Всё по плану | All According to Plan (джен)

С Лирой было что-то совсем не так.

Впрочем, «не так» — не самое верное выражение. За ним тянулись смыслы, которых Гермиона вовсе не вкладывала. Наверное, точнее было бы сказать, что в Лире было нечто необычное, нечто… подозрительное. Прежде Гермионе по большей части удавалось не обращать на это внимания: в конце концов, ей было на чём сосредоточиться, в том числе и на других странностях Лиры; поводов отвлечься хватало с избытком. Но она всё больше убеждалась, что что-то…

В том-то и дело: она не знала что. Но что-то определённо было.

Всё началось ещё в начале учебного года. Уже тогда Гермиона присматривалась к Лире куда пристальнее, чем к любой другой ученице: возвести посреди спальни барьер — отличный способ привлечь её внимание. Поэтому она заметила, что произошло, когда Лира столкнулась с боггартом.

Он превратился в луну. В полную луну, если точнее.

Это было просто… странно. Во-первых, Гермионе с трудом верилось, что Лира вообще чего-нибудь боится. Нет, не совсем так: все чего-нибудь боятся, просто представить себе испуганную Лиру никак не получалось. Тем более из-за чего-то настолько безобидного. Сама мысль была такой нелепой, что Гермиона совершенно не знала, как к ней подступиться. А тот взгляд, которым Лира окинула боггарта, — какое-то отрешённое удивление… Она даже не попыталась произнести заклинание, Люпину пришлось вмешаться самому. Поневоле задумаешься…

И дело было не только в луне, хотя та и оставалась одной из самых озадачивающих улик. Стоило принять в расчёт ещё и совершенно неправдоподобное владение магией. Ладно, допустим, Лира и впрямь училась дома у разрушителя проклятий или кого-то в этом роде, — ей всё равно было всего тринадцать. Найти сколько-нибудь определённые сведения на эту тему Гермионе не удалось: британские маги, похоже, не считали развитие магических способностей предметом, достойным изучения. Но она очень сомневалась, что способности Лиры хоть сколько-нибудь… реалистичны. Возможны — вот более подходящее слово. То есть Лира была слишком сильна, знала слишком много, слишком легко творила заклинания, порой молча и даже без палочки…

Гермиона уже заметила, что ученики и взрослые колдуют по-разному. У взрослых чувствовалась какая-то привычность, уверенность, к которой редко приближались даже те, кто готовился сдавать ЖАБА. Но Лира колдовала не как ученица. Она колдовала как взрослая. А это, судя по всему, что Гермиона знала о теории магии, попросту не имело никакого смысла. Либо Лира практиковалась в магии на много лет дольше, чем могла бы любая тринадцатилетняя девочка — разве что она начала учить и применять настоящие заклинания лет с трёх, — либо по какой-то причине её связь с собственной магией была теснее или глубже, чем у всех, кого Гермиона встретила с тех пор, как поступила в Хогвартс.

Не говоря уже о том, что сама Лира была чертовски странной. Поначалу Гермиона почти не придавала этому значения, полагая, что та просто необычайно прямолинейна и бесцеремонна. Но дело было не только в этом. Казалось, она не… При всём своём уме — Гермиона могла пересчитать по пальцам одной руки всех знакомых ровесников, способных за ней угнаться, и ещё пара пальцев осталась бы свободной, — Лира слишком часто выглядела озадаченной. Не учёбой — людьми. Она просто… не понимала людей.

Гермионе понадобилось время, чтобы это осознать, но такое объяснение слишком многое расставляло по местам. Почему Лира говорила и поступала именно так: дело было не в том, что она сознательно пренебрегала последствиями своих слов и поступков, и не в том, что нарочно провоцировала людей. Хотя порой она и это делала, но тогда обычно всё было очевидно. Нет, чаще всего Лира просто не ожидала, что кого-то обидит. Правда, когда она переступала черту, её это нисколько не волновало — взять хотя бы взрыв в чёртовой гостиной; Гермиона до сих пор не знала, зачем она это устроила. Но, похоже, Лира даже не представляла, где проходят эти границы, она просто…

По правде говоря, Гермиона всё больше убеждалась, что Лира попросту не понимает человеческих чувств. Поначалу она так не думала: ей казалось, Лира… нарочно такая, что она ведёт себя так, чтобы поддразнивать окружающих. Или же просто считает светские условности глупостью и потому сознательно их игнорирует: говорит и делает что хочет, не заботясь о чужом мнении. (Гермиона могла признать, что в основном с этим согласна, просто ей не удавалось с такой же лёгкостью ни на кого не оглядываться.) В худшем случае она считала Лиру бездумно порывистой. Но тут было нечто большее, слишком… Слишком уж последовательно та себя вела. Будь всё дело лишь в порывах, Гермиона ожидала бы, что непредвиденные последствия собственных поступков хоть сколько-нибудь её заботят. Хотя бы последствия для неё самой! Но нет — по крайней мере, насколько Гермиона могла судить. И, казалось бы, будь это притворством, Лира порой давала бы слабину: проявляла хоть каплю сочувствия, хоть как-нибудь показывала, что понимает опасения Гермионы насчёт половины своих выходок.

Но нет, ничего подобного не было. Никогда. Лира всегда оставалась прежней: её «игра» в полную эмоциональную отстранённость от всего вокруг не давала ни единой трещины. Даже когда она веселилась или раздражалась, её реакции казались какими-то поверхностными, словно, не будь рядом зрителей, она бы и утруждаться не стала.

Гермиона почти сразу заметила, что Лире безразлично чужое мнение о ней. Теперь она начинала сомневаться, волнует ли Лиру вообще хоть что-нибудь.

Если собрать всё воедино — все странности, которые она успела отметить за время наблюдений, а с учётом путешествий во времени набралось почти пять месяцев, — вырисовывалось тревожное подозрение, от которого Гермиона больше не могла отмахнуться.

Она не могла отделаться от мысли, что Лира, возможно, не вполне человек.

Разумеется, она рассматривала и такую возможность: Лира — самая заурядная психопатка из людей, которой вдобавок довелось родиться ведьмой. Но это не объясняло ни её неправдоподобных магических способностей, ни обширности познаний. Ни одно обычное, человеческое объяснение, какое только приходило Гермионе в голову, этого не объясняло.

Но, конечно, в волшебном мире человеческими объяснениями выбор не ограничивался. И чем больше Гермиона наблюдала за Лирой Блэк, тем сильнее убеждалась: в той было что-то буквально нечеловеческое.

Не то чтобы в этом было что-то плохое. Или… по крайней мере, не обязательно. «Не человек» могло означать множество самых разных вещей, и стоило ли Гермионе вообще придавать этому значение, зависело от того, о чём именно шла речь. Некоторые разумные волшебные существа были более или менее безобидны, и тогда это ничего не меняло. Другие были…

Ну, не совсем.

На одном конце спектра находились относительно нормальные люди, чья магия — или, как в случае с оборотнями, проклятие — со временем делала их всё менее человечными. Метаморфы, например, были всего лишь ведьмами и волшебниками с исключительным даром к рефлекторной магии превращений. Как правило, они жили до нелепого долго, восстанавливая тело магией, время от времени меняя личность, возраст и даже пол, и всё больше отдалялись от человечества, пока люди вокруг них старели и умирали.

Из метаморфов могли получаться чрезвычайно опасные шпионы и преступники, но на людей они всё-таки не охотились — в смысле, ради пропитания. В конце концов, рождались они людьми, пусть обычно и переживали свои семьи на столетия, а то и, предположительно, тысячелетия. Проследить их жизненный путь было трудно, однако, по одному источнику, Перенелла Фламель считалась метаморфом; а ещё была печально известная воровка и мошенница по прозвищу леди Грейс — та была и метаморфом, и легилиментом, что Гермионе казалось уже откровенно нечестным преимуществом в жизни. Она участвовала во взломе «Гринготтса» в 1965 году, хотя после этого, по всей видимости, перестала пользоваться этой личиной. Ну и, разумеется, на родословном древе Блэков тоже нашлось несколько весьма скандально прославившихся метаморфов. Согласно одной родословной, единственный метаморф из Блэков по имени Нимфадора стал отцом более трёх дюжин детей в поколении, предшествовавшем приходу леди Кромвель к власти. (По крайней мере, Гермиона предполагала, что «стал отцом» — верное выражение: имя-то было женское, но иначе даты рождения совершенно не сходились.) Нимфадора исчезла несколько веков назад, и никто не знал, жива ли она до сих пор, но была и другая, помоложе, по имени Кассиопея, пропавшая всего несколько десятилетий назад.

Если бы Лира на самом деле оказалась Кассиопеей или даже Нимфадорой, многое встало бы на свои места. С виду ей, конечно, было тринадцать, но, будь она метаморфом, её выдающееся магическое мастерство могло бы объясняться десятилетиями или веками практики, а не какими-то несколькими годами. И её отстранённость от окружающего мира вполне могла быть следствием метаморфского… расширенного взгляда на жизнь, смерть и саму идею собственной личности. Даже полное отсутствие стыдливости и то, что она всегда хорошо выглядела, в том числе спросонья, обретали смысл, если она могла в любой момент изменить в себе что угодно. Но потом Гермионе попался источник — совершенно случайно, в учебнике по теории зельеварения, — утверждавший, что Состаривающее зелье, которым они с Лирой пользовались для поездки в Лондон, на метаморфов не действует. И если бы оно просто не действовало, Гермиона ещё могла бы убедить себя, что Лира сымитировала эффект с помощью своего дара, но текст — и ещё два источника, которые она нашла позднее, — совершенно недвусмысленно указывал: какой-то эффект зелье дать должно, только последствия будут опасными, беспорядочными, непредсказуемыми и очень, очень очевидно неправильными.

Значит, Лира не метаморф. Жаль, потому что почти бессмертный меняющий обличья человек был самым безобидным из всех вариантов, до которых Гермиона сумела додуматься. (А ещё это означало, что Лира и впрямь настолько хорошенькая, что раздражало.)

В список возможных объяснений входило также, что она оборотень, демон — или одержима демоном, — лилин, вейла, вампир (или дампир?), а то и подменыш из фейри. Любое из этих существ с большей вероятностью представляло для людей бо́льшую опасность, чем метаморф, хотя характер и степень этой опасности разнились чрезвычайно сильно. К сожалению, данных для полноценной дифференциальной диагностики у Гермионы просто не хватало.

Она была почти уверена, что Лира не вейла. Тем приписывали некую врождённую сексуальную ауру и склонность начинать сексуальные эксперименты в возрасте, который люди сочли бы пугающе ранним. Ещё они якобы почти не считались с человеческими представлениями о приличиях и терпеть не могли замкнутых пространств — это в какой-то мере подходило. Но хотя Лира и была до досады привлекательной, окружающими она, похоже, интересовалась слишком мало, чтобы быть настолько… сосредоточенной на сексе. И как бы ей ни нравилось бродить по Запретному лесу, занятия зельеварением в подземельях, судя по всему, ничуть ей не мешали. Кроме того, вейлы считались чем-то вроде помеси человека с птицей, и даже в самом человечном облике у них обычно оставались перья в волосах. Так что этот вариант отпадал.

Сведения о лилин были куда более… отрывочными. И противоречивыми. Одни источники описывали их как существ, весьма похожих на вейл, но с несколько иными психологическими особенностями. Другие, похоже, имели в виду каких-то сексуальных демонов, употребляя это название наравне со словами «инкуб» и «суккуб». Одно другому не противоречило бы, если бы не тот факт, что инкубы и суккубы считались более или менее бесплотными, кроме тех случаев, когда кормились людьми. Но и то и другое можно было исключить: либо по тем же причинам, что и вейл, либо потому, что Лира была совершенно точно осязаемой.

Вампир или дампир — это было… пожалуй, почти столь же маловероятно. И здесь, похоже, царила некоторая путаница в том, что именно означали эти два слова. Одни авторы употребляли их как синонимы, другие указывали на различия в способе возникновения этих существ или в их общественном устройстве, хотя то, какие черты кому приписывались, зависело от автора. Но почти все сходились на том, что оба вида испытывают проблемы с солнечным светом: либо он причиняет им физическую боль, либо выдаёт их истинную природу. Возможно, существовала какая-нибудь магия, позволявшая предотвратить или скрыть этот эффект, но, будь это так, Гермиона ожидала бы, что о ней станет широко известно и написано во всех книгах, особенно учитывая, что большинство найденных ею сведений о вампирах касалось исключительно способов их распознавания и уничтожения. (Людям очень не нравилось оказываться не на вершине пищевой цепочки.) А Лира никогда не пыталась избегать солнца.

Если не считать истории с лилин, исключить все разновидности демонов и вселяющихся в людей сущностей, которыми можно было бы объяснить эмоциональные слепые пятна Лиры, её странное поведение и ещё более странные магические способности, было почти невозможно. Вернее, исключить несколько десятков не составляло труда, но демонов было так много, а изучены и систематизированы они были так плохо, что Гермиона даже не могла быть уверена, нашла ли сведения обо всех подходящих разновидностях.

Она расспросила профессора Люпина о том, как распознать одержимость: даже безотносительно Лиры это казалось разумной мерой предосторожности после того, что случилось с Квирреллом и Джинни. И никаких признаков того, что тело Лиры разрушалось от контакта с демонической сущностью, не обнаружилось: большинство демонов не могли надолго вселиться в человека без того, чтобы жертва тяжело заболела, подверглась непроизвольным трансфигурациям — вроде лица на затылке Квиррелла, о котором рассказывал Гарри, — или попросту начала разрушаться на самом глубинном уровне. А одержимость разума, как у Джинни, почти всегда вызывала резкую перемену личности, головокружение, нарушение координации, спутанность сознания, истощение и провалы в памяти. Гермиона знала Лиру недостаточно долго, чтобы судить, не изменилась ли та внезапно до приезда в Хогвартс, зато могла с уверенностью сказать: Лира никогда не выглядела ни растерянной, ни измотанной, а память у неё была почти такая же хорошая, как у самой Гермионы. И Гермиона не могла припомнить, чтобы хоть раз видела, как Лира теряет равновесие. Зато видела, как та, вприпрыжку спускаясь по лестнице, обернулась поболтать с Забини и обошла все ступеньки-ловушки, даже не сбившись с шага. Так что одержимость отпадала, а вот вероятность того, что Лира сама была каким-то демоном, — нет.

