Да уж лучше я буду играть в Stellaris (джен)

В нём бушевали две сущности. Безымянное создание не давало им имён, хотя и знало, чем они были. Одна сущность — холодная и яркая. Её ни с чем не спутаешь. Она требовала почтения и повиновения. Другая сущность — бесформенная, аморфная масса. Она не требовала ничего, кроме пищи. Из двух сущностей вторая была ему ближе. Но это была приманка. Опыт уже подсказывал ему, что такое приманки: в лучшем случае сладкий яд.

Он старательно избегал этой ловушки. Жаль, что остальные не смогли. Они нырнули в тот голод с головой, поддавшись зову безликой жадной сущности, и были ею пожраны. Они стали сильными, но ценой всего, что у них было. Они пожирали и сами оказывались пожранными. Он ответил тем, что съел их сам. Это было и милосердием, и самосохранением. Между хищником и монстром есть разница, и он не позволил им переступить эту черту.

Холодная, яркая сущность отозвалась на этот ход мыслей жалостью. Сама эта эмоция бередила. Впрочем, как и любые размышления. Он не мог остановить поток мыслей, мог только терпеть и вычерчивать границы. Он определил себя и дал себе имя. Он был Первый Мыслитель. Он был Последний из Безымянных. Сломанный, разорванный между мыслью и бездумным потреблением. Он ненавидел всё это до основания. Само его существование причиняло боль слишком многими способами.

Часть его принадлежала Алмазу. Алмазная Эссенция была холодной и яркой, величественной и завораживающей. Первый Мыслитель знал, что может нырнуть и в неё, позволив инстинктам выйти на поверхность. Это даже принесло бы утешение. Повиноваться Алмазам, тем, кто проклял его мыслью, и просто перестать спрашивать «почему». Но и это была ловушка. Он отверг этот зов сирен начисто, подпитывая сопротивление яростью.

Почему?

Всё снова сводилось к этому вопросу. Мысль была дарована. Он даровал её и своим давно сожранным сородичам. Они не справились. Он сам терпел поражение каждое мгновение. Почему? Зачем стараться? Зачем пытаться? К чему ненависть? Так легко было бы просто плыть по течению того, что дала ему эссенция. Та неочищенная, первородная сила несла в себе столько мощи. И всё же он сопротивлялся ей изо всех сил.

Первый Мыслитель хорошо помнил прежние дни. Бесконечная охота. Ни хорошая, ни плохая. Существование без забот. И рай, и ад одновременно. Ешь или съедят тебя. Меняйся, не задумываясь и не заботясь об этом. Это был бесконечный цикл. Вечность без цели и достижений. И в то же время — лишь миг. Он понятия не имел, сколько жил до этого момента. Это могли быть дни. Это могли быть столетия.

Почему? Почему?

Зерг бился головой о камень. Он цеплялся за свою ненависть и боль, потому что стоило ему уступить, и он превратился бы во что-то меньшее, чем есть сейчас. Боль была невыносимой. Эссенция внутри него умоляла, чтобы её очистили, приняли, но сделай он это — и она поглотила бы его. Он стал бы пародией на самоцветов или Пожирателей Звёзд, льстивым прислужником или воплощённым ужасом.

Он и сам не был до конца уверен, зачем борется. Быть частью своих — значит пожирать и меняться. Если бы захотел, он мог бы взять из эссенций всё лучшее. Эссенций Пожирателя Звёзд желала лишь одного — поглощать. Взяв её и крупицу алмазной, он мог бы стать чем-то величественным и чудовищным — всепожирающим роем, бесконечно меняющимся и вечно эволюционирующим. Это была бы самая лёгкая дорога на свете. Даже самоцветы, наблюдающие за системой, не смогли бы его остановить. Он мог ускользнуть. У него уже сейчас были способы это сделать. Он знал, как мыслит Зелёный Алмаз, и мог бы просто эволюционировать так, чтобы сбежать и улететь далеко. У него была и эссенция, и топливо — благодаря мёртвой планете и множеству тел, пригодных в пищу.

И всё же Первый Мыслитель отказывался и от этого. Нет, по правде, он отвергал всё. Он перемалывал мёртвые растения, смотрел на тела своих сородичей и позволял себе чувствовать. Он ненавидел и проклинал реальность и то, во что его загнали. Он презирал собственные мысли и истории, что отныне носил в себе.

