Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Консуэло чувствовала, что должна собрать все силы — которых у неё не было — чтобы идти за гробом, чтобы отдать последнюю дань своему возлюбленному... А потом... Она не знала, что будет потом. После наша героиня хотела просто уйти в свою комнату, лечь и, потушив свечу, тихо, незаметно для всех уйти из этого мира. Даже если за гранью она никогда не увидит Альберта.

А сейчас... сейчас она вновь не смогла сдержать плача отчаяния и беспомощности — слёз, текущих из-под ресниц. Она не могла ничего сделать с собой. Не могла заставить себя ни успокоиться, ни подняться. И наша героиня понимала, что доктор всё видит. Что у неё не получилось обмануть его. И не стыдилась этого. На стыд у неё просто не было сил. И Консуэло была убеждена в том, что уже не встанет с этой скамьи.

Но что-то в ней ещё боролось, не желало сдаваться. Преодолев изнеможение, она открыла глаза, подняла голову, ища лицо доктора, и, уже смутно сквозь слёзы различив его черты — он только что встал со скамьи, в очередной раз проверив её пульс — и, с горячностью взяв его руки в свои — почти схватив — и пронзительно глядя в его глаза, едва слышно, с придыханием, идущим из самой груди, из самой души, срывающимся голосом проговорила:

— Скажите мне... Я когда-нибудь... смогу... подняться?.. Я должна, понимаете?.. Я обязана..., — в голосе её звучали мольба и требование. — Сегодня... Сейчас, вы слышите меня?.. Помогите мне, молю вас... А потом... потом можете оставить свои заботы, оставить меня... Мне нужно совершить только это, одно, последнее усилие... Господь вознаградит вас...

Сюпервиль был одновременно поражён силой стремления нашей героини, что выражалось теперь не в рыданиях, не в истерике, не в неистовой физической силе, но было сосредоточено лишь в этих глазах, где сейчас отразилось всё её сердце, ставшее любовью и долгом, и напуган тем, что такое душевное напряжение может спровоцировать новый обморок, нервный или бредовой приступ, которые теперь могли бы представлять ещё большую угрозу для здоровья и, быть может, даже, жизни Консуэло. Он на мгновение замер в растерянности от того, как глубоко на сей раз искренностью этой боли была пробита броня его цинизма, но потом — пережив всё это незаметно для всех окружающих — вновь сел на скамью и произнёс:

— Мадемуазель Консуэло, слушайте меня внимательно. Вы сможете встать. Очень скоро. Я обещаю вам это. Но вам нужно время. Максимум — час. Но, скорее всего, вы сможете сделать это гораздо раньше.

Когда он начал говорить — наша героиня незаметно выпустила ладони доктора из своих — чему тот был весьма рад — потому как во время всей речи Консуэло, невзирая на ошеломление, что испытал он в первые секунды — эта сцена вызывала у него неловкость и мысли о том, как выглядит он в глазах всей семьи покойного Альберта Рудольштадта.

— И, прежде всего, чтобы помочь себе самой — вам нужно успокоиться. Сейчас вы тратите силы на слёзы. Помните, как мы дышали вместе? Я помогу вам так же. А после я прикажу приготовить для вас несколько средств, что принесут душевное равновесие, придадут сил и избавят от головокружения, боли и тошноты, или хотя бы уменьшат эти симптомы до выносимых. И — самое главное — не думайте о том, что будет потом. Живите здесь и сейчас. А теперь — дышите вместе со мной. Смотрите на меня. Не думайте более ни о чём. Сосредоточьтесь на дыхании. Сейчас это — единственный выход для вас.

Наша героиня понимала, что ей ничего не остаётся, кроме как подчиниться доктору. Но, смотря в его глаза, Консуэло была не с ним, её взгляд был отсутствующ. Она не верила в то, что когда-нибудь поднимется с этой постели сама. Однако, уже спустя минуту наша героиня забылась. Монотонные действия затуманили её мысли. Наша героиня смотрела на Сюпервиля и словно бы не видела его, но слышала мерные звуки его дыхания, которое повторяла уже почти бессознательно.

И вот, наконец, когда доктор удостоверился в том, что из глаз Консуэло перестали литься слёзы, а дыхание выровнялось — он вновь обратился к ней:

— Достаточно. Очень хорошо. А теперь я дам вам чётки — перебирайте их — это помогает сохранить спокойное состояние. Рядом с вами будет сидеть служанка. Вы не останетесь одна. Если вам станет хуже — она тотчас же позовёт меня.

