Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Но внезапно уже почти полностью спокойное и ровное дыхание Консуэло стало учащаться, становиться тяжелее и как бы "гуще" — как будто исходило из самой глубины её груди. Ресницы нашей героини распахнулись, невидящие глаза, устремлённые перед собой, в пустоту, расширились от какого-то ведомого только ей ужаса.

У доктора мелькнула мысль о том, что, быть может, у неё всё-таки начались галлюцинации.

Однако, когда щёки нашей героини почти в одно мгновение сделались пунцовыми — доктор понял, что всё намного проще и прозаичнее. Этот признак в сочетании с остальными составил верную картину.

Сюпервиль прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу Консуэло, затем — к её щекам, взял обе ладони в свои руки, чтобы ощутить температуру. Кожа её была чуть теплее, нежели кожа человека в обычном, здоровом (хотя, к нашей героине применить подобные слова было бы и не совсем верно) состоянии.

— Господи... Мне трудно дышать... Как жарко..., — эти слова нашей героини позволили ему окончательно убедиться в верности собственного мнения.

Наша героиня положила руку на грудь. Консуэло казалось, что она заживо горит в пламени преисподней, охватившем её тело изнутри и снаружи. Она ощущала, что умрёт прямо сейчас. На её висках и над верхней губой вновь мелкими каплями выступила испарина, очень скоро превратившись в одну сплошную прозрачную липкую плёнку. Консуэло ощутила, что её спина стала мокрой от пота, почувствовала как платье прилипло к коже. В обычном состоянии наша героиня, привыкшая следить за собой, и, несмотря на нищету, что сопровождала всё её детство, невзирая на то, что у неё было лишь одно сменное платье — из двух — крайне скромных и поношенных — старавшаяся всегда быть аккуратной, выглядеть опрятно — прежде всего, чтобы уважать саму себя — сейчас не думала о том, какое впечатление может производить на окружающих. Сейчас для Консуэло существовал только тот ад на земле, в кой, по её убеждению, верша справедливость, вверг её сам Создатель. Но всё же она была живым существом, кое, даже принимая кару Всевышнего, испытывало почти священный ужас пред столь ранней и противоестественной природе смертью.

— Господи, как же страшно... Прошу вас, молю... помогите мне, кто-нибудь... не длите мою муку... будьте милосердны, сжальтесь надо мной... Помогите мне уйти... Сделайте что-нибудь... Но нет... нет... я должна вытерпеть это... я должна выдержать...

Доктор Сюпервиль, всё так же стараясь не обращать внимания на слова Консуэло, понимал, что необходимо снять одеяло, только усиливающее ощущение жара, осторожно взялся за передний край — за середину. Но не тут-то было. Наша героиня вцепилась в одеяло подобно тигрице и натянула его на себя, не закрыв только лицо, но плотно — почти до боли — сомкнув веки, чтобы собрать силу воли, что ещё оставалась внутри её существа.

— Нет..., — полушептала она. — Дайте же мне умереть... Оставьте меня в покое, если вам не жаль меня... Как же вы немилосердны...

Доктор отпустил одеяло и стал ждать — он знал, что Консуэло не сможет долго сжимать дрожащие пальцы. И, как он и предполагал — через несколько мгновений руки нашей героини ослабли, и тогда доктор без препятствий снял одеяло и, сложив его, отнёс на скамью, стоящую позади той, где лежала Консуэло.

Подходя обратно, он увидел, что наша героиня лежит, сжавшись в комок и обняв себя руками. Где-то в глубине сознания Консуэло казалось, что так она быстрее умрёт.

Но, как и следовало ожидать, у нашей героини не хватило сил на то, чтобы сохранять эту позу даже в течение минуты, и она, сама того не осознавая, перевернулась на спину и бессильно, безвольно выпрямилась на постели.

— Господи... я не знаю, по какой причине ты ещё не забрал меня... но я готова ждать... ждать столько, сколько потребуется... значит, так нужно...