Подменыш из фейри, пожалуй, подходил лучше всего, судя по описаниям поведения, которые удалось найти в библиотеке. Вот только у этой теории имелся один существенный изъян: уже несколько веков никто не слышал, чтобы фейри вступали в контакт с людьми. По-видимому, когда людей стало слишком много, они всем своим обществом переместились на план бытия, слегка рассогласованный с нашим. Единственными свидетельствами того, что они вообще ещё существовали, были рассказы вейл и гоблинов, с которыми они, похоже, всё ещё изредка общались. Но ни у гоблинов, ни у вейл не было особых причин хоть в чём-то быть честными с людьми (учитывая то, что Гермиона знала об отношениях людей с гоблинами и то, как в книгах о вейлах писали словно о животных, она бы скорее удивилась их честности), а насчёт возможной дезинформации, распространявшейся о фейри за несколько веков до их исчезновения, существовало немало догадок. В одном источнике даже предполагалось, что рассказы о встречах с фейри приукрашивали или вовсе выдумывали, беря за основу жизнь некоторых скандально известных и легендарных ведьм и волшебников, в том числе целых шести представителей Дома Блэк. Это уже просто… тьфу, да вы издеваетесь?!

Так что было очень, очень возможно, что сходство поведения и способностей Лиры с рассказами о подменышах объяснялось тем, что в основу этих рассказов легли выходки её предков, от которых она унаследовала некую разновидность фамильного безумия, а вовсе не тем, что она и вправду подменыш.

Правда, Гермиона ни разу не видела, чтобы Лира брала в руки что-нибудь железное или стальное, но и сама не могла вспомнить, когда в последний раз делала это. Все дверные ручки, краны и петли в школе были латунными, стеклянными или фарфоровыми; столовая утварь — оловянной, с чарами, не дающими свинцу попадать в еду; а пуговицы на волшебных мантиях, в том числе школьных, традиционно вырезали из кости или камня либо делали из мягких металлов вроде меди. Вероятно, запоздало сообразила она, потому, что за замком ухаживали домовые эльфы. На джинсах, которые Лира одолжила для поездки в Лондон, имелись заклёпки, но те немногие места, где они касались кожи, было бы нетрудно прикрыть с помощью трансфигурации или даже колдоскотча. А железные котлы или мешалки им пока не понадобились ни для одного зелья.

Поэтому ведущей теорией на данный момент было то, что Лира — оборотень. Отчасти потому, что проверить это было проще всего, если не считать внезапного нападения на Лиру с железкой: судя по её реакции на Инцидент с Гиппогрифом, она могла и виду не подать, даже если бы ей стало больно, зато почти наверняка разозлилась бы и поняла, что Гермиона её в чём-то подозревает.

Помимо того, что оборотни, чем дольше жили с проклятием, тем больше становились волками и тем меньше — людьми, что прекрасно согласовывалось с Лириным непониманием человеческой природы, имелась ещё пара веских доводов в пользу этой версии. Во-первых, её боггартом была луна. Чёртова полная луна. А потом, в ночь прошлого полнолуния, она исчезла. Не явилась к одиннадцати, чтобы отмотать время, и сбила им весь график возвратов: у Гермионы были планы на второй и третий круг того вечера, не говоря уже о ночной смене. А когда наконец вернулась в спальню, уже давно после рассвета, то была усталой, раздражительной и, судя по всему, ещё меньше обычного желала утруждать себя попытками вести себя, ну… по-человечески. (И, что отнюдь не случайно, объяснять своё возмутительное поведение тоже.) И, пожалуй, самое убедительное: когда в тот вечер Лира переодевалась, Гермиона заметила, что вся она покрыта порезами и царапинами. Оборотни, как известно, калечили себя, если не находили другого выхода для своей агрессии, а если бы эти порезы не были проклятыми, Лира наверняка залечила бы их за две секунды.

Эту теорию было проще всего проверить, потому что сегодня ночью снова наступало полнолуние. Если Лира оборотень, ей придётся опять найти какой-нибудь предлог для исчезновения — или просто испариться, но суть та же. Само по себе это, конечно, ещё ничего не докажет, зато если она, как обычно, придёт отматывать время, то оборотнем быть никак не может.

Хотя хорошо бы заранее знать, если она не собирается приходить, хотя бы чтобы Гермиона могла соответственно распланировать свой день. Наверное, можно просто спросить. Не о том, оборотень ли Лира, как таковом, — хотя Гермиона не сомневалась, что та спросила бы без колебаний, заподозри она, что Гермиона не человек. Просто… собирается ли она сегодня вечером прийти. Гермиона взглянула на часы. Лира должна была вот-вот вернуться в спальню.

Примерно через две секунды дверь распахнулась. — Привет, Гермиона. Готова идти?

— Э-э, вообще-то я хотела кое о чём с тобой поговорить, — начала она, слегка замявшись: ну… выяснять, к какому биологическому виду относится её соседка по комнате, в её планы уж точно никогда не входило. Сам вопрос мог звучать вполне обыденно, но задать его с невинным видом, зная, зачем спрашиваешь, было непросто.

Лира посмотрела на неё непонимающе. — Клянусь, к новой стене я никакого отношения не имею.

— Чт… Нет, я не об этом. Только сегодня утром они обнаружили, что за перегородкой Лиры каким-то образом появилась стена. Лира сделала перегородку прозрачной, чтобы проверить, ушли ли остальные третьекурсницы на завтрак, — и обнаружила за ней глухую стену, ничем не отличавшуюся от прочих стен замка. Несколько минут потыкав в неё, Лира объявила, что её, должно быть, возвели домовики, когда две недели назад чинили повреждённую башню.

Сама Гермиона подозревала, что тут не обошлось без профессора Макгонагалл. Та вызвала всех шестерых к себе в кабинет после того, как преподаватели осмотрели спальни: поводом послужило до сих пор ничем не объяснённое решение Лиры взорвать к чёрту гостиную. Макгонагалл была в ярости. Гермиона ещё никогда не видела, чтобы её губы сжимались в такую тонкую ниточку, — даже в прошлом году, когда сама напутала с Оборотным зельем и застряла на полпути между кошкой и человеком.

Лаванда со своими прихвостницами сидела с донельзя самодовольным видом, пока профессор Макгонагалл распекала Лиру за то, что в первую же неделю учёбы та солгала ей насчёт загородки. А Лира молча сносила выговор, и чем дольше он длился, тем шире становилась её ухмылка. Когда профессор наконец умолкла, чтобы перевести дух, Лира сказала: «Я не говорила, что это сделала не я. Только что предполагать такое несколько нелепо», — и профессор Макгонагалл на целых десять секунд лишилась дара речи.

Окончательно придя в себя, она влепила Лире месяц отработок — у Филча, самой с ней возиться не хотелось — и велела убрать загородку. Но тут, к немалому удивлению Гермионы, подала голос Фэй: нельзя ли её оставить, только сделать так, чтобы Лира не могла убирать её, когда вздумается? Профессор Макгонагалл спросила, все ли хотят, чтобы спальня оставалась разделённой. Все хотели: остальные не желали жить в одной комнате с Лирой, а Гермиона не желала жить с ними. Ещё несколько минут повозмущавшись таким пренебрежением к правилам Хогвартса, профессор разрешила оставить всё как есть, но лишь потому, что замок уже снабдил новую комнату отдельным выходом и уборной.

— Меня не волнует стена…

— Хм, а мне показалось, ты из-за неё злилась.

— Да, но только потому, что ты до сих пор не объяснила, зачем взорвала руническую бомбу в нашей собственной гостиной.

— Сама виновата: незачем было говорить мне, что я её взорвала, — стояла на своём Лира. Если бы не наглая ухмылка до ушей, это прозвучало бы почти искренне.

— Ты просто невыносима, ты знаешь?!

— В этом часть моего очарования. — Гермиона сердито уставилась на неё. — Так о чём ты хотела поговорить?

Гермиона вздохнула. — Ты собираешься делать оборот в одиннадцать и в семь?

— Э-э, да? А почему нет? То есть у меня тут кое-что намечается, но расписанию это помешать не должно.

— Ну, в ту ночь ты просто взяла и исчезла…

— Да брось, это было один-единственный раз, да ещё сто лет назад… И вообще, с чего бы тебе ждать до… — Тут она осеклась и расхохоталась.

— Что смешного?

«Эм, ты думаешь, что я оборотень?»

«Ну… я… Нет, не думаю, просто…»

«А почему ещё ты решила, что я не появлюсь в ночь полнолуния? Боги и Силы, как же это смешно. Ты ведь знаешь, что половина моих украшений — серебряные, да?»

Гермиона не смогла удержаться и, защищаясь, скрестила руки на груди. «С чего бы мне это знать? Насколько мне известно, это может быть бижутерия».

Сегодня в кудрях Лиры пряталось с полдюжины маленьких серебряных цветков с ярко-красными сердцевинами. Она вытащила один и протянула его Гермионе, всё ещё хихикая. «Это серебро, честно. Можешь проверить, если хочешь. Только с рубином осторожнее — он тоже настоящий».

Разумеется, так оно и было. Потому что, видимо, у Блэков денег больше, чем они когда-либо смогут потратить. Лира, как всегда, не задумываясь спускала тысячи фунтов на нелегальные книги по первому прихотливому желанию. Почему бы ей запросто не носить настоящие драгоценности в школе?

На всякий случай она всё-таки взяла цветок — вдруг Лира пыталась её обмануть, — хотя на самом деле нисколько в этом не сомневалась. Она просто ругала себя за то, что не заметила настолько очевидную вещь.

«Ничего смешного», — слегка надувшись, сказала она, хотя надеялась, что на этот раз окажется права: оборотни были опасными и по природе своей тёмными существами, но примерно в девяноста восьми процентах случаев оставались практически обычными ведьмами и волшебниками. Пока они не превращались, они не были заразны. Если Лира не оборотень, то оставалось предположить какое-нибудь демоническое существо или подменыша, а и те и другие с гораздо большей вероятностью были опасными — и даже злобными — постоянно. Многие из них охотились на людей: либо высасывали из них энергию, либо убивали ради пропитания, и…

«А по-моему, очень смешно. С чего ты вообще…?»

«Ну, тебя не было в прошлое полнолуние, а когда ты вернулась, ты была вся в порезах и царапинах. И я видела твоего боггарта!»

«Богг— Ох! Да, понятия не имею, что это было. Может, он просто запутался: его ведь только что заставляли превращаться несколько раз. А ты явно никогда не видела настоящих шрамов от укусов оборотня, если решила, что эти царапинки были… Серьёзно?»

«Ладно, да, это было глупо. Забудь, что я вообще что-то сказала. Чем ты сегодня вечером занимаешься?» — спросила она, отчаянно и совершенно очевидно пытаясь сменить тему.

Лира снова захихикала и ухмыльнулась. «Слежу за профессором Люпином. Видишь ли, я почти уверена, что он оборотень…»

«Ой, отстань».

«Ты даже не представляешь, как это смешно. Я должна рассказать Блейзу…»

«Мы возвращаемся или нет?» — огрызнулась Гермиона.

Лишь когда мир вновь обрёл вокруг них чёткость, Гермиона догадалась спросить: «А откуда тогда были все эти царапины, если не от оборотня?»

Разумеется, Лира лишь усмехнулась в ответ.

— Дай угадаю: «Тогда это уже будет не секрет».

— Угадала с первого раза! — жизнерадостно ответила эта несносная девчонка, сбрасывая мантию и распуская волосы. — А теперь прошу меня извинить: даже оборотням нужно спать.

Гермиона сердито уставилась на неё, но промолчала. Сейчас-то ей, может, и смешно, но Гермиона её раскусит. Рано или поздно.

* * *

Гарри дёрнулся — резко и болезненно, словно его ударило статическим электричеством сильнее, чем когда-либо в жизни. Несмотря на осенний холод шотландского нагорья, лицо обдало жаром. Он заставил себя отвернуться и уставился на голые ветки деревьев над головой.

Когда Лира предупреждала, что лесной народ ведёт себя совсем не так, как обычные люди, ему почему-то и в голову не пришло, что носить одежду — это тоже повадка обычных людей.

Гарри ждал этого дня с немалой тревогой. Во-первых, сегодня был Хэллоуин: последние два года примерно в это время всё начинало стремительно катиться под откос. Он понимал, что, скорее всего, ничего ужасного не случится и что первые два года в Хогвартсе у него, если разобраться, выдались весьма необычными. Но от дементоров его пробирало до самых костей, а где-то таился зловещий Сириус Блэк, и вместе они создавали стойкое ощущение опасности. Так что нет, Гарри вовсе не был уверен, что этот год окажется лучше предыдущих.

(Хотя он почти уверился, что Лира права и Блэк невиновен. Тот был аврором, сражался на стороне Света, а ещё, если верить газетам, близко дружил с его родителями. Суда над ним так и не было, а из того, что слышал Гарри, следовало, что доказательств хоть какой-нибудь его вины почти нет. Но даже если он и впрямь невиновен, остальные-то этого не знают, а значит, всё по-прежнему запросто может обернуться катастрофой.)

Беспокоило его и другое: на Хэллоуин как раз пришлась первая в этом учебном году официальная вылазка в Хогсмид. Шести- и семикурсники и так постоянно ходили в деревню, никто им не мешал, но только теперь для учеников выделили кареты, чтобы возить их туда и обратно, а несколько преподавателей оставались в деревне на случай, если младшим что-нибудь понадобится. Впрочем, от кое-кого из гриффиндорцев — в основном от Фреда и Джорджа — Гарри знал, что и ученики помладше порой наведывались в Хогсмид: преподаватели их отпускали, лишь бы было разрешение от родителей.

Гарри и раньше замечал, как мало за ними обычно присматривают: конечно, профессора следили за ними на уроках, в коридорах и за едой, но в остальное время они были по большей части предоставлены сами себе. Вот ученикам и сходило с рук всё что угодно: они протаскивали в школу запрещённые вещи, устраивали шумные вечеринки в гостиной на всю ночь, безнаказанно травили друг друга, целовались взасос в чуланах для мётел и пустующих классах — и, по слухам, не только целовались. А уж о том, что творилось в гостиной Пуффендуя, рассказывали такое, что он и половине не верил. Гермиона как-то заметила, что, судя по прочитанному ею — а читала она всегда и обо всём, — волшебное общество придерживается представлений о детстве, бытовавших до наступления современной эпохи: в их ровесниках видят не столько хрупких младенцев, которых нужно оберегать и нянчить, сколько маленьких взрослых, вполне способных по большей части позаботиться о себе.