Сказав эти слова, доктор Сюпервиль подошёл к старшей служанке, что была наготове, ожидая новых приказаний, и проговорил:

— Пойдёмте.

Выведя её из часовни и встав у двери, он сказал:

— Я давно наблюдал за вами — ещё в ту пору, когда вы помогали молодому графу во время его приступов. Вам часто удавалось отвлекать его — чтобы он не задохнулся в слезах и не сделал с собой ничего необратимого. У вас много опыта в этом. Так вот — сейчас я хочу дать вам поручение. Будьте рядом с мадемуазель Консуэло. На сей раз для вас это будет легче. Не давайте ей уйти в сильные слёзы, в рыдания. Лёгкий плач сейчас даст её душе необходимую разрядку, но рыдания — нет. Можете говорить что-то — но невзначай — не обращаясь к прямо к ней. Если она захочет говорить сама — это будет прекрасно. Если увидите, что её начинает бить озноб — укройте как можно тщательнее и сразу же зовите меня. Вы всё поняли?

— Да, господин доктор, — ответила старшая горничная и ушла исполнять приказание.

Она понимала, что, скорее всего, справится. Она уже не раз переживала часы, полные страха и непредсказуемости с Альбертом, и часто у неё хватало сил успокоить его. Поначалу никто не просил её об этом. Просто, однажды, на короткое время, с общей суматохе — когда младшая служанка побежала за доктором, а родные, как и всегда, не находили способов утешить молодого графа, не дать ему упасть в бездну отчаяния и безумия — она оказалась один на один с его душевной агонией и поняла, что не может убежать, не может оставить его. И заговорила, преодолевая испуг и ещё не глядя в его глаза:

— Я не училась истории, я не знаю, кто такой Ян Жижка. Я даже не умею читать и писать. Но я понимаю, о чём вы плачете. И я знаю, что вы любите природу, и говорить с простыми людьми об их печалях и радостях, и вы сострадаете им со всей искренностью своего сердца. И я тоже знаю, что мир часто бывает несправедлив. Но — посмотрите — за окном по-прежнему светит солнце, которое отражается в каждой капле дождя на листьях. Они похожи на золото, но они стоят гораздо дороже — они бесценны — ибо даются бесплатно всем и каждому — и богатому, и нищему, и способны дать исцеление самой отчаявшейся душе. Хоть у меня и много работы — я очень люблю наблюдать за природой, слушать шум дождя и наблюдать за тем, как лёгкий ветер колышет тонкие ветви — я всегда нахожу время для этого, и я знаю, что и вы тоже любите смотреть на . Я украдкой слышала об этом в беседах между вашими близкими. И, знаете... я верю в Бога. Быть может, я не знаю "Библии", не знаю, никаких учений, но я верю в то, что Он создал всех нас и любит всех нас, и помогает нам. Я не знаю, почему он допускает страдания для таких хороших людей как вы. Но я верю в то, что всё плохое когда-нибудь заканчивается. После самой тёмной ночи всегда бывает рассвет. Господь не хочет нам зла. И Он всегда воздаёт по заслугам — пусть даже после смерти — на небесах. А вы будете счастливы и в этой жизни — ведь вы ещё так молоды. Вы обязательно встретите своё утешение, о котором так много говорите. Вы достойны этого. И, вы знаете — я отчего-то чувствую, что это будет человек, который поймёт вас намного, намного лучше меня, — оканчивая свою речь, служанка улыбнулась. — А когда вы говорили о прошлых жизнях... Вы знаете — я не верю в это. Да и несправедливо, когда ныне живущий должен отвечать за проступки того, кто имел твою душу в другом теле.

И всегда после подобных монологов Альберт со слезами благодарности брал её руки в свои и молвил:

— Спасибо...

Слушая её, он всякий раз невольно проникался всем, что она говорила, и его истерики становились всё тише, и неизменно в какое-то мгновение служанка видела, что молодой граф смотрит в её глаза с пониманием, а по щекам льются уже лишь тихие слёзы. И с тех пор, когда его родные видели его приближение к опасной грани приступа или истерики — в ожидании доктора Сюпервиля они всегда звали старшую горничную.

А тем временем Сюпервиль, проследив, чтобы старшая горничная действительно заняла его место рядом с нашей героиней, удалился на кухню в сопровождении двух младших горничных.

А Консуэло же подумала:

"Если Создатель пошлёт мне ещё одно испытание — я скрою от всех свои муки — ибо я знаю, что тогда для меня уже не будет спасения — только бы Господь дал мне поскорее уйти из этого мира...".