Не обращая внимания на то, что говорит она то ли самой себе, то ли Богу, Сюпервиль обратился к служанкам:

— Принесите ещё чистой ткани и кружку и небольшую миску с прохладной, но не холодной — вы слышите меня? — это важно — не холодной — водой для стирания испарины и компрессов и для того, чтобы мадемуазель Консуэло могла пить. И найдите какое-нибудь платье на смену — когда приступы прекратятся.

А между тем руки нашей героини вновь задрожали мелкой дрожью, и это она приняла за ещё одну муку перед смертью. Консуэло уже не спрашивала Бога — "за что?" — она отдалась этому испытанию молча, со стойкостью, впечатлившей и даже напугавшей всех присутствующих, кроме доктора Сюпервиля.

Канонисса теперь молчала. Не задавая вопросов доктору, она сидела напротив скамьи, где лежала наша героиня и смотрела на неё в какой-то беззащитной, печальной тревоге, бессознательно сжав руки в напряжённо-молитвенном положении. Лицо графини было бледно.

В висках у Консуэло вновь застучало, и, как и при предыдущем приступе, пульс начал отдаваться где-то в горле.

— Скоро... уже скоро... я дождусь... я выдержу..., — почти беззвучно, нечётко проговорила она.

Дышать становилось всё труднее и труднее. Наша героиня ощущала, будто её грудь всё крепче сдавливает железный обруч. Она стала царапать и судорожно мять ткань платья, пытаясь высвободить своё тело из этого плена — но почти тут же невероятным усилием воли остановила себя.

— Господи..., — едва слышно говорила она сама себе, пока могла. — Я не должна поддаваться страху — тогда Ты быстрее заберёшь меня... Я отдамся этому испытанию... я должна...

В какой-то момент у Консуэло закружилась голова — так, что это создало ощущение падения — стремительного полёта в тёмную бездну — хотя она по-прежнему лежала в своей импровизированной постели.

— Наконец-то... Я ухожу... Господи... Я приму любую участь на небесах...

Нашей героине казалось, что её душа уже отделяется от тела.

Но внезапный приступ сильнейшей тошноты вернул её в действительность. Инстинктивно Консуэло начала сглатывать и дышать ещё чаще, и инстинктивно чуть наклонилась вперёд, и опустила голову — настолько, насколько позволяла чудовищная слабость. Болезненный румянец стал сходить со щёк нашей героини, уступая место бледности. Губы Консуэло скривились. У нашей героини не было сил сказать о том, что происходит с ней, но доктор понял всё сам.

"Господи, почему Ты не даёшь мне уйти?.." — пронеслось в её измученном сознании.

Сюпервиль же, вновь убрав пряди, упавшие на лицо нашей героини, положив свою ладонь сверху на всё ещё дрожащую руку Консуэло, что она прижимала к своей груди проговорил, наклонившись к ней — но не слишком близко — чтобы не испугать:

— Успокойтесь. Вы уже знаете, что ничего не произойдёт. Сейчас вам просто нужно успокоиться. Дышите медленнее, если можете.

После слов доктора наша героиня почувствовала, как жар начал собираться в груди.

— Господи... Ты хочешь сжечь моё сердце... Я задыхаюсь..., — тошнота сменилась болью в груди.

Доктор почувствовал, как под его ладонью кожа Консуэло стала чуть теплее и сквозь траурный атлас выступили новые капли испарины. Взяв её побелевшее запястье другой рукой, он ощутил лёд. И почти тут же увидел, как пальцы нашей героини стали неестественно выгибаться, скрючиваться. Он посмотрел на её лицо — думая, что, быть может, она хочет что-то сказать ему, подать какой-то знак. Но — нет. Черты нашей героини оставались неподвижны. И потому то, что видел Сюпервиль — были вновь начавшиеся спазмы. Однако доктор понимал, что тревожиться не о чем. Все симптомы, что он наблюдал — вписывались в картину нервной горячки с бредом — состояние тяжёлое, но при должном и своевременном лечении не безнадёжное и имеющее благоприятный прогноз.

В какое-то мгновение Консуэло словно бы сузилось. Все звуки вокруг исчезли. Спазмы прекратились. Остались только тишина, пустота и страшная, огромная, безбрежная чёрная бездна, куда она падала так стремительно, что сердце в её пылающей груди билось подобно крыльям испуганной раненой птицы, пойманной в клетку.