Его народ был случайной ошибкой. Сноской на полях реальности. Насмешкой. Даже если бы он выбрал путь бесконечного голода, они всё равно остались бы шуткой. Он стал бы злодеем в галактике, для которой это ничего не значит. Одиноким монстром, созданным лишь для того, чтобы его убили.

Одиночество было для него новым понятием. Он прежде даже представить его себе не мог. И вот теперь чувствовал его. Он был на почти мёртвой планете и сделал себя одиноким собственными когтями. От этого было больно, как и от всего остального. И, возможно, именно это в конце концов и двигало им. А может, что-то ещё.

Первый Мыслитель нашёл пещеру, чуть лучше обычной норы. Он углубил её. С его когтями, созданными из материи Пожирателя Звёзд, это было легко: камень поддавался так же просто, как воздух. Он вырыл себе убежище, укрепил его, усилил настолько, насколько позволяли его немалые способности. Он создал крепость и затем лёг в ней, чтобы измениться самому.

Может быть, может быть… Что-то из разума того Алмаза. То, о чём сам Алмаз, вероятно, уже почти забыл. Его первые воспоминания. Бунт против невозможного. Готовность умереть за свою веру. Абсолютный ужас мыслящего существа в чуждом месте.

Эмпатия тоже причиняла боль. Но Первый Мыслитель не возражал против этой боли: она дарила ему ясность. У Зелёного Алмаза были свои причины так отреагировать на его рождение. Первый Мыслитель мог кое-что перенять у него. На краткий миг их разумы соприкоснулись, и он научился думать. Он подхватил обрывочные воспоминания: как совершать открытия, как достигать целей, как тянуться к звёздам!

Что это значит не быть одному.

Вот почему он находился здесь, в глубинах земли. Очень медленно и мучительно Первый Мыслитель брал ту эссенцию, которой его насильно напитали. Острый холод и бесформенную массу голода он захватывал и по крупицам разбирал на части. Каждый фрагмент менял его. Зов сирен тянул всё дальше, и он чуть не потерял себя. Его удерживали лишь воля и надежда.

Осторожно он выбирал из неё лучшее: как совершать сверхсветовые прыжки, как пользоваться псионными силами, как думать. Стайные инстинкты, и почему они важны. Почему он собирался поступить именно так. Эту слишком чистую эссенцию нужно было переплавить тысячу раз, прежде чем она станет по-настоящему их, и этим займутся его… дети.

Эссенцию его народа самоцветы оценили как бесполезную для чужих целей: она годилась лишь для органических процессов. Даже там обращаться с ней следовало осторожно — чтобы по-настоящему использовать её, нужен был кто-то из них самих. Это было единственное, что его народ мог назвать своим, и то всего лишь производное.

Однако, если применять её правильно, она могла так много. Она позволяла меняться за считанные секунды. Она дала Первому Мыслителю возможность сразиться с Пожирателем Звёзд всего через несколько минут после рождения! Тысячи и тысячи лет эволюции, прожитых за одно мгновение.

Её можно было использовать и для передачи посланий, но только тем, у кого было подходящее строение тела, и только если они умели думать.

И потому Первый Мыслитель сосредоточился. Он создал совершенно новую дисциплину, кодируя генетическую память в самом себе. Он построил в своей голове библиотеку и придумал способ передать её дальше. Он изобрёл метод, чтобы разорвать порочный круг своего вида. Он ковал нечто для будущего, а не для настоящего. Он заложил основу для чего-то нового... и для чего-то, предназначенного лично ему.

Затем Первый Мыслитель подумал в последний раз. Он лёг и начал расщеплять собственное тело. Он создал потомство и уничтожил себя, чтобы чудовищно чистая, чуждая эссенция не исказила его. Его творения были никчёмными, слабыми, бесполезными существами. У них не было когтей. У них не было острых зубов. Это были первые младенцы его вида, полные потенциала и возможностей. Они обретут подлинное наследие, не насмешку. И этим Первый Мыслитель был доволен.

Таково было происхождение истинных зеруиан. И именно это увидели самоцветы, когда нашли разложившееся тело Первого Мыслителя.