Честно говоря, с самим Гарри никто и никогда не обращался как с хрупким младенцем, которого нужно оберегать и нянчить, так что тут ему оставалось в основном верить ей на слово. Впрочем, ничего необычного: во многом он просто верил Гермионе на слово. Он и так был рад, что ему позволяют заниматься чем хочется и не орут на него за это.

В общем, все с восторгом ждали первого в этом году общего похода в Хогсмид: большинство их однокурсников отправлялись туда впервые. И вот уже несколько недель Гарри со всех сторон только и слышал восторженные разговоры об этом. А сам пойти не мог. После того как он вспылил из-за стервозных выходок Мардж, подписи Вернона на этом чёртовом разрешении он так и не получил, а Макгонагалл отказалась сделать исключение. (Судя по тому, какой неловкий у неё был вид, Гарри решил, что дело в Блэке. Глупость какая.) Это одновременно и огорчало, и приносило облегчение. Да, ему хотелось выбраться из замка и заняться чем-нибудь обычным: сходить в деревню, подурачиться, как нормальный, чёрт возьми, мальчишка.

Но, с другой стороны, чтобы попасть в Хогсмид, пришлось бы пройти мимо дементоров у ворот. Так что всё было непросто.

Он слонялся по вестибюлю, глядя, как остальные весёлой толпой выходят к каретам, и старался не показывать, что его это задевает, когда вдруг откуда ни возьмись появилась Лира. Она сказала, что идёт в лес повидаться с девочкой из лесного народа, с которой познакомилась пару недель назад, и спросила, не хочет ли он с ней.

Тут он мог только согласиться. Честно говоря, он совершенно не представлял, чем себя занять: все, с кем он мог бы провести время, уходили из замка. При других обстоятельствах он, возможно, воспользовался бы одиночеством, чтобы сделать уроки: он уже заметил, что в учёбе от Рона больше помех, чем пользы. Но… у ссоры Гермионы с Роном и того, что у неё появились другие друзья, с которыми можно проводить время, были побочные последствия. В частности, она наотрез отказалась помогать ему с заданиями, как раньше, так что теперь ему приходилось всё делать самому. Из-за тренировок по квиддичу и Рона, который постоянно его отвлекал, всё нужно было делать заранее — иначе пришлось бы сидеть за полночь накануне сдачи. А значит, сейчас уроков у него, в общем-то, не было. Если бы не появилась Лира и не предложила ему занятие, он, наверное, так бы и… сидел где-нибудь, стараясь ни о чём не думать.

А это для него никогда добром не кончалось.

Да и вообще, даже если бы у него нашлись другие дела, он, возможно, всё равно пошёл бы с ней. Ему было любопытно узнать о лесном народе: о других волшебных расах им практически ничего не рассказывали, а уж о лесном народе, похоже, вообще никто ничего не знал. (Гарри расспросил нескольких ребят, выросших среди волшебников, но те мало что смогли сказать; даже Гермионе попадались лишь упоминания о его существовании.) Это было просто… странно, особенно если учесть, что в Запретном лесу жило целое племя, десятки человек. Хотя, кажется, большинство почему-то принимало их за оборотней. По какой-то дурацкой причине. Оборотни двадцать восемь дней в месяц остаются людьми — с чего бы им жить в лесу? Идиоты.

Всё это звучало интересно, но он пошёл бы с Лирой, даже если бы было иначе. Честно говоря, в последнее время Лира стала одним из самых дорогих ему людей на свете. Он не мог припомнить больше никого, кто с самого начала и всегда разговаривал бы с ним как с обычным парнем, а не как с никчёмным уродом, который всё портит, или каким-то волшебным Иисусом, которому предстоит то ли спасти мир, то ли опять же всё испортить. Даже Рон с Гермионой при первом знакомстве слегка опешили, а Лира вообще никак не отреагировала. (Ему даже было немного стыдно, что при знакомстве он первым делом спросил, не родственница ли она Сириусу Блэку: это казалось почти таким же дурным тоном, как спрашивать у него, тот ли он самый Гарри Поттер.)

К тому же она была добрая. Ладно, по крайней мере, к нему она была добра. Хотя нет, даже к нему она не была особенно добра. «Добрая» — не совсем подходящее слово. Она просто… Просто разговаривала с ним, вот и всё. (И рассказывала столько всего интересного, пусть он зачастую и не знал, что об этом думать.) И слушала, когда он что-нибудь рассказывал. Да, она часто считала его слова нелепыми или глупыми, но всё-таки слушала по-настоящему: нелепым или глупым ей казалось именно то, что он хотел сказать, а не то, что, по её мнению, он непременно должен был иметь в виду. Он и не замечал, как часто люди приписывают его словам совсем другой смысл, пока не встретил человека, который просто воспринимал всё как есть.

И, ну, если он всё-таки говорил что-нибудь, что казалось ей нелепым или глупым, она объясняла, почему именно считает это нелепым или глупым, и чаще всего у неё имелись основания. Если честно, его это не слишком беспокоило. После нескольких лет дружбы с Гермионой он привык к тому, что более умная девочка говорит ему, какой он идиот. Лира просто делала это менее снисходительно и куда прямолинейнее.

Одной этой причины было вполне достаточно, чтобы ему хотелось проводить с ней время, но имелась и другая — в чём он бы ни за что не признался, спроси его кто-нибудь. Он не настолько плохо понимал, что творится у него в голове. Это не было чем-то самым важным, но он всё же замечал, что Лира — девочка. Симпатичная девочка, которая к тому же сама старалась с ним разговаривать.

Так что он даже толком об этом не думал — просто согласился пойти с ней.

А теперь стоял посреди Запретного леса и изо всех сил старался не пялиться, пока Лира болтала с девочкой, на которой из одежды был только плащ — и тот принадлежал Лире; сначала она вообще была совершенно голой, — словно ничего необычного в этом не было. Ну, по крайней мере, Лира говорила, а не болтала. Дикая… женщина? Дикарка? («Дикий народ», если речь об одной особи, звучало как-то неправильно.) В общем, девушка-волчица почти ничего не отвечала. Она просто напряжённо на него таращилась, будто собиралась то ли убежать, то ли напасть, то ли ещё что-нибудь в этом духе.

— Почему он здесь? — внезапно спросила она. — Почему он весь такой…

Лира обернулась, и Гарри почувствовал, как лицо у него пылает ещё сильнее. Делать вид, будто другого человека не существует, было куда труднее, чем сидеть у себя в комнате, не издавать ни звука и притворяться, будто не существует его самого.

— Ведёт себя странно и смущённо? Наверное, потому что на тебе нет одежды: людей это иногда странно задевает. А он здесь потому, что в прошлый раз ты расспрашивала меня о людях, и я решила, что будет проще привести одного, чем пытаться объяснить их самой. — Тут она отошла от девушки-волчицы и хлопнула Гарри по затылку. — Хватит вести себя как идиот.

— Эй!

— Серьёзно, ты что, никогда раньше не видел голую женщину?

— Нет!

Лира склонила голову набок и посмотрела на него с совершенно непонимающим видом. — Я думала, ты в команде по квиддичу. Если ты не заметил, все твои охотницы — девушки.

Неужели от одного смущения можно было вспыхнуть? Если бы случайная магия прямо сейчас заставила землю поглотить его, было бы просто замечательно. — Я… Ну да, но… — С самого начала ему казались очень странными открытые душевые в раздевалках для квиддича; он всегда уходил в башню, где мог помыться в уединении. — Я знаю, что мы можем мыться вместе, но это не значит…

Лира вздохнула и снова повернулась к девушке. — Не уверена, но ты ведь знаешь, что у людей не бывает течки? Девушка-волчица кивнула. — Человеческие самцы всё время хотят спариваться с человеческими самками, но существуют общественные нормы и всякие прочие вещи, из-за которых иногда им не подобает вести себя соответственно. На самом деле почти всегда. В том числе когда их впервые знакомят с кем-то.

— Ч-что?.. Это не… — Если честно, это было не так. Он… Ну, девушка-волчица была девушкой и к тому же совершенно голой, отрицать это он не мог, но он не… Он вовсе не об этом думал, даже близко. Если честно, она и выглядела-то едва ли как девушка. Во-первых, она была почти взрослой, а во-вторых, вполне можно было поверить, что всю жизнь прожила здесь, в лесу. Она была почти болезненно худой. В её густых нерасчёсанных волосах запутался лист, а ноги были покрыты грязью после недавних дождей. И, что ещё важнее, похоже, он смущал её не меньше, чем она смущала его. (Она очень старательно держала Лиру между ними, и почти казалось, будто скалится на него.) Гарри не любил смущать девочек. Что было особенно досадно, потому что, похоже, с ним такое случалось довольно часто. Просто…

Ну, это было чертовски неловко, разве нет?

— Надо было, наверное, привести Блейза, но Гарри — самый нормальный человек из всех, кого я знаю.

— Что? Погоди. Это сейчас должно было прозвучать как комплимент или как оскорбление? — Если честно, он не мог понять: всё из-за её ровной манеры говорить буквально обо всём. Если бы это сказала Петунья, «нормальный» было бы комплиментом, но Гарри никогда не встречал человека, настолько непохожего на Петунью, как Лира.

Она моргнула, сохраняя такое же бесстрастное выражение лица, как у девушки-волчицы. — Это просто факт.

— Ну… ладно. Но, э-э…

— Что, я была неправа? Насчёт одежды?

— Что? Я… Я не знаю! Просто… Пялиться невежливо.

— А почему тебя сразу тянет пялиться?

— Ну… Это же странно, э-э, непривычно. Необычно. Голые девушки не разгуливают на каждом шагу.

Лира продолжала смотреть на него, скорее уж недоумевая, с чего ему так неловко.

Впрочем, он уже привык, что Лира — та ещё чудачка, так что, если подумать, удивляться было нечему. К тому же она постоянно видела голых женщин — ну, по крайней мере себя. Наверняка и Гермиону тоже. (Не то чтобы он всерьёз полагал, будто голый парень вместо девочки-волчицы показался бы ей хоть чуточку страннее, но речь сейчас не об этом.) — Это… Это всё равно что ты бы вдруг, не знаю, взялась летать над магловским Лондоном. Тут кто угодно бы вытаращился, чёрт возьми.

— А невежливо это потому, что?..

— Просто… невежливо, и всё? Большинство людей не любят, когда на них пялятся. Им неловко.

Судя по тому, как у неё поползла вверх одна бровь, этого она тоже не понимала. — Не так неловко, как когда на них демонстративно не пялятся, — заметила Лира, обведя рукой всего Гарри… целиком.

И ведь она была права. Невероятным усилием воли он придал лицу невозмутимое выражение, выпрямился и встретился взглядом с девочкой-волчицей. Старательно не замечая ничего ниже её подбородка, но всё же. Та смотрела на него, чуть склонив голову набок; её узкое, перепачканное землёй лицо оставалось на удивление бесстрастным. С первого взгляда он ни за что не догадался бы, что она не человек, — разве что немного пожалел бы её: спутанное гнездо волос разных светлых оттенков было гуще и лохматее, чем когда-либо бывала его собственная шевелюра, — если бы не яркое золото её глаз. — Давай начнём сначала. Я Гарри. Как тебя зовут?

— Зовут? — переспросила девочка. — Что значит «зовут»?

Гарри снова уставился на неё, и на этот раз нагота девочки-волчицы была совершенно ни при чём. — Ты… Ты не знаешь, что такое имя.

— Нет.

— Да ты издеваешься! — пробормотал Гарри, оборачиваясь к Лире. — Серьёзно? Вы столько времени разговаривали, а ты даже не представилась?

Лира лишь пожала плечами. — Об этом речь не заходила.

Гарри демонстративно пропустил это мимо ушей и снова повернулся к девочке-волчице. — Тогда что… Как вы говорите друг о друге? Ты и остальные из дикого народа, я имею в виду. Как вы говорите о ком-то, если ни у кого нет имён?

— Мы не разговариваем. Во всяком случае, так, чтобы ты мог нас понять. Разговор — это то, что люди делают с другими людьми. И кентавры тоже так делают. Мы разговариваем только тогда, когда приходится, с людьми или кентаврами. Между собой мы не разговариваем. — До сих пор девочка ни разу не произносила столько слов подряд, и теперь странность её речи стала куда заметнее. Она говорила осторожно и скованно, словно особенно старалась всё сказать правильно, словно… ну, словно речь была для неё чем-то совершенно чуждым и пользовалась она ею очень редко.

Идея была настолько странной, что Гарри совершенно не представлял, как на неё реагировать.

К счастью, Лира снова вошла в тот режим объяснения всего на свете, в котором они с Гермионой, казалось, пребывали половину времени. «Имя — это особый вид слова, которым называют конкретного человека. Имена есть у всех людей и у большинства других магических существ, хотя то, как именно они работают, от культуры к культуре различается. В некоторых культурах людям дают имена, которые каким-то образом их описывают, и эти имена могут меняться в течение жизни. Но здесь человеку дают имя, которое обычно ничего не означает, — просто набор звуков, которыми его будут называть до конца жизни».

Девочка-волчица медленно кивнула, глядя немного рассеянно и переваривая эту мысль. «Так вот почему он раньше сказал, что он волосатый? Люди ведь не бывают по-настоящему волосатыми, вот я и подумала».

Лира коротко хихикнула, а Гарри постарался не замечать, как от этого у него разгорелись щёки. «Ха, нет, он не это имел в виду. Его зовут Гарри, но это не значит „волосатый“ — это разные слова».

«Как всё запутанно».

«Иногда человеческий язык просто глупый».