Канонисса, глядя на неё, пыталась успокоить себя тем, что доктор Сюпервиль знает, что делает, что он прав во всём, что говорит и что он контролирует всё, что происходит — хотя ей удавалось это с огромным трудом.

В следующую секунду в дверях часовни появились две служанки. Они принесли всё, что было нужно.

— Благодарю, — сухо проговорил Сюпервиль, и, поставив поднос рядом с доктором, горничные отошли в сторону, понимая, что далее доктор не нуждается в помощи.

Он омочил кусок ткани и осторожно приложил ко лбу нашей героини.

Консуэло вновь вздрогнула — что-то во тьме прикоснулось к ней. Сердце нашей героини на мгновение замерло, а потом, наполненное неизъяснимым, невыносимым блаженством, готово было вырваться из груди.

— Господи... Я пришла к тебе... Наконец-то...

Но потом Консуэло услышала приглушённый голос канониссы, что опять молилась у иконы Иисуса Христа и её невидящие глаза распахнулись. Наша героиня сделала резкий, глубокий, судорожный вдох и выдохнула:

— Господи...

А потом во взгляде Консуэло отразился ужас, и веки её вновь сомкнулись почти до боли, а из-под тонких чёрных дрожащих ресниц полились тихие, бессильные слёзы. Наша героиня могла бы зарыдать — столь беспредельно было её отчаяние — но у организма Консуэло уже не оставалось на это сил. И её сердце тоже уже не могло забиться ещё чаще.

— Почему Ты не забираешь меня?.. Почему Ты не даруешь мне смерть?.. Сколько ещё мне суждено мучиться так?.., — почти неслышно прошептала наша героиня. — Подари мне смерть, молю Тебя...

Но слабость не дала этому плачу длиться долго, и очень скоро наша героиня вновь погрузилась в полубессознательное состояние, и только слёзы продолжали течь из глаз, оставляя влажные следы на висках и впитываясь в белую ткань подушки. Доктор вновь взял запястье Консуэло, чтобы проверить пульс. Он посмотрел на позолоченные стрелки своих часов, засёк время и начал считать удары. Биение сердца Консуэло сделалось таким редким, что в голове у Сюпервиля пронеслось:

"Если ритм замедлится ещё хотя бы на один удар — нужно будет срочно предпринимать меры... Если она умрёт здесь и сейчас — точно не видать мне половины своего вознаграждения... Я не могу упустить двоих — этого мне не простят...".

Жар резко спал, и лицо нашей героини сделалось почти таким же белым, какое было и у Альберта в первые минуты после смерти.

— Она... она умирает?.. — с тихим, обречённым страхом то ли спросила у доктора Сюпервиля, то ли сказала сама себе замершая на скамье канонисса, которая, видя эту пугающую неподвижность Консуэло, казалось, и сама подошла к какой-то опасной грани.

— Госпожа графиня, прошу вас — не мешайте мне. Мадемуазель Консуэло ещё жива. Пульс есть. Дыхание — тоже — пусть и слабое. У неё даже текут слёзы — разве вы не видите? Если вы не можете найти себе покоя — молитесь, — ответ его был резким, едва не сорвавшимся на крик, но слова его вновь побудили пожилую женщину отойти всё к той же иконе Иисуса Христа.

А Сюпервиль тем временем приказал служанке:

— Принесите нашатырь.

И, видя растерянность и страх, с коим она смотрела на нашу героиню, не в силах оторвать взгляд, поторопил молодую девушку:

— И побыстрее! От этого зависит жизнь мадемуазель Консуэло — разве вы не понимаете?! — на сей раз голос доктора был ещё громче и резче.

И горничная, опомнившись, почти побежала из часовни.

"Не дай Бог, она что-нибудь напутает от волнения или задержится там — отвечать-то всё равно придётся мне...", — он, не сводя глаз с нашей героини, недовольно вздохнул и едва заметно, но крайне озабоченно нахмурил брови.

