высоты прожитых эпох. — Это был не тролль. Это была голодная тварь из Бездны.

Он сглотнул. Кадык дёрнулся под жёстким воротником.

— Откуда… откуда маглорождённая девочка может знать, как выглядит тварь из Бездны?

— Я там была, профессор. Я недавно вспомнила свою прошлую жизнь.

Снейп не ответил. Вчера он собственными руками отмывал камень от чёрной кислоты, разъедавшей вечный базальт Хогвартса. Он знал — всем своим существом, — что я не лгу. И именно это знание было ему невыносимо.

— Что вы знаете о теории множественности миров, профессор? — спокойно спросила я, глядя ему в лицо.

— Это... магловский термин? — Снейп сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Я читал... в научных журналах Королевского общества. Параллельные реальности. Разветвления вероятности. Но это теория. Недоказуемая спекуляция.

— В моём мире она была доказана, — тихо сказала я. — Доказана математически, магически и физически. Миров много, профессор. Вы здесь, в Отделе Тайн, в Хогвартсе, думаете, что знаете о магии всё. Но на самом деле вы знаете пугающе мало. Ваша магия — это осколок. Усечённая, выхолощенная версия того, что было в моем мире.

Снейп молчал. Он не отрицал. Он просто стоял — бледный, с остановившимся дыханием, — и смотрел на меня так, будто я только что открыла перед ним дверь, за которой лежал весь космос.

— Вы... вы можете это доказать? — выдавил он наконец.

— Вы сами уже видели доказательства, профессор, — я усмехнулась одним уголком губ. — Та самая спичка, которую я превратила в иглу на первом уроке. Я видела, как Макгонагалл пыталась вернуть её обратно — и у неё ничего не вышло. Взрывы на уроках Зельеварения, когда я пыталась улучшить дешёвые ингредиенты. Моя сила не терпит несовершенства. А здешняя магия, видимо, не терпит моей силы. И, наконец, тролль. Тварь из Бездны. Вы видели её кровь, въедающуюся в базальт. Эта тварь из моего мира. Лет через десять я убила бы её даже не напрягаясь.

Он не ответил сразу. Медленно, будто через силу, опустился на стул — так садятся, когда ноги больше не держат. Его пальцы сжимали подлокотники, костяшки побелели.

— Если бы я сам не видел эту кровь, — глухо проговорил он, — я бы решил, что вы сошли с ума. Или что вы — самая опасная тёмная ведьма, которую я встречал за всю жизнь. Но я видел. И я не могу... не могу это отрицать.

Я ждала. Давала ему время переварить. Он сидел, уронив голову в ладони, тёр виски пальцами — старый жест человека, который пытается остановить мигрень реальности.

— Ваша магия, — наконец выдавил он, поднимая на меня лицо, — магия того мира... она работает здесь?

— Частично, — я грустно посмотрела на виноградную палочку в своей руке. — Возможно, из-за ограничений детского тела. Возможно, из-за законов этого мира — здесь другая вязь пространства, другие правила. Но кое-что работает. Константная трансфигурация. Видение молекулярной структуры материи. До недавнего времени я могла видеть всё — каждую нить магии, каждый шов реальности. Теперь... — я замолчала, сжав кулаки. — Теперь моё ядро выжжено. И я ослепла, профессор. Впервые за жизнь я не понимаю, что происходит вокруг меня.

Он вздрогнул, услышав в моём голосе то, что я не планировала показывать, — страх. Настоящий, живой. Страх игрока, которому отрезали руки.

— Что произошло с вашим ядром? — тихо спросил он.

— Оно было сожжено, — просто ответила я. — Намеренно. Чтобы спасти мне жизнь. Это... длинная история, и не моя тайна. Но результат вы видите сами: я откатилась до спички. До первого курса. До нуля.

Снейп долго молчал. Потом медленно поднялся, подошёл к столу, взял склянку с чем-то янтарным и плеснул себе в бокал. Выпил залпом, не предложив мне. Это был жест человека, который только что узнал, что мир больше, чем он думал, — и пытается удержать равновесие.