Издав странный звук — нечто среднее между стоном и смешком, — девочка сказала: «Забавно, люди бывают глупыми, чтобы показать, что они не глупые. Они придумывают особенные штуки, всякие разные штуки, и говорят, что делают это, потому что умные. Но делать человеческие вещи — это очень много работы, я думаю. Столько всего нужно знать, людей годами, годами и годами учат делать человеческие вещи. А ещё, знаешь, я смотрю на них, и столько людей всё время боятся и грустят. Все ваши человеческие вещи, думаю, не делают вас счастливыми. Это глупо».

На лице Лиры мелькнуло едва заметное подобие хмурого выражения — судя по её вопросу, она напрочь пропустила ту часть этого монолога, которая показалась Гарри странной, но ладно. «Если ты считаешь, что люди всё делают глупо, тогда зачем тебе вообще узнавать обо всём этом?»

«Это как я». Девочка-волчица оскалилась в улыбке — странной, застывшей, с плотно сжатыми губами; золото её глаз почти сверкало. «Я хочу узнавать о человеческих вещах не потому, что они лучше, а потому, что они другие. Большинству из нас всё равно, мы просто стараемся держаться подальше, но я всегда была не такой. Я всегда самая любопытная, всегда самая смелая. Я охочусь вместе с кентаврами, затеваю драки с пауками, пробираюсь в человеческие места, слушаю и смотрю. Я постоянно нахожу что-то новое — это то, чем я занимаюсь.

«А теперь я думаю: если я достаточно много буду разговаривать с людьми, они перестанут так сильно нас бояться. И будут узнавать о волчьих вещах, а не о человеческих, и, может быть, им не будет так грустно».

«А я вполне счастлив».

«Ты не человек, ты сам это сказал».

«Справедливое замечание».

Гарри пытался разобраться в том, что говорила девочка, но этот короткий обмен репликами начисто отвлёк его от всего остального. «Ты не человек? Я думал… То есть, но…»

На её лице расплылась кривая ухмылка, а голос Лиры дрожал от смеха. Что было странно: Гарри вовсе не считал это настолько смешным. «Почему же, Гарри, довольно личный вопрос для человека, не находишь?»

Гарри несколько секунд соображал, что, чёрт возьми, на это отвечать. То, как Лира и девочка продолжали улыбаться ему, ничуть не помогало. «Я не против того, что ты не человек». Он всегда знал, что Флитвик не совсем человек, а теперь ещё знал, что и Хагрид тоже, и для него это ничего не меняло — вообще ни капельки. Просто факт, и Гарри не видел причин, почему это должно что-то менять. «Я просто хотел сказать… Для меня многое из этого всё ещё в новинку, понимаешь? Я пока не совсем привык к мысли, что бывают люди, которые не являются людьми. Мне просто любопытно, наверное. Мне всё равно, но я не хочу…»

«Всё хорошо, Гарри, можешь перестать паниковать. У вольного народа понятие расы определяется скорее поведением, чем биологией: я не веду себя как обычный человек, следовательно, я не человек».

Девочка из вольного народа кивнула, причём жест вышел немного механическим — скорее подражанием, чем естественным движением. «Это очевидно. Думаю, сейчас я выгляжу как человек, но никто не решит, что я человек, потому что я не умею делать человеческие вещи, понимаешь? Делать важнее, чем быть. Мы, мой народ, не принимаем только тех, кто в точности на нас похож. Иногда мы принимаем к себе обычных волков, собак или… или…» Девочка замолчала, взглянула в небо и на секунду нахмурилась. «Какое слово ты опять использовал?»

— Анимаги, — мгновенно ответила Лира.

— Да, вот так. Люди, которые умеют превращаться, анимаги, — медленно и старательно повторила девушка. — Некоторые из них остаются людьми, даже когда они не люди. Но некоторые достаточно хорошо знают волчьи обычаи, чтобы жить с нами, и таким мы рады.

— А это… — Гарри откашлялся, надеясь, что голос перестанет звучать так неловко. Ничего не мог с собой поделать: весь этот разговор был до чёртиков странным, и он понятия не имел, как себя вести. — Это часто бывает? Ну, что анимаги приходят к вам жить?

— Не часто, но бывает. Сейчас у нас… двое? Может, трое. В одном из других кланов была одна очень старая, я не знаю, жива ли она ещё.

Стоило ему несколько секунд посмотреть на Лиру с немым вопросом, и та охотно взялась за очередное объяснение: — Иногда анимаг что-нибудь запорет и после первого превращения уже не может обратиться обратно. А иногда просто решает совсем отказаться от человеческой природы. Это большая редкость, но случается. Учитывая, сколько в Британии магов и как часто среди анимагов встречаются псовые, меня не удивляет, что в здешней стае их двое или трое. Чёрт, ведь именно так диколюды изначально и появились.

— Постой, ты… Ты хочешь сказать, что диколюды — от анимагов и, и… — Гарри осёкся и смущённо покосился на девушку из диколюдов. Её эта тема, похоже, нисколько не тревожила. Скорее наоборот: она опять смотрела на него с недоумением, чуть склонив голову набок, словно пыталась понять, что с ним такое.

— Да, Гарри, именно это я и хочу сказать. Иногда анимаг трахается с животным того вида, в который превращается. Дети от таких союзов и их потомки — это и есть диколюды. Большинство магов не просто так предпочитают делать вид, что никаких диколюдов не существует: уже от самого факта их существования людям не по себе. Ну, учитывая, как многие британские маги помешаны на маглорождённых, представляешь, до чего им отвратительна мысль, что кое-кто из их собратьев заводит потомство с самыми настоящими животными?

Гарри старательно не смотрел ни на одну из них, пытаясь не обращать внимания на то, как крутит живот и горит лицо. По правде говоря, от этой мысли ему было ещё как не по себе, хотя всю эту чушь о чистоте крови он считал самой большой глупостью, какую только слышал.

Ещё несколько минут они поддразнивали Гарри, а потом в том, как держалась девушка-волчица, что-то неуловимо изменилось: напряжение словно сошло на нет. Разумеется, неловкости от этого меньше не стало: решив, что Гарри не представляет опасности — если он всё правильно понял, — она подошла к Лире и лизнула её в лицо. Просто взяла, подошла и… Да это же охренеть как странно! А Лиру, похоже, это даже не особенно смутило: она лишь рассмеялась и отпихнула её.

Честное слово, порой он задумывался, не прав ли Рон со своим вечным «Лира Блэк совершенно спятила».

В итоге они уселись на землю и завели разговор, который петлял из стороны в сторону и в основном сводился к тому, что девушка задавала вопрос за вопросом — один страннее и обескураживающе другого. Лира не шутила, когда говорила, что диколюды не очень-то понимают человеческие порядки, а девушка-волчица не шутила, когда говорила, что хочет в них разобраться. Снова и снова: почему это, почему то, почему вообще всё, чёрт побери.

Почему они всегда носят одежду, даже когда для этого нет веской причины (что, чёрт возьми, считается веской причиной…), зачем что-то строят, а потом всё время сидят внутри, как уживаются, когда столько стай — Гарри всякий раз мысленно заменял «стаю» на «семью» — живут в такой тесноте, разве они не дерутся, зачем отправляют сюда детей, разве не скучают друг по другу, чему именно их тут учат, разве нельзя научить этому дома, да и зачем всё это вообще нужно, почему люди пользуются палочками, ведь колдовать они могут и без них (а Гарри, конечно же, напрочь забыл, сколько всего наколдовал ещё до того, как вообще услышал о палочках), а если с палочкой что-нибудь случится, уж она-то в драке с волшебником первым делом вцепится в неё зубами и перекусит пополам, сколько вообще в школе учеников, как они столько времени сидят взаперти в этой огромной каменной клетке и до сих пор всё не переругались, зачем терпят, когда над ними издеваются, у всех же есть палочки, так прокляните придурка, неужели люди правда верят в такую глупость, как превосходство чистокровных (ну, хоть в чём-то они сошлись), зачем вообще женятся, какое кому дело, женаты чьи-то родители или нет, кого волнует, кто с кем спит, зачем нужна ревность, зачем нужны деньги, почему людям хочется дорогих, но бесполезных вещей, почему им важно, чтобы другие знали, что они могут позволить себе дорогие, но бесполезные вещи, зачем люди занимаются работой, которую ненавидят, почему, почему, почему, почему…

И это ещё не считая вопросов о том, почему Гарри от чего-нибудь неловко. Видите ли, то ли ради тепла, то ли просто так девушка практически свернулась клубочком у Лиры на коленях, что было как-то… странно. Не говоря уже о том, что она то и дело нюхала Лирины волосы. И обо всей этой истории с облизыванием лица. Гарри всё пытался объяснить, что обнюхивать людей или лизать им лица — это как-то странно, но до неё это явно не доходило: она лишь продолжала смотреть на него так, будто спятил именно он.

Наверное, не помогало и то, что Лиру всё это, похоже, совершенно не беспокоило. Когда девушка начала по ней лазить, Лира посмотрела на неё с некоторым раздражением, но спихнуть так и не попыталась. А обнюхивание волос её, кажется, даже забавляло. Что было…

Ну, Лира же всего несколько минут назад сама сказала, что ведёт себя настолько не по-человечески, что диколюды даже за человека её не считают. И… только сейчас до Гарри дошло: она ведь так ни разу и не сказала, что она человек. Так что, э-э… Если подумать, не так уж удивительно, что Лира ничего не имела против.

В общем и целом, даже с учётом всех синяков и ссадин, которыми он в итоге обзавёлся, затеянная ими суматошная возня втроём оказалась куда менее неловким занятием.

(За исключением тех случаев, когда Лира валила его на землю. Это было… неловко.)

Наконец, когда Гарри вымотался настолько, что двигаться стало едва ли не больно, девушка-волчица снова приняла человеческий облик. Что было некстати, потому что плащ она давно где-то потеряла. И ещё это было неловко, потому что в тот момент она прижимала Лиру спиной к земле и победно лизала ей лицо. Лизать она перестала не сразу: успела ещё пару раз, прежде чем чуть отстраниться. (Гарри старательно отвернулся, чувствуя, как лицо опять заливает жаром.) — Ну вот. Мне теперь надо возвращаться.

— Ладно, нам тоже пора возвращаться. Окажешь мне одну услугу?

— Может быть.

— Я кое-кого ищу. Он из стаи, но давно потерялся и остался совсем один, и я боюсь, что он ранен или болен. Мне сказали, что он должен быть где-то поблизости, только я не знаю где. Если вдруг встретишь его, может, приведёшь ко мне, когда мы увидимся в следующий раз?

Девушка-волчица издала странный звук — нечто среднее между мычанием и скулежом. — Да, да, я могу. Но как я его узнаю?

— Он выглядит… Дай мне встать, я создам иллюзию. — С их стороны донеслась какая-то возня, и Гарри оглянулся через плечо. (Он старательно смотрел куда угодно, только не на совершенно голую девушку-волчицу, так что видел её лишь краем глаза.) Лира без малейшего усилия сотворила невербальное заклинание. В воздухе возник Сириус Блэк — или, по крайней мере, кто-то очень на него похожий; изображение было таким чётким и объёмным, что его легко можно было принять за живого человека. (Он выглядел куда менее безумным, чем на фотографиях в «Пророке», почти нормальным.) — Примерно так. Сходство не идеальное, я давно его не видела, но должно быть достаточно близко. Поглядишь, не встретится ли он где-нибудь?

— Да, я могу помочь. Когда мы встретимся снова?

Пока они это обсуждали, Гарри вдруг пришла в голову мысль. Он выпалил её, едва успев додумать, — наверное, даже перебил одну из них, но тут уж ничего не мог с собой поделать. — Слушай, примерно через неделю будет матч по квиддичу. Приходи, если хочешь.

Даже не глядя прямо на них, он каким-то образом понял, что и Лира, и девушка-волчица смотрят на него с полным недоумением.

Чувствуя, как лицо снова заливает жар, он сказал: — Ну, ты же только что говорила про человеческие дела, а квиддич — это как раз человеческое дело, вот я и подумал…

— Дыши, Гарри. И конечно, не вижу причин, почему бы… Сильвии не прийти и не посмотреть матч.

— Сильвия? — повторила девушка-волчица.

— Ну, теперь, когда и Гарри, и я с тобой знакомы, было бы очень удобно, если бы у тебя появилось имя. Хотя бы для того, чтобы говорить о тебе, когда тебя нет рядом. «Сильвия» — первое, что пришло мне в голову. Нравится?

— О, да, это хорошо, ладно. — Трудно было сказать наверняка, но Гарри почудилось, что в её странном, отрывистом голосе прозвучала радость: он стал чуть выше, чуть звонче. — Сильвия, — пробормотала она себе под нос, медленно и старательно. — Я постараюсь запомнить.

Гарри фыркнул.

Ещё несколько минут ушло на то, чтобы объяснить новоиспечённой Сильвии, где встретиться с Лирой и, что важнее, когда: оказалось, лесной народ не слишком-то придерживался таких нелепых человеческих понятий, как даты. Напоследок лизнув Лиру в лицо, Сильвия снова обернулась волчицей, немного пообнюхивала её руки и одежду, а потом подскочила к Гарри и несколько раз обошла его кругом, шумно принюхиваясь и тычась в него мокрым носом. (Чуть с ног не сбила: в волчьем обличье она была огромной, по пояс Гарри, — сплошные тугие мышцы и серебристо-белая шерсть.) А потом она с треском понеслась сквозь подлесок, и длинная череда звонких, радостных лаев постепенно затихла вдали.

— Ну вот, это была Сильвия, — ровным, будничным тоном произнесла Лира.

Несмотря на всю неловкость случившегося, Гарри никак не мог сдержать улыбку.

* * *

Обратный путь к замку оказался куда тягостнее прогулки в лес. Во-первых, игры с Сильвией его изрядно вымотали, а на дворе стоял конец октября — отнюдь не жара. К тому же он был с головы до ног в грязи. Шёл дождь, а они только что катались по земле, так что чистого места на нём не осталось. На Лире, разумеется, тоже: волосы слиплись и отяжелели от грязи, одежда была в разводах, даже лицо перепачкано. Смотреть на неё было немного странно. Обычно она была такая… ну, хорошенькая, что непривычно было видеть её растрёпанной, грязной и насквозь промокшей.

Ладно, надо было чем-то отвлечься от того, как он, чёрт возьми, замёрз. — Ты ищешь Сириуса?