В следующий миг доктор почувствовал, как рука Консуэло дрогнула в его ладони — едва заметно, невидимо для остальных — но его, особенно обострённого сейчас, врачебного внимания, хватило, чтобы явственно это определить. Он понял, что это движение — чуть запоздалая реакция на его тон, обращённый к служанке — и мысленно поблагодарил себя за эту непреднамеренную грубость.

"Слава Богу, не всё потеряно...", — на этот раз Сюпервилю не удалось скрыть вздох облегчения.

Он посмотрел на лицо нашей героини. Консуэло пыталась открыть глаза — но как будто что-то мешало ей это сделать.

— Свет... Неужели же настал конец моим страданиям?.. Но... я не могу смотреть... Почему?..

Доктор был удивлён, но и приятно обрадован тем, что его нежданная пациентка начала возвращаться к жизни и, возможно, обретать зрение столь быстро, однако был встревожен, что такое резкое пробуждение может навредить её нервной системе.

Он наклонился ближе и негромко — чтобы не испугать — обратился к Консуэло:

— Какой свет вы видите? Вы можете его описать? Если не можете говорить — не пытайтесь — молчите.

Он понимал, что это видение может быть всего лишь галлюцинацией. А наша героиня словно не слышала речи доктора Сюпервиля и, спустя несколько мгновений проговорила всё с той же очень тихой, нечёткой интонацией:

— Господи... Неужели же мои страдания закончились?.. Неужели на сей раз я пришла к Тебе?.. Но я... я не заслуживаю... и потому этот свет ослепляет меня...

Сюпервиль не заметил, как подошла служанка и увидел её, когда та уже стояла рядом и протягивала пузырёк с нюхательной солью.

— Спасибо, — вновь выслуживаясь перед семьёй Рудольштадт, мягким тоном поблагодарил доктор и едва коснулся руки горничной. — Поставьте рядом — сейчас это уже не нужно, но, кто знает — может быть, ещё пригодится.

— Пани Консуэло стало лучше? — с удивлением спросила горничная, видя, что наша героиня лежит всё в той же позе и так же бледна. — Но... я вижу, что...

— Она только что сказала несколько слов — о свете, который видит.

— Она вновь стала видеть? Слава Всевышнему! — с этими словами служанка была готова вознести руки к небесам, но вовремя смогла сдержать себя.

— Мне не до конца понятно, что это за свет — от свечей или только тот, что ей кажется. Но, пусть даже она ещё не в полной мере осознаёт всё вокруг, однако уже это одно — явный признак того, что мадемуазель Консуэло возвращается к нам. Бог милостив — он хранит такие души, как у этой девушки. Но я хотел бы извиниться перед вами. Простите меня за грубость и резкость. Поймите, что жизнь и здоровье мадемуазель Консуэло сейчас превыше всего.

— Это вы простите меня. Это я замешкалась — мне стало так страшно от всего, что я увидела... За то время, что пани Консуэло провела в замке — даже мы — слуги — успели так привязаться к ней... Она ангел. Сама доброта... И она, как и молодой граф, не заслуживает такой ранней и жестокой смерти, полной мучений. Пусть я и поступила сюда недавно — не прошло ещё и года — но я успела понять, что и у графа Альберта было столь же чистые сердце и душа. Это горе для всех нас...

— Да, я полностью согласен с вами, и я всё понимаю, и ещё раз выражаю свои искренние соболезнования.

— Пожалуйста, спасите её. Она не должна так страдать. Ой, что это я заговорилась... Сейчас я принесу платье для пани Консуэло...

— Поверьте — я делаю и сделаю всё возможное, чтобы спасти её. И, да — вы можете не спешить — когда мадемуазель Консуэло окончательно придёт в себя — ей ещё нужно будет отдохнуть.

— О, да, да, я знаю, что, едва только она ощутит немного сил — то захочет встать. Как же это горько... Прошу вас, не дайте ей упасть, не дайте вновь потерять сознание — ведь иначе она может больше не подняться...

— Я не позволю ей вставать до того момента, пока не решу, что она в силах пройти дорогу в склеп и дорогу обратно в замок — вы можете быть уверены в этом.

— Спасибо вам, месье Сюпервиль, — проговорила служанка своим почти детским голосом и вновь удалилась из часовни, не в силах в полной мере заставить себя не спешить.