— Хорошо, — сказал он наконец, поворачиваясь ко мне. Голос его был ровным, но в глазах горел профессиональный, почти фанатичный интерес мастера, который только что увидел новую науку. — Допустим, я вам верю. Допустим, вы — колдунья из другого мира, застрявшая в теле одиннадцатилетней девочки, с выжженным ядром и обрывками чужой магии. Тогда у меня к вам вопрос, мисс Грейнджер. Что вы собираетесь делать дальше?

Я посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

— Выживать, профессор. Учиться заново. И вернуть то, что потеряла.

— А тролль? — Снейп прищурился. — Маленький тролль, которого вы оставили в коридоре для администрации. Если Дамблдор попробует отменить трансфигурацию...

— У него не выйдет, — спокойно отрезала я. — Я постаралась. Это константа. Пока жив этот мир, труп останется таким, каким я его сделала.

Снейп долго смотрел на меня, и в его взгляде медленно проступало что-то новое — не страх, не недоверие. Уважение. Осторожное, настороженное, но настоящее.

— Дамблдор — очень сильный волшебник, Леди, — сказал он тихо. — Среди волшебников ходят слухи, что в его руках находится Старшая палочка.

Я нахмурилась.

— Что это такое?

Снейп едва заметно усмехнулся — кажется, впервые за весь разговор он поймал меня на незнании.

— Вы выросли в магловском мире и, разумеется, не читали «Сказки барда Бидля». Возьмите на днях в библиотеке и ознакомьтесь подробно. Если вкратце — это легендарный Дар Смерти одному из братьев Певерелл. Оружие, которое невозможно победить в прямом бою.

Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то — нерешительность, которую он тут же задавил.

— И у меня есть основания полагать, что слухи не лгут. Вы упомянули спичку. Макгонагалл не смогла вернуть её обратно. Она принесла иглу директору, и только Дамблдор сумел растрансфигурировать её назад.

Я замерла. Внутри разума защёлкнулся очередной замок. Дар Смерти. Высший, первородный артефакт Порядка или Лабиринта, способный ломать константы этой Тени. Настоящий Спикард или Веревиндл — в руках старика.

— Вот как, — медленно проговорила я. — Интересно. Значит, в этот мир занесло осколок настоящей Силы — что-то из больших миров. Артефакт, способный ломать локальные законы. Вот почему Дамблдор сумел вернуть мою иглу.

Снейп смотрел на меня молча. Он не спрашивал, что за «осколок» и что за «большие миры». Но я видела — он запомнил. И, возможно, впервые задумался, что я знаю нечто такое, чего не знает даже Дамблдор.

— Как вы считаете, кто мог впустить эту тварь в замок? — спросил он вдруг, и его палочка в руке едва заметно дрогнула.

Я молчала несколько секунд, медленно разглядывая узор древесных волокон на его столе, а затем ровно, без единой детской интонации произнесла:

— Тот, кто владеет артефактом Силы, профессор. Не просто мощной палочкой — артефактом, который способен ломать границы между мирами.

Зельевар нахмурился, и его чёрная мантия грозно зашуршала в полумраке:

— Вы говорите загадками, Грейнджер.

Я подняла голову, в упор взглянув в его тёмные глаза:

— Вы только что сами сказали. Дар Смерти. Артефакт такого уровня не может быть просто оружием. Он ломает границы. А значит — может открыть проход и в Бездну.

Профессор стремительно побледнел, его кадык судорожно дёрнулся под воротником, а пальцы побелели на рукояти.

— Бузинная палочка... — выдохнул он, и в этом шёпоте не было ни гнева, ни яда. Только ужас. — Вы... вы не можете серьёзно...

Он осёкся. Повисла тяжёлая, звенящая тишина.

Я сухо кивнула, отмечая его реакцию:

— Она может быть ключом. Ключом к Бездне.

Снейп лихорадочно качнул головой, уходя в глухое отрицание:

— Нет. Дамблдор не стал бы... Он защищает Хогвартс, Леди. Он не впустил бы тварь, которая может покалечить или убить учеников.