Лира оглянулась через плечо — всего на секунду — и снова отвернулась. — Конечно. Собственно, только ради этого я и приехала в Хогвартс.

— Э-э, я думал… Вообще-то, по официальной версии, Лира училась дома, но тот, кто её воспитывал, умер… Правда, по той же версии, она выросла у маглов, а это было настолько явным враньём, что Гарри сомневался, верит ли в него ещё хоть кто-нибудь.

— Право слово, Гарри, ты видел, как я колдую. По-твоему, мне нужно здесь учиться?

…Ну, если так поставить вопрос…

— Надеюсь, успею его найти, пока этот идиот не угробил себя. Спрячу куда-нибудь, а сама займусь восстановлением его доброго имени. Есть у меня несколько идей, как именно это провернуть, но дело, скорее всего, затянется: пока заставишь Визенгамот оторвать свои тупые задницы от кресел, может и год пройти.

— И ты уверена, что он невиновен.

— Да, Гарри, я уверена, что он невиновен.

Вообще-то он ей верил. Даже немного покопался в этом деле, предварительно выяснив у Гермионы, как пользоваться подшивками старых номеров «Ежедневного пророка» в библиотеке. До того Хэллоуина имя Сириуса Блэка то и дело мелькало в газетах, и многое весьма убедительно указывало на то, что он был на их стороне. Блэки его фактически выгнали — скандал вышел такой, что попал даже в эту дурацкую светскую хронику. А во время войны он так хорошо сражался на стороне Света, что в газете о нём писали довольно часто.

(Хотя, как выяснил Гарри, и не так часто, как о его матери, но те статьи так бесили, что он довольно быстро бросил их читать. Чистокровные расистские ублюдки.)

Как бы то ни было, он заодно убедился, что суда над Сириусом не было. Если сложить всё вместе, выходило, что он вполне мог всё это время быть невиновным. Даже скорее всего был. Трудновато было поверить, что все так долго и так сильно в нём ошибались, но… люди ведь иногда бывают тупыми. По правде говоря, почти всегда. Гарри не был так уверен, как Лира, и не стал бы заявлять: да, все остальные — сраные идиоты, а Сириус Блэк совершенно невиновен. Но пока готов был с ней согласиться.

Вскоре они вышли из леса на открытое место, и Гарри замёрз ещё сильнее: деревья хотя бы заслоняли от большей части проклятого ветра. Поэтому он, стремившийся поскорее вернуться в замок, сразу заметил, что Лира идёт не туда. С этой стороны он ещё ни разу не заходил, но она направлялась почти прямиком к квиддичному полю. — Э-э, Лира? Куда мы идём?

— Сильвия нас обоих изгвазда́ла с головы до ног. Ну а как же иначе. Не знаю, как ты, а я чувствую себя отвратительно и хочу поскорее отмыться.

Гарри не сразу сообразил, что она имеет в виду, зато потом лицо вспыхнуло, а живот скрутило в рекордные сроки. — А, нет, нам не… Давай просто пойдём в башню Гриффиндора, там…

— Слишком уж далеко тащиться, когда я замёрзла, промокла и вся в грязи.

— Но, э-э… Я просто, то есть…

— Можешь со мной не ходить, но я намерена самовольно воспользоваться душем в раздевалке.

Гарри с шумом выдохнул и покачал головой. Обычно — да пожалуйста: просто ушёл бы и оставил её, и дело с концом. Но… Ладно, наверное, это глупо, но он знал, что поле сейчас не пустует. Он видел расписание, да и отсюда, хоть до поля было ещё далеко, можно было разглядеть крошечные фигурки, снующие в воздухе. Крошечные фигурки на мётлах. Крошечные фигурки в зелёном.

Это было глупо, очень глупо: он прекрасно знал, что Лира и сама за себя постоит. Но… ему всё равно было не по себе от мысли, что он оставит её одну, зная, что там слизеринская команда. Особенно учитывая, что она собиралась в душ, а значит… окажется куда уязвимее, чем обычно.

И пусть от этих мыслей становилось так невыносимо неловко, что кожа, казалось, вот-вот сама сползёт с костей, отпустить её туда одну он всё равно не мог.

Когда-нибудь он точно доиграется.

Конечно, Гермиона сказала бы, что он уже доигрывался, и не раз, но ведь он тут ничего не мог поделать, правда?

За два с лишним года в команде гриффиндорские раздевалки стали ему вполне привычны. Всё здесь было выдержано в красных и золотых цветах факультета; помещение состояло из трёх довольно просторных комнат, не считая туалетов. Самая большая была чем-то вроде гостиной: волшебный камин — из тех, которым, похоже, дымоход вообще не требовался, — а вокруг несколько кресел и диванов. Всё барахло Оливера так и стояло на своих местах: мольберты и щиты, сплошь увешанные схемами всевозможных комбинаций, — этот беспорядочный завал занимал добрую половину комнаты. Здесь всё было нормально, с этой комнатой у него никогда никаких проблем не возникало.

А вот стоило пройти дальше, как очень быстро становилось совсем не по себе. В первый же день в команде Гарри ждал сюрприз, к которому он оказался совершенно не готов: раздевалка была общая. Британские маги, как выяснилось, отличались куда меньшей… стеснительностью, чем их собратья-маглы. Вообще-то Гарри и без того собирался по возможности переодеваться отдельно от остальных: в начальной школе на физкультуре с другими мальчишками бывали… неприятности, и он привык уходить куда-нибудь один. Но… Честно говоря, Кэти, Энджи и Алисия и так его порядком пугали, а тут ещё и они должны были переодеваться вместе со всеми, и…

Теперь он переодевался в квиддичную форму у себя в спальне. Так было гораздо проще.

Сама раздевалка была довольно необычной — по крайней мере, поначалу ему так казалось. Может, просто раздевалки в начальной школе были ужасными, он не знал, но деревянные полы и шкафчики — скорее уж настоящие шкафы, куда просторнее обычных, из красивого полированного дерева и всё такое — оказались гораздо роскошнее, чем он ожидал.

В душевую он раньше заглядывал, но так ни разу ею и не воспользовался. Общее помещение вообще без каких-либо перегородок, и всё это было так… Да, увиденного ему вполне хватило.

Гарри устроился на скамье в раздевалке, спиной ко входу в душевую — просто открытому проёму, никакой двери, ну конечно же. Он подождёт здесь, и да, будет неловко, но ничего страшного, он просто последит за выходом, подождёт, пока она закончит, и постарается не думать… ну, вообще ни о чём. Да, всё будет нормально, ничего особенного, пусть он уже весь извёлся и чувствовал себя ужасно неуютно, всё нормально, она…

Она стянула липкую, льнувшую к телу мантию и бросила на пол. Прямо посреди комнаты, словно ничего необычного не происходило. Она уже снимала рубашку, когда Гарри наконец опомнился и резко отвернулся; шея и плечи сзади зудели и горели.

В неловкой тишине — неловкой, во всяком случае, для него — раздался насмешливый смешок. — Честное слово, Гарри, ну и чудной же ты.

Кто бы говорил. Гарри был почти уверен: куда бы Лира ни пришла, чуднее неё там никого не оказывалось.

Хотя нет: «чудная» всё-таки означало, что у неё не получается проделывать свои штуки с невозмутимым видом. А ведь почему-то никто никогда не смотрел на неё как на чудачку, хотя любой другой на её месте, вытворяй он ровно то же самое, непременно бы ею оказался.

— Нет, правда, ты почти как Гермиона, — сказала она сквозь шум полившейся воды.

Гарри совершенно не хотелось думать одновременно о Гермионе, Лире и наготе. — Давай просто сменим тему?

Она рассмеялась над ним. Ну а как же иначе. — Ладно, ладно. Ты завтра на Празднество идёшь?

— На что?

— Празднество, — повторила она, на этот раз отчётливее — должно быть, подошла ближе к двери или вроде того, — но понятнее от этого не стало.

— Я тебя прекрасно слышу, просто… что за празднество? И нет, я не собирался.

— Само собой. — По голосу было слышно, что она ухмыляется. — Это на Сауин. Слизеринцы… ну, вообще-то все ученики, которые чтят Традиции, но это в основном слизеринцы, проводят в Запретном лесу, там, куда пускают старшекурсников, один ритуал. Пляску мёртвых. В общем, мы пронзаем Завесу и позволяем духам мёртвых на одну ночь вернуться в наш мир. Они вселяются в людей, а тем потом остаются кое-какие воспоминания об их жизнях. Ещё там костёр будет. Здорово ведь?

Да, Лира Блэк определённо была совершенно ненормальной. — Э-э… Нет. Ты правда собираешься пойти и добровольно дать кому-то в себя вселиться?

— Да я, скорее всего, просто посмотрю на обряд и, может, немного поболтаю с какими-нибудь духами. Но да, в большинство участников кто-нибудь вселяется.

И, конечно, ничуть не подозрительно, что она сама вселения не ждёт, хотя с большинством это случится. Может, она и впрямь не человек.

— Ничего особенного там не происходит, по сути, просто делишься воспоминаниями. Вот серьёзно, тебе разве не любопытно? Мне — очень даже.

— Ну, тебе и на гиппогрифах кататься нравится, и учебники читать, так что…

— Эй! Гиппогрифы — это здорово, а учебники я читаю только интересные. Ты только подумай: у нас есть магия! Мой наставник говорил, что знание — сила, причём в магии это надо понимать буквально.

С этим не поспоришь, и Гермиона уже говорила ему нечто подобное, но Гарри всё равно предпочитал что-нибудь делать, а не читать о том, как это теоретически делается и почему может сработать или не сработать. И если он не сменит тему, Лира почти наверняка начнёт советовать книги по теории магии, в которых он ни черта не поймёт, а от этого он всегда чувствовал себя слегка придурковатым. За два года дружбы с Гермионой пора бы уже привыкнуть, но приятного всё равно было мало.

И уж точно он не считал, что позволить каким-то чёртовым привидениям или кому там ещё в себя вселиться — это весело.

— А что такое… Сауин, ты сказала?

— Да, Сауин. Пишется «Самхайн». Это праздник в честь Смерти и Разрушения, а ещё он традиционно считается концом года — в магическом, ритуальном смысле.

— Э-э, ты только не пойми меня неправильно, но праздник, посвящённый смерти и разрушению, — это как-то… жутко и, ну, мрачно. По-тёмному.

Лира рассмеялась, видимо, ничуть не обидевшись. Впрочем, Гарри, кажется, вообще ни разу не видел её обиженной — разве что когда она узнала, что он ничего не знает о Благородном Доме Поттер, да и тогда она скорее возмутилась, чем обиделась. (От его имени она написала стряпчей по фамилии Тонкс, и миссис Тонкс предложила оспорить опекунство Дамблдора на том основании, что тот вообще никогда и ни о чём ему не рассказывал. Гарри даже не знал, что директор — его опекун в магической Британии. Но он не был уверен, что ему это нужно. Похоже, такое дело непременно привлекло бы к нему куда больше всеобщего внимания, чем ему хотелось, да и особого выбора, кем заменить Дамблдора, у него не было.)

— Это и есть тёмный праздник, но тёмный не значит плохой. Даже Светлые чтят мёртвых, пусть и не славят Силы Смерти и Разрушения. Да они теперь, по правде говоря, вообще никакие Силы не славят. Большинство из них ведь прогрессисты, понимаешь?

— А… ага. — Разговор сворачивал в область политики, обсуждать которую Гарри было ещё неуютнее, чем эту странную магическую религию. Главным образом потому, что о чужих религиях от него, кажется, не ждали никакого мнения, а вот о политике — непременно. И тут он, ну… он толком не знал, что думать.

Он знал, что Дамблдор и Уизли — «прогрессисты» и «Светлые», но что это, собственно, значит, понимал плохо. И был почти уверен, что Гермиона тоже: иначе она сумела бы объяснить всё куда внятнее, когда он её спросил. А спросил он после того, как выяснил, что Лира совершенно точно «Тёмная» и вдобавок называет себя «антистатутарианкой». Сама она объясняла это так: от Статута о секретности больше проблем, чем пользы. А по словам Гермионы, это был один из основополагающих принципов Гриндевальда.

Что, честно говоря, звучало довольно паршиво. Разве Грин-де-Вальд был не таким же мерзавцем, как Волдеморт? История магии была чертовски бесполезным предметом, но уж то, что Грин-де-Вальд перебил чуть ли не половину ведьм и волшебников Европы — или что-то в этом роде, — прежде чем Дамблдор его остановил, Гарри точно усвоил. А Рон говорил, что слизеринцы все поголовно Тёмные. Малфои, по сути, возглавляли оппозицию в Визенгамоте. (А Поттеры, оказывается, традиционно считались Светлым Домом. Серьёзно?! Даже Рон знал, что Поттеры — аристократы, и никто ни разу ему об этом не сказал?!)

Ясное дело, лучше быть Светлым и прогрессивным, чем Тёмным и… каким там словом называется противоположность прогрессивному? Отсталым? Но… вся загвоздка была в Лире. Совершенно очевидно, что она невысокого мнения и о Светлых, и о прогрессистах, включая Дамблдора, но при этом ни злой, ни дурной она не казалась. А на маглов смотрела куда современнее Уизли. Гарри прекрасно замечал, что миссис Уизли всегда говорит о маглах как о бедных недалёких детишках, которых волшебники должны оберегать, а не как о… ну, людях. Мистер Уизли и вовсе считал чудом, что они без магии сумели выжить, не говоря уж о том, чтобы преуспеть. Да и с мыслью о том, что Статут о секретности создаёт проблемы, Гарри, пожалуй, был согласен — особенно с учётом того, что позапрошлым летом из-за этого Статута и Добби его чуть не вышибли из Хогвартса. Конечно, Дурсли боялись магии, но Гарри был почти уверен, что большинство маглов смотрят на мир пошире, чем чёртовы Дурсли.

— Ты ведь понятия не имеешь, о чём я говорю?

— Э-э… нет, — признался он.

Из душевой донёсся смешок без тени веселья. — У прогрессистов целый набор убеждений, но сейчас важно одно: они считают, что никаких Сил не существует. А это просто… неправда. Объективно, фактически неправда. Но они ухватились за идею науки и магловского рационального объяснения природы и принялись развивать её дальше, видимо, не осознавая, что магия — тоже часть природы. Традиционалисты верят в Силы, а это… Знаешь что, я лучше дам тебе книгу. Наверняка будет понятнее, чем если я стану объяснять.

— А разве это не просто какая-то волшебная религия? — спросил Гарри, когда шум воды стих.

— Ну… нет, не совсем. Не в том смысле, в каком ты понимаешь религию. Доавраамическая — да, пожалуй. Но тут дело не столько в верованиях, вере и всей философии, которая прилагается к современной магловской религии, сколько в… признании определённых реалий магии. Правда, будет гораздо проще, если ты сначала кое-что прочтёшь, а потом станешь задавать вопросы, — сказала она, непринуждённо проходя мимо него совершенно голая, с мокрыми волосами, прилипшими к спине, и даже без намёка на полотенце.

— А-а! — Куда бы он ни посмотрел, она всё равно оставалась в поле зрения. Он вскочил и отвернулся к ближайшей стене, чувствуя, как пылает лицо.

— Боги и Силы, Гарри, хватит устраивать драму.

— Я не устраиваю драму, — процедил Гарри. Это была совершенно естественная реакция на внезапное появление голой девчонки.

— Ещё как устраиваешь. Это всего лишь тело. У тебя, если ты не заметил, тоже такое есть.

— Ну да, но у тебя…

— Почти такое же, как у тебя, только без пениса. Ты от соседей по спальне тоже так прячешься?

— Ну, э-э… — Да, мантию он переодевал при ребятах, это правда, но трусы всегда менял, когда ходил в душ, так что…

— Ну, э-э… — передразнила она, и голос её вдруг прозвучал гораздо ближе. — Хватит валять дурака.

И, схватив его за руку выше локтя, развернула к себе.

Гарри не ожидал этого, а Лира оказалась сильнее, чем выглядела. Он развернулся, споткнулся и в итоге упёрся спиной в стену. Лира Блэк — вся, целиком, Лира Блэк — стояла в каких-нибудь шести дюймах от него, направив ему в лицо палочку и глядя на него с нескрываемым раздражением.

Впрочем, он был раздражён ничуть не меньше. — Какого чёрта!

— Смотри на меня, чёрт возьми! — сказала она, отступая на пару шагов, чтобы он мог это сделать. — Не то я тебя прокляну.

— Зачем ты это делаешь? — Ему самому было противно, как по-нытьски это прозвучало, но глаза он упорно не отрывал от её коленей.

— Потому что ты ведёшь себя как полный идиот.

От этого у него вырвался смешок — ведь это и правда было глупо. Но она вела себя ничуть не умнее его! Он позволил себе скользнуть взглядом к её лицу. Точнее, к стене далеко слева от неё, а потом снова к её лицу, старательно избегая смотреть прямо на всё, что находилось между её коленями и шеей. Она выглядела очень серьёзной — он не сомневался, что она действительно его проклянёт и заставит смотреть. Но это было настолько нелепо — серьёзно, — какая разница, если он не хочет видеть её — или кого-нибудь ещё — голой? Это не её дело!

— Это важно, потому что у тебя нет причин не хотеть этого! Нет причин хотеть этого, и нет причин не хотеть этого! Вообще-то это не должно иметь никакого значения, но имеет. Вот почему это важно!

— Это самая идиотская вещь, какую я когда-либо слышал!

— Нет, не самая! Ты ведёшь себя так, будто что-то имеет значение, хотя на самом деле не имеет… Почему? Потому что считаешь, будто так должно быть, но это не так и так быть не должно, ты просто неправ, и упорно продолжаешь ошибаться, хотя сам понимаешь, что это бессмысленно. И это моё дело, потому что ты навязываешь всё это мне!

— Не только я! Это… это просто неправильно. Оно не обязано иметь смысл! Люди не обязаны всё время вести себя разумно!

— Люди чертовски глупы.

— Нельзя просто заставить людей не быть глупыми во всём, что ты считаешь глупым, — как можно язвительнее произнёс Гарри.

— Не всех, конечно, но уж тебя-то я точно могу перестать позволять быть глупым насчёт этого. Смотри. На. Меня.

Он посмотрел — впервые с начала их перепалки по-настоящему вгляделся в выражение её лица. За яростью таилось что-то почти отчаянное. Он даже не понимал, из-за чего они вообще спорят: не то чтобы это было так уж важно, на самом деле ему не очень-то хотелось быть вежливым и почтительным, особенно с человеком, которому, очевидно, было всё равно, он просто… Ненавидел, когда его к чему-то принуждали. И тут вдруг понял, что каким-то образом оказался втянут в этот спор, всё нелепо вышло из-под контроля, а как именно — он понятия не имел. Ну и… Чертовски… глупо.

— Ладно. Знаешь что… Просто… ладно.

Он позволил взгляду скользнуть от её лица и волос — теперь почти высохших, — к шее, плечам и… груди. И, надо же, когда она сказала, что в общем-то похожа на него, она не преувеличивала. У неё были маленькие, почти намечающиеся грудки, но настоящей груди ещё не было. В их классе настоящая грудь была лишь у пары девочек. У Невилла мягкая грудь выглядела более похожей на женскую. Чёрт возьми, перестань думать о Невилле с грудью, серьёзно, какого хрена, мозг! Талия у Лиры была чуть тоньше, чем у Гарри, а бёдра — чуть шире, но ненамного. Его брюки, наверное, подошли бы ей, хотя ростом она была немного выше. И члена у неё, разумеется, не было. Волос внизу у неё было не так много, как у волчицы — Сильвии (он ничего не мог с собой поделать и несколько раз всё-таки на неё взглянул), — но с этого ракурса он всё равно почти ничего не мог разглядеть между её ног, чему был чрезвычайно рад. Ноги у неё, как и руки, были длинными, тонкими и изящными… и покрытыми шрамами?

Он взглянул ещё раз, быстро подняв глаза. Всё раздражение из-за того, что его вообще заставили на неё смотреть (он не мог не подчеркнуть, до чего же ненавидел, когда его к чему-либо принуждали), мгновенно исчезло. На ней было по меньшей мере с дюжину довольно обычных на вид порезов и следов ожогов, в основном на руках, включая рану от Клювокрыла, но ещё на животе виднелся свирепый порез — настолько старый, что теперь это была просто плоская полоса с заметно отличавшейся от окружающей кожи текстурой. Вокруг левого бедра изгибался длинный след, похожий на рубец от удара, а правая нога от колена вниз выглядела так, будто её исчертила крест-накрест какая-то штука — проклятие? Это наверняка было какое-то проклятие: Гарри не знал ничего другого, что могло бы оставить подобные следы.

— Ну и что, разве это было так ужасно? — спросила она с ухмылкой. Вся её злость и досада исчезли, стоило ей добиться своего (что было более чем тревожно), и, похоже, она даже не заметила, что Гарри уже вовсе не думал о её наготе.

— Что с тобой случилось? — не удержался он.

— Э-э… что? — Он неопределённо махнул рукой в сторону её шрамов, хотя, если честно, шрамами была покрыта почти вся она. Она посмотрела вниз, потом снова на него, явно не замечая в себе ничего необычного. — Тебе придётся уточнить.

— Твоя… твоя нога. И это… Это от хлыста?

До неё дошло. — А, да. Огненный хлыст. На тренировочной дуэли. А нога — это сдирающее кожу проклятие, вплетённое в защитные чары-ловушку. — Она чуть нахмурилась. — Совсем его проглядела, когда обезвреживала эту штуку, и угодила прямиком под удар. — А потом пожала плечами и вернулась к чрезвычайно важному делу: принялась счищать грязь с одежды, брошенной посреди пола. Уже высохшие волосы качнулись в сторону, открывая новые отметины на спине. Такие уж точно не могли остаться после тренировочной дуэли — разве что она тренировалась сидеть смирно и сносить любые проклятия, которыми вздумается швыряться её противнику. Гарри прикусил язык, удержавшись от замечания, — главным образом потому, что и сам толком не знал, что хотел сказать. Просто… что-нибудь.

Вместо этого он спросил: — Почему ты их не залечила?

Она пожала плечами, отвечая в промежутках между чистящими чарами: — Ну, знаешь, в одни были вплетены проклятия против магического исцеления, а другие были не настолько серьёзными, чтобы возиться. И потом… Когда я только начала учиться драться, мой наставник сказал, что шрамы напоминают об ошибках, которых мы больше не повторим. К тому же, по-моему, шрам от того проклятия, что кожу содрало, довольно симпатичный.

У Гарри было столько вопросов о жизни Лиры до Хогвартса. Иногда она вот так, мимоходом, роняла какие-то подробности — достаточно, чтобы он поверил слухам, будто её вырастил «странствующий разрушитель проклятий». (Рон говорил, что на самом деле это значит что-то вроде магического наёмника, вора и мошенника в одном лице.) Но где она жила, кем был этот странствующий разрушитель проклятий и что с ним случилось, она так ни разу и не рассказала, даже когда Гарри спрашивал напрямую.

Хотя возникшее раньше подозрение, что она, возможно, вообще не человек, выглядело всё правдоподобнее. (Кто вообще считает симпатичным шрам от содранной кожи?) А ведь она так ни разу и не сказала, что человек.

Он просто обязан был спросить — для ясности: — А ты точно человек? Правда?

Она долго молчала, но в конце концов чуть усмехнулась, и в глазах мелькнул лукавый огонёк. — Я Блэк. Понимай как знаешь.

Ну да. Яснее некуда.

* * *

— Ну и хрень, — пробормотал гриффиндорский первокурсник, пнув один из мягких фиолетовых спальных мешков, которые Дамблдор только что наколдовал по всему Большому залу.

По мнению Джинни, это весьма точно описывало положение дел.

Где-то в замке бродил Сириус Блэк, все они до конца ночи застряли в Большом зале, а за главного остался Перси.

Хуже всего было то, что за главного остался Перси, решила она, услышав, как он выкрикнул поверх гула голосов: — Через десять минут отбой!

Большинство гриффиндорцев, по-прежнему сбившихся в кучу на той стороне зала, где обычно стоял их стол, возмущённо загалдели. Ещё даже половины десятого не было, а отбой полагался в десять. Но Перси любая власть всегда ударяла в голову, и Джинни не сомневалась: тут он непременно покажет себя полным придурком. Впрочем, Чонси и Оливер, похоже, уже направлялись в переднюю часть зала, чтобы попытаться его вразумить.

— Пойдём поищем, где устроиться. — Джинни оглянулась, слегка удивившись, но тут же поняла, что Рон обращается к Гарри, а не к ней. Они прихватили по спальному мешку и теперь озирались по сторонам, словно одно место в зале могло быть чем-то лучше другого.

Ну, Джинни вынуждена была признать: любое место подальше от соседок по спальне было лучше любого места рядом с ними. Но у Рона и Гарри не было таких… сложностей с однокурсниками, как у неё. (Она была почти уверена: все знают, что в прошлом году она была как-то замешана в истории с Тайной комнатой, а остальные девочки невзлюбили её ещё до этого.)

Хотя… кое-что всё-таки было.

К ним приближалась Гермиона: она решительно шагала между спальными мешками и явно злилась уже на то, что приходится подходить хоть сколько-нибудь близко к Рону. Об их нескончаемой ссоре из-за Коросты и Живоглота Джинни знала куда больше, чем ей хотелось бы, — просто в этом триместре Гарри был занят сильнее обычного, а значит, Рону приходилось искать себе другую компанию. И, судя по всему, других друзей у него не было. Близнецы пригрозили начать испытывать на нём свои изобретения, если он не оставит их в покое. Джинни, конечно, была самым последним вариантом, зато всегда оказывалась под рукой. То есть не слишком-то умела от него уворачиваться. Она и без того была слишком занята попытками избегать других людей: соседок по спальне, Колина Криви и…

— Гарри, ты Лиру не видел?

Чёртова Лира Блэк.

— После пира — нет. Сказала, сегодня праздник, так что пойдёт к слизеринцам. Что-то связанное с Силами, наверное? Я до сих пор толком не понимаю всю эту магическую религию.

— Да не забивай себе голову, приятель. Старые праздники отмечают только спесивые традиционалисты вроде Малфоя. Интересно, кто Лиру позвал.

— Забини, кто же ещё, — сказал Гарри. Джинни подумала, что он, скорее всего, прав. Для гриффиндорки и слизеринца Блэк с Забини проводили вместе откровенно подозрительно много времени.

Гермиона возмущённо фыркнула.

Рон не обратил на неё внимания. — Всё равно странно, что она с ним дружит. После того как она Малфоя чуть до мокрых штанов не напугала, я думал, она слизеринцев терпеть не может. А они всё равно вместе на зельях сидели.

— Ну в самом деле, Рональд, слизеринцы же не все на одно чёртово лицо! — Гермиона схватила спальный мешок и уволокла его, не дожидаясь ответа. Джинни подумывала пойти за ней, но Гермиона пыталась разговорить её о Том, Что Случилось, ещё настойчивее, чем Луна.

— Пошли, Гарри, — бросил Рон и сердито зашагал в противоположную сторону. Гарри с довольно обречённым видом последовал за ним, оставив Джинни в одиночестве искать себе место.

Впрочем, ни Гермиона, ни Луна и близко не могли сравниться с Блэк, размышляла она, забрав свой спальный мешок и побредя к пуффендуйцам и когтевранцам. Те двое могли раздражать своей поддержкой, неуместным сочувствием и замечаниями о том, что ей станет легче, если она выговорится, но Блэк просто подходила и в лоб спрашивала что-нибудь вроде: «Так кто такой Том?» или «В прошлом году тебя похитил наследник Слизерина?» И хотя Джинни очень хотелось, чтобы с ней перестали обращаться как с хрупкой малышкой, которая рассыплется на кусочки, стоит лишь на неё косо посмотреть, от таких… прямых напоминаний о Том, Что Случилось, было как если бы она прошла сквозь привидение.

Это была одна из причин, по которым она ненавидела чёртову Лиру Блэк.