— Возможно, — тихо, отозвалась я, чуть сузив глаза. — Или он не знал, что палочка сама может открыть проход из-за всплеска магии. Или знал, но считал, что полностью контролирует ситуацию. Или... — я намеренно выдержала паузу, опуская шёпот до свиста. — Или он проверял меня. Осознанно впустил тварь на нижние уровни, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Чтобы понять, кто я такая на самом деле.

Зельевар всматривался в моё бледное лицо так долго, словно пытался прожечь взглядом мой окклюментный щит.

— Вы параноик, Грейнджер, — наконец хрипло выговорил он, отступая на шаг.

Я усмехнулась самым краем губ, и в этой усмешке не было ни капли детской радости:

— В моём прежнем мире параноики жили значительно дольше, профессор.

Профессор тяжело вздохнул, потирая пальцами переносицу, и его привычная язвительная уверенность дала трещину:

— Допустим. Допустим, Бузинная палочка действительно способна истончать и открывать проход в Бездну. Но это ещё не значит, что виноват лично директор. Может быть, кто-то другой умудрился использовать резонанс артефакта, даже не держа его в руках. Квиррелл, например — он ведёт себя подозрительно. Или в замке есть другой, скрытый артефакт.

— Да, — я согласно кивнула. — Квиррелл. Может быть, он нашёл способ обмануть следящие чары директора. Или у него есть свой артефакт Силы. Я не знаю, профессор. Я только точно знаю, что кто-то в этом замке прямо сейчас владеет Силой, которой здесь быть не должно. И это либо сам Дамблдор, либо тот, кто достаточно умён и силён, чтобы действовать прямо под носом у Дамблдора.

Снейп криво усмехнулся.

— И это не единственная проблема. Директор завтра утром должен получить из Министерства Маховик времени.

Я напряглась.

— А это что такое?

— Артефакт из Отдела тайн. Он позволяет волшебнику вернуться назад в прошлое. На пять или шесть часов.

Холод пополз по спине.

— И в этом мире можно изменить прошлое?

— В теории — можно, — ответил Снейп. — Но есть строгое ограничение: петля времени. Если ты уже знаешь, что событие произошло определённым образом, ты не можешь его изменить. Система не даст. Например, мы все сейчас знаем, что вы убили тролля. Дамблдор не может вернуться назад, задержать вас по пути в коридоре и попытаться остановить тварь до вашего прихода — хронологическая петля аннигилирует его. Но если волшебник не знает о деталях события... тогда в прошлом возможно всё.

Я запоминала каждое слово. Физика времени этой Тени была логичной — и, что важнее, уязвимой.

— Как технически происходит перемещение? — спросила я. — Человек исчезает из настоящего и появляется в прошлом?

— Да. В момент активации артефакта человек исчезает из текущего времени — как при аппарации. А затем материализуется в прошлом, в той же точке, где он был в настоящем. — Снейп качнул головой. — Но дальше — никаких мгновенных переносов обратно. Человек просто физически проживает эти открученные часы в реальном времени — старея, расходуя свои силы, пока стрелки не нагонят его настоящее.

— Это очень познавательно, профессор, — тихо сказала я. — Спасибо за информацию.

Снейп взмахнул палочкой в сторону шкафа с ингредиентами, и на столе передо мной со стуком выстроились склянки.

— Раз уж вы на Трансфигурации откатились до спички, мисс Грейнджер, — сухо произнёс он, возвращаясь в привычную маску язвительного декана, — мы на Зельях тоже начнём с самого начала. С зелья от фурункулов первого занятия. Только с этого момента вы будете подробно, посекундно рассказывать мне вслух, что именно вы делаете руками и в какой момент вливаете свою силу. Мне нужно досконально понять, где именно вы косячите со своей магией.

Он подтолкнул ко мне ступку и пакетик сушёных змеиных зубов.

— Начинайте, Грейнджер. Время пошло.

Я взяла пестик и начала работать. Мы больше не говорили — только звук трения о камень, шипение котла, тихое бормотание латыни.