Джинни бы поняла, если бы Блэк просто ляпнула бестактность, а потом отстала, когда её попросили. Но та всё пыталась загнать её в угол и завести об этом разговор, словно не понимала, что всё было ужасно и Джинни просто не может об этом говорить, а даже если бы могла, уж Блэк-то рассказывать точно не захотела бы. Избегать её было бы сравнительно легко, если бы Джинни могла просто прятаться в спальне: туда Блэк за ней ни разу не приходила. Но там её слишком легко находили Джанин и Кейтлин. И хотя они уже не так изводили её, как в прошлом году — а может, после Того, Что Случилось, ей просто так казалось, — всё равно при каждом удобном случае давали понять, что она здесь чужая. Но стоило ей пойти в библиотеку, в совятню или на прогулку по территории, в ту часть леса, которая не была Запретной, — там оказывалась Блэк. Как бы случайно ни выглядели эти встречи, совпадением они быть никак не могли: она наверняка делала это нарочно.

Каким-то образом. Каким — Джинни не знала. Знала она одно: это было до чёртиков жутко. Ну и бесило, конечно.

Впрочем, в Блэк много чего было жуткого. Например, при каждой встрече она одаривала Джинни этой своей проклятой ухмылочкой: «А я знаю кое-что, чего ты не знаешь» — и произносила: «Здравствуй, Джиневра» так, что до ужаса напоминала Тома. Вообще-то уже просто находиться с ней в одной комнате значило вспоминать о нём — и не только потому, что она вечно заговаривала о Том, Что Случилось. Том всегда был сама изысканность и обходительность, а Блэк была грубой, странной и, похоже, плевать хотела на чужое мнение, но под всем этим у обоих чувствовалась одна и та же уверенность. Будто всё и все у них под контролем. Они входили в комнату так, словно всё здесь принадлежало им, словно собирались делать ровно то, что им заблагорассудится, и упаси бог любого, кто встанет у них на пути. Но дело было не только в этом. Казалось… где бы они ни находились, именно там и стоило быть, именно там был центр событий. Потому что такие люди сами заставляли события происходить.

От одного присутствия Блэк в комнате у Джинни мурашки бежали по коже.

Маглорождённой она явно не была: по словам Гермионы, знала слишком много о… да обо всём на свете. И даже когда грубила и чудила, всё равно оставалась изящной и благовоспитанной, словно для грубости ей приходилось прилагать сознательные усилия, а уж прихорашивалась как самая настоящая девчонка. Сама Джинни, может, и не пользовалась навороченными чарами для наведения красоты и укладки волос, но достаточно насмотрелась на соседок по спальне, чтобы узнавать их в деле. От этого её странности казались ещё страннее. В ней словно ничего ни с чем не вязалось.

Всё, что она носила, — дуэльные костюмы, наверняка стоившие дороже всех вещей Джинни, вместе взятых, сапоги до колен на высоких каблуках, даже чёртовы украшения для волос и серьги, — было таким старомодным, словно она явилась прямиком из сороковых. Из магических сороковых. Но слушала она исключительно современный магловский рок — по словам Гермионы, которая его терпеть не могла, — а разговаривала скорее как Хелен и Сэм, маглорождённые девочки со второго курса Гриффиндора, чем как Джанин и Кейтлин, богатые чистокровные стервы, вроде самой Блэк. Судя по всему, она была чёртовой традиционалисткой — ну кто вообще празднует Самайн? — но на помешанную на чистоте крови не походила. Называла себя Блэк, но при этом утверждала, что фамилия досталась ей от сквиба, а ни один знакомый Джинни аристократ под страхом смерти не признался бы, что в его семье есть сквибы, не то что объявил бы себя воспитанным маглами сквибским отродьем. Хотя будь сама Джинни плодом кровосмесительной связи Сириуса и Беллатрисы Блэк — не то чтобы этот слух подтвердился, — она, наверное, тоже предпочла бы родителей-сквибов. Половину времени Блэк хранила тайны и таилась по углам, как настоящая змея, а другую половину привлекала к себе всеобщее внимание безумными гриффиндорскими выходками: то каталась на гиппогрифах, то дерзила Снейпу на первом же его уроке.

Рон считал её совершенно чокнутой: до чёртиков крутой, но всё-таки чокнутой.

Джинни, честно говоря, не была до конца уверена, что та вообще человек.

Она была почти уверена, что как-то ночью в прошлом месяце видела, как Блэк тайком пробиралась в Запретный лес. Да и в поезде Джинни была не настолько не в себе, чтобы не заметить, как та стояла с раздражённым видом и разговаривала с грёбаным дементором. Эта мысль пришла ей в голову лишь несколько дней спустя, но Джинни ничуть бы не удивилась, окажись, что Блэк говорит на «греческом», потому что сама тоже какая-нибудь «демоническая тёмная тварь». (И говорила она точно не по-гречески. Сама Джинни греческого не знала, но наслушалась греческих заклинаний достаточно, чтобы понимать: звучат они совсем иначе.) Это объяснило бы, почему она так пугает людей, даже не отдавая себе в этом отчёта.

Потому что Джинни не думала, что Блэк и впрямь пытается кого-то напугать — по крайней мере, большую часть времени. Хотя бы потому, что с Малфоем она явно не знала меры. Она просто что-то делала и, похоже, не понимала, почему кому-то это кажется ненормальным или жутким. Да взять хоть Малфоя: через несколько дней после их дуэли Джинни видела, как Блэк совершенно непринуждённо подошла к слизеринскому столу и села рядом с Забини, а когда этот белобрысый пижон бросился от неё прочь, на лице у неё было такое недоумение (пополам с весельем). А Гермиона рассказала ей о нападении гиппогрифа на первом уроке ухода за магическими существами. По её словам, она уже боялась, что Блэк лишится руки или упадёт в обморок от потери крови, а та даже не закричала, сама себя вылечила и через десять минут уже шутила и спрашивала о домашнем задании — как ни в чём не бывало.

Итак, дементоры и боль её, судя по всему, не брали, а в настоящих людях она не понимала ровным счётом ничего. Что, вероятно, означало, что Джинни она мучает ненарочно, но от этого легче не становилось. Да уж, Джинни твёрдо стояла на своём: не человек. Она не знала, кто такая Блэк, но нормальной та точно не была, и от этого становилось не по себе, а иногда и по-настоящему страшно. Куда удивительнее было то, что стольким людям она, похоже, нравилась, а вовсе не то, что Джинни её терпеть не могла.

Потому что людям она действительно нравилась. Ну, в основном. Некоторые, вроде Рона и Невилла, просто не желали иметь с ней ничего общего, считая её чокнутой, а ещё ходили слухи, что она что-то сделала с Лавандой Браун, из-за чего большинство третьекурсниц ненавидели её почти так же сильно, как Джинни. Зато Гарри, Луне, Гермионе и близнецам она нравилась (а ведь Гермиона с Фредом и Джорджем не сходились вообще ни в чём). Она пробыла здесь всего два месяца, а уже обзавелась друзьями на всех четырёх факультетах.

Джинни солгала бы, сказав, что ни капельки этому не завидует.

Особенно когда дело касалось Гарри. Теперь он проводил с ней почти всё свободное время — с ней или с ней и Гермионой. И даже когда он бывал с Роном (и Джинни: общество Рона обычно нравилось ей больше, если рядом был ещё и Гарри), то и дело заговаривал о Блэк: что она ему рассказала, о чём спросила и заставила задуматься, что они вместе делали. Оказывается, она утащила его с Хагридом навестить гиппогрифов, и уверяла, что Сириус Блэк невиновен и что суда над ним не было, и рассказала, что Поттеры — Благородный Дом (это и Джинни могла бы ему сказать; она вообще не понимала, как можно было этого не знать), а его мама занималась высокой ритуальной магией. И ещё она не верила, что он хоть каким-то боком причастен к избавлению от Сами-Знаете-Кого (а он, судя по всему, считал это чем-то хорошим), — и так без конца, без конца, без конца!

Это было нечестно! Джинни знала его два года, любила ещё до того, как они познакомились, а он её почти не замечал. Она думала, что в этом году всё будет иначе: это было единственное хорошее, что вышло из истории с Тайной комнатой, — он её спас. Её. Джинни Уизли. И она, дура, решила, что уж теперь-то он наконец её увидит. Может, хоть изредка будет спрашивать, как она, как ей живётся теперь, когда в неё больше никто не вселяется, — но нет. Она была всего лишь младшей сестрёнкой его лучшего друга и навсегда ею останется.

А грёбаная Лира Блэк появилась здесь всего два месяца назад и, похоже, прежде даже не слышала о Мальчике-Который-Выжил (что странно, ведь она явно чистокровная, но врала она столь же явно из рук вон плохо, так что Джинни была почти уверена: та не притворяется, будто о нём не слышала) — и уже чуть ли не заполонила всю его жизнь! Она даже особо милой с ним не была, смотрела на него свысока точно так же, как на всех остальных, — лживая, спесивая маленькая богатенькая стерва! Джинни думала, что у Гарри вкус получше. Десятки других девочек подошли бы ему куда больше! (То, что сама Джинни возглавляла этот список, подразумевалось само собой.)

Тут свет погас, а Джинни так и не выбрала себе место. Она искала Луну и почему-то думала, что найти её будет легко. Обычно Луну трудно было не заметить. Но её нигде не было, а больше Джинни особо не к кому было присоединиться. — Да чтоб тебя, Перси!

Вместе чуть ли не с половиной остальных учеников она зажгла огонёк на палочке, и зал под облачным потолком наполнился жутковатыми тенями и светящимися точками. Света хватало лишь на то, чтобы понять: свободного места, где можно было бы расстелить спальный мешок, почти не осталось — разве что по самым краям зала, под столами, которые отодвинули в стороны, чтобы все могли разместиться.

Едва она улеглась на расстеленный спальный мешок и погасила палочку заклинанием «Нокс», как тёмный силуэт заслонил огоньки в центре зала.

— Тут занято? — спросил мальчишеский голос.

— Э-э, нет. Нет, не занято.

Он бросил свой спальный мешок рядом с её и уселся на него, скрестив ноги. — Блейз Забини. Кажется, мы ещё не знакомы.

Джинни застонала. Если здесь Забини, это почти наверняка означало…

— Да ладно тебе, Блейз, будет весело.

Лира Блэк, чтоб её.

Да чтоб её!

Она заглянула под стол, чтобы посмотреть, с кем разговаривает Блейз, и точно по расписанию на её лице расплылась эта чёртова ухмылка. — Здравствуй, Джиневра. Давно не виделись.

Она потеснила Забини и тоже уселась на его спальный мешок, поджав под себя ноги и опершись на одну руку. Другой она принялась небрежно накладывать осветительные чары и ещё пару заклинаний — как показалось Джинни, от подслушивания. Значит, теперь, когда Блэк загнала её в угол, они намеревались здесь задержаться.

Джинни гневно уставилась на неё, но та, на удивление, не стала расспрашивать о Том, Что Случилось. Вместо этого она вовсе перестала замечать Джинни и снова повернулась к Забини. — Не понимаю, чего ты так боишься. Не исключит же он тебя на самом деле, Зи ведь в попечительском совете.

— Мы о Снейпе говорим. Если он сказал, что сегодня ночью исключит любого, кто окажется там, где не положено, то уж способ найдёт.

— Любого слизеринца.

— Я и есть слизеринец.

— А я нет.

— И ты правда думаешь, что это что-то изменит?

— Да неважно, нас не поймают.

— Ага, потому что я никуда не пойду. — Забини помолчал немного и добавил: — Он ведь здесь не задержится, ты же понимаешь. Если преподаватели его не поймают, он уйдёт.

— А кто говорил о поисках Сириуса?

— Если бы дело и правда было в Самайне, ты бы приставала к Тео. Честно? Я ещё тогда удивился, что ты вообще пришла. Мабон-то ты пропустила.

Блэк закатила глаза. — Мне нельзя на Мабон.

— Ты чего-то не сделала, потому что тебе нельзя? Ты? — Судя по голосу, Забини не очень-то в это верил.

— Ну, и потому, что это просто здравый смысл. Мудрость не слишком жалует Хаос. Слишком уж импульсивный. Помолчи. — Забини, как и Джинни, явно не понял, к чему это «помолчи», но Блэк лишь тряхнула головой, словно это не имело значения. — Вообще-то я праздную только Вальпургиеву ночь, но мне разрешено участвовать в ритуалах Самайна и Йоля. Разрушение и Тайна дополняют Хаос, а перед Высшей Неизбежностью склоняются даже остальные Силы.

— Ты вообще о чём? — спросила Джинни с лёгким раздражением. Ходить за ней по пятам, чтобы допрашивать, — это одно, такое она хотя бы могла понять. Но ходить за ней по пятам, чтобы потом её не замечать и болтать о чёртовых Силах? Какого лешего?

— Сегодня Самайн, — ответила Блэк, непонимающе глядя на неё, словно это всё объясняло, а Джинни была круглой дурой, раз до сих пор не сообразила.

— Нет, — ответила она из чистого упрямства, — сегодня Хэллоуин.

Блэк прищурилась. — Ты меня, блядь, разыгрываешь? Блейз, она что, меня разыгрывает? — Забини рассмеялся. — Я знаю, Дамблдор — чёртов прогрессивный кретин, а Гарри до ужаса невежественен в… да практически во всём. По крайней мере, Гермиона пытается разобраться в том, что происходит вокруг. Но Уизли-то чистокровные, как ты можешь этого не знать?

Джинни сердито уставилась на неё, скрестив руки на груди. — То, что мы чистокровные, ещё не значит, что мы верим во всякую замшелую чушь вроде Сил.

Блэк вновь посмотрела на неё с полным непониманием. А вот Забини ухмыльнулся. — Осторожнее, Рыжая, на миг ты сейчас прямо вылитый душка Драко. Дом Малфой тоже не жалует допотопные варварские ритуалы.

Блэк пробормотала себе под нос нечто подозрительно похожее на: «Надо будет поговорить об этом с Цисси».

Но внимание Джинни привлекло кое-что из сказанного Забини. — Ритуалы?

— Э-э… ну да? Какой смысл отмечать праздники, если не собираешься общаться с Силами?

— Ритуальной магией нельзя заниматься, она запрещена.

Забини фыркнул. — Можно подумать, её бы это остановило!

— К тому же она не запрещена. Ну ладно, тут закон допускает разные толкования, но в праздничных ритуалах призванную силу не используют для воздействия на внешний мир, так что они не в счёт.

Забини, похоже, удивился услышанному не меньше Джинни.

— Что? Вы же не думаете, что Дамблз позволил бы слизеринцам поддерживать традиции, будь у него такой прекрасный предлог с ними покончить? Честно говоря, удивляюсь, что он до сих пор не нашёл другой причины их искоренить.

— Он пытался, но в попечительском совете достаточно приверженцев Традиций. Они пригрозили снять его с поста директора, если он позволит себе столь вопиющее посягательство на их веру.

У Джинни отвисла челюсть. Она не могла представить Хогвартс без Дамблдора. — Они не посмели бы. Это же Дамблдор.

Блэк скептически приподняла бровь. — Теперь понимаю, что ты имел в виду, Блейз, когда говорил, что Светлые чуть ли не молятся на него. Поверь, Джин, Силы куда больше заслуживают твоего уважения, чем Дамблдор. Пусть он и самый могущественный волшебник в Британии, он всё равно всего лишь человек.

— Я это знаю, — огрызнулась Джинни, сердито глядя на них обоих. — Мы на него не молимся. Он наш вождь, а не бог. Если кто и поклонялся своему вождю, так это Пожиратели смерти!

Ни Блэк, ни Забини никак на это не отреагировали — разве что Блэк тихонько фыркнула от смеха. — Забини не были Пожирателями смерти, Джин. И Сириус тоже. Беллатриса… Ну, она была и действительно поклонялась этому ублюдку, но лишь потому, что он всю жизнь, с самого детства, накладывал на неё чары принуждения.

Забини бросил на Блэк острый взгляд — наверное, как и Джинни, задался вопросом, откуда она это знает. Но если это правда… — Но это же непростительное деяние. — Когда они с Роном были маленькими, Билл рассказал им обо всех Непростительных деяниях — а ещё о Силах и о всяком другом, чего детям, по мнению мамы, знать не полагалось. Применение чар принуждения к маленькому ребёнку было одним из самых страшных. — Хочешь сказать, Беллатриса Лестрейндж стала злобной сукой только потому, что Р… Сама-Знаешь-Кто поработил её разум? Но… откуда ты вообще это знаешь?

Почему-то обоих это развеселило: Забини сдавленно фыркнул, а Блэк захихикала. — О нет, — сказала она чуть погодя. — Беллатриса всегда была злобной сукой, просто месье де Мор превратил её из злобной суки Блэков в свою злобную суку. А Арктурус, последний глава рода, был легилиментом. Он ещё в шестидесятых годах заподозрил, что происходит, и писал об этом в дневниках. Но к тому времени было уже поздно.

И Джинни, и Забини смотрели на неё разинув рты. — Но если это правда… — начала Джинни, пытаясь осмыслить последствия. Можно ли вообще винить Лестрейндж в её преступлениях, если Том настолько подчинил её себе? Наверняка можно: она убила столько людей, а замучила ещё больше… Лонгботтомы… Но всё-таки, знай об этом остальные, её, возможно, приговорили бы к Поцелую или отправили за Завесу, а не в Азкабан. Просто избавили бы от мучений — и её, и всех остальных.

Забини, должно быть, что-то сказал, но она всё пропустила. Её внимание вновь привлёк голос Блэк — довольно раздражённый. — Конечно, я читала дневники Арктуруса. С самой родовой магией я никуда не продвинулась, вот и решила покопаться в прошлом: вдруг кто-нибудь из лордов Блэк что-то о ней писал. Но пока ничего. Похоже, последние несколько поколений вообще не обращали на неё внимания, пока Сириус её не сломал. Ну вот как так? Спасибо, очень помогли. — Она на миг надула губы, глядя на Забини, и добавила: — Потому-то мне и нужно найти этого чёртова ублюдка.

Что? Как можно сломать родовую магию? И Блэк пыталась её починить? Во всяком случае, звучало именно так. Но это же безумие! И совершенно нелепо в их возрасте думать, будто тебе такое по силам, не говоря уже о том, что она вообще не должна была ничего об этом знать. Джинни вот ничего не знала о родовой магии Уизли. По её мнению, даже Билл ничего о ней не знал, а ведь они выросли в своей семье. Блэк же якобы только-только познакомилась со своей.

Невероятно раздражало, насколько неумело она врала о том, кто она такая на самом деле, — особенно учитывая, что никто, включая саму Джинни, так и не мог этого разгадать, хотя Блэк наверняка рассыпала подсказки направо и налево.

А вот Забини, похоже, это ничуть не раздражало. Он наверняка знал. Если она и вправду какой-нибудь демон, то, скорее всего, он её и призвал: с ним она, кажется, проводила даже больше времени, чем с Гарри. Не больше, чем с Гермионой, но они ведь жили в одной комнате. Призывание демонов казалось как раз таким занятием, которым мог увлекаться слизеринский змей вроде Забини.

— Я всё равно не пойду. А если ты пойдёшь, дождись хотя бы, пока профессора дадут отбой, чтобы тебя не поймали, пока ищут его. Но я тебе говорю: он здесь не задержится. Не может он быть таким идиотом, раз его до сих пор не схватили.

— И с чего ты вообще взяла, что сможешь его найти, если даже Дамблдор с профессорами не могут? — не удержалась от вопроса Джинни.

— Я тут искала малоизвестные поисковые заклинания. Большинство из них слишком тёмные, чтобы кто-то из профессоров, кроме Снейпа, решился их попробовать, а он Сириусу не кровный родственник, так что… Неужели она и вправду собиралась использовать тёмную, запрещённую магию крови, чтобы выследить Сириуса Блэка?

Судя по всему, да, потому что Забини закатил глаза. — Ты бы ещё кому-нибудь рассказала, сколько законов собираешься нарушить.

— Пф-ф, никто из вас ведь не видел, чтобы я хоть что-нибудь такое делала. Может, я просто языком мелю, чтобы произвести на вас впечатление. — Она ослепительно улыбнулась Забини. — Но да, ладно, подожду, пока профессора закончат.

Забини расслабился, и лишь тогда Джинни поняла, каким напряжённым он был до этого. — Хорошо. — Он устроился поудобнее, развалившись поперёк колен Блэк, спиной к её груди, лицом к Джинни. По мнению Джинни, так сидеть было не слишком удобно, но он выглядел вполне довольным, а Блэк лишь смотрела на него сверху вниз с каким-то озадаченным любопытством.

— Слушай, пока ждём, посмотри на её ауру, — сказала она чуть погодя, указывая на Джинни. — Жутко странная, правда? От чего вообще такое бывает?

Забини уставился на Джинни очень пристально, слегка нахмурившись.

Да чтоб её! Прошло уже сколько, почти двадцать минут? И за всё это время Блэк ни разу ни о чём её не спросила, а теперь стоило Джинни хоть чуточку потерять бдительность… Джинни сердито посмотрела на неё. И тут ей пришла в голову мысль. — Ты демон?

Может, заставить Блэк оставить её в покое и не получится, зато задать несколько неудобных вопросов в ответ ей вполне по силам.

Блэк явно удивилась. — Э-э, нет. Ты что, с Гермионой разговаривала?

— А стоит?

Девочка пожала плечами. — Да мне-то что. Вчера она задавала странные вопросы, но это неважно. — Она ткнула Забини в плечо. — Ну так что думаешь?

Он открыл глаза — Джинни и не заметила, когда он успел их закрыть, — и с ухмылкой взглянул снизу вверх на Блэк. — Ну, по-моему, демон тебе подходит больше, чем оборотень…

— Эй! Из меня вышел бы отличный оборотень! И ты прекрасно понял, о чём я.

Он пожал плечами, затем повернулся к Джинни, всё с той же многозначительной ухмылкой. — Кто-то тут вёл себя очень нехорошо: магия душ и поглощение? Ай-ай-ай.

Джинни почувствовала, как кровь отхлынула от лица. — О ч-чём ты? Я не… Я же не… Том… — Тут она осеклась, сильно закусила губу и попыталась сосредоточиться на боли, а не на воспоминаниях, грозивших затянуть её в свою пучину.

— А почему ты зовёшь его Томом? — спросила Блэк. Такого Джинни ещё не слышала. — Он же, ну, тебе в дедушки годится?

— Что?

— Мы ведь о Томе Риддле говорим, да? Наследник Слизерина. Зубрила, помешанный на Тёмных искусствах, разговаривает со змеями. Ему сейчас должно быть лет семьдесят. Сам себя зовёт Волдемортом, а ты его — Томом. Любопытно.

Время остановилось. Джинни слышала лишь грохот собственного пульса в ушах и его голос, обращённый к Гарри: «Волдеморт — моё прошлое, настоящее и будущее, Гарри Поттер…» — и теряла власть над собственным телом, и испытывала неистовую радость от того, что у неё есть тело после бесконечного небытия, и просыпалась в приюте под падающими бомбами, и писала «Дорогой Том», и чувствовала то ужасное, ужасное отвращение и презрение, с которым он выводил в ответ красивые, отравленные слова, и…

Блэк щёлкнула пальцами перед самым носом Джинни. — Эй, Джин! Земля вызывает Уизли!

Забини закатил глаза. — Это не поможет. Она в ужасе. Удивительно, что даже ты этого не чувствуешь. — Затем он протянул руку и бережно повернул Джинни за подбородок к себе, так что она смотрела прямо в тёплые карие глаза. — Джин, ты меня слышишь?

Она промолчала, но он, похоже, и так понял, что слышит.

— Джин, послушай меня. Не обращай на него внимания, его здесь нет. Ты не в Тайной комнате, ты в Большом зале, со мной и Лирой. Тебе тепло, ты в безопасности, а его больше нет. Гарри его остановил, помнишь? Он убил василиска и остановил Тома, помнишь?

О да, она помнила. Помнила боль — сперва, когда у неё отняли василиска и узы с фамильяром погибли вместе с ним, ещё глубже расколов её и без того хрупкую душу и надорвав связь с Джинни. Помнила песню феникса, которая пронзала сознание ножами, разъедала мозг кислотой, и смерть, и дневник, расползающийся в лужу чернил, крови и яда василиска, и то, как изо всех оставшихся сил цеплялась за душу и жизнь Джинни, и соскальзывала, и расколотая душа рвала сама себя на части, больше не привязанная к книге, а душа Джинни ещё не была поглощена до конца и не могла удержать её здесь, и страх, пока она всё дальше и дальше ускользала от жизни, а потом что-то лопнуло, и её поглотила тьма…

— Он уничтожил книгу, правда, Джин? Можешь сказать мне почему?

Она помнила, как Том объяснял, наслаждаясь пьянящим ужасом, который нарастал в стоявшем перед ним благородном юном идиоте: «Джинни изливала мне душу… Я становился сильнее… могущественнее… Достаточно могущественным, чтобы… начать вливать частицу своей души обратно в неё… Глупышке Джинни понадобилось очень много времени, чтобы перестать доверять своему дневнику…»

— Скажи мне.

Принуждение захлестнуло её — так же, как когда Том из глубин её собственного сознания приказывал ей уснуть. Она услышала свой голос: — Он… Гарри уничтожил дневник… потому что дневник и был Томом. Оно… он… Он умер. Гарри его убил.

— Умница, Джин. Вот умница. — По телу разлилось тепло, а с ним — чувство безопасности, успокаивая её, почти как… почти как раньше с Томом, когда все её беды казались мелкими, далёкими и…

— Убирайся из моей головы, — прорычала она, отшвыривая руку Забини от своего лица и отворачиваясь, лишь бы не смотреть ему в глаза. Вдруг она снова заметила и парящие огоньки, и его самого, и Блэк, и слёзы, бегущие по щекам. — Как ты смеешь, ты…

Забини закатил глаза. — Ладно, в следующий раз дам тебе паниковать, пока сама не вспомнишь, что он мёртв. Это был крестраж, — сказал он, поворачиваясь к Блэк: та наблюдала за ними так, словно всё происходящее было ей совершенно чуждо, но невероятно увлекательно. Джинни передёрнуло. Жуткая стерва. — Он пытался поглотить её душу, чтобы возродиться, но Поттер помешал ему закончить. Насколько я разобрался, к тому времени между ними уже образовалась довольно глубокая связь. Когда всё рухнуло, у неё осталось несколько осколков его души, воспоминания и тому подобное. — Он ухмыльнулся. — Кто бы мог подумать, что Тёмный Лорд — такой страдающий засранец?

— У него всегда была склонность к мелодраме, — сказала Блэк так, словно знала его лично. — Хм. Надо было ещё несколько недель назад попросить тебя это сделать. Погоди… ты ведь знаешь, что на самом деле он ещё не умер? — спросила она, повернувшись к Джинни.

По её собственному мнению, голос прозвучал на удивление ровно для человека, только что услышавшего такую новость. — В каком смысле?

Блэк пожала плечами. — Ну, крестража больше нет, да, но оригинал-то ещё жив. Должно быть, у него был не один крестраж, ну или он как-то иначе закрепился на этом плане бытия. Правда, теперь он демон. Ну, потому что вообще-то ему здесь не место.

— Что ты имеешь в виду? Откуда ты знаешь?

— Э-э, у меня… свои источники.

— Леди Э? — спросил Забини. Блэк кивнула.

— Ну да, а ещё Тёмная метка исчезла бы, будь он и вправду мёртв. У Люси её до сих пор прекрасно видно — по крайней мере, в прошлом месяце было видно, так что да. Он ещё не умер. — И тут она улыбнулась. — А значит, у меня ещё есть шанс его убить. Хочешь помочь? — Последний вопрос, как поняла Джинни, предназначался ей, но, честно говоря, за разговором она уже почти не следила.

— Э-э, что?

— Ты хочешь… помочь мне… нахрен прикончить ёбаного Тома Риддла?

Забини уткнулся лицом в ладони, плечи его тряслись от смеха. Джинни его понимала. Уж очень серьёзный вид был у Блэк — словно она вовсе не тринадцатилетняя школьница, походя рассуждающая об убийстве величайшего Тёмного волшебника в новейшей истории Британии.

— Ты ненормальная, — услышала Джинни собственное бормотание.

— Мне уже говорили. Так ты со мной или нет?

И пусть Джинни ненавидела Блэк, пусть та была странной, жуткой и, вероятно, демоном — всё это совершенно ничего не значило в сравнении с тем, что сделал с ней Том.

— Ещё бы, блядь.