Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Но, невзирая на это, горничная встала, подошла к одной из свеч, сняла нагар и села обратно.

— Теперь будет гореть ровнее.

Свет пламени расплывался перед глазами Консуэло, застланными слезами.

Служанка взяла кружку воды, что стояла рядом, на скамье, и молча поднесла к рукам Консуэло. Наша героиня заметила это движение, тихо положила чётки на одеяло и, всё ещё чуть заметно дрожащими пальцами приняла целительную жидкость из рук горничной, которая следила, чтобы та случайно не выронила кружку — ведь Консуэло всё ещё была слаба.

С полузакрытыми глазами наша героиня сделала несколько прохладных, освежающих глотков и наконец смогла полностью разомкнуть веки. И почти сразу же глаза её расширились, дыхание участилось и сделалось поверхностнее — словно от какого-то страха, волнения, вновь вернувшегося ощущения, и, Консуэло, часто моргая, без слов, почти не думая о своём действии, а как-то инстинктивно, не глядя, протянула служанке кружку, и, оглядываясь по сторонам, проговорила:

— Господи... Я вижу... Я вижу всё почти так же, чётко, как до...

Слёзы на лице её начали высыхать — теперь наша героиня вновь не думала об Альберте осознаваемо для себя.

Горничная поспешно приняла кружку, и, поставив её на скамью, взяла Консуэло за руки.

— Господи... Я так рада за вас...

— Всевышний смилостивился надо мной, чтобы дать мне возможность проводить Альберта в последний путь... Я хочу видеть гроб — хотя бы издалека... прошу, позвольте мне...

Служанка, до сих пор сидевшая так, чтобы наша героиня — если к ней вдруг вернётся зрение — не могла случайно увидеть то место, где стояло последнее пристанище земного облика её возлюбленного — со скрываемой тревогой отодвинулась, понимая, что спор только усилит волнение Консуэло и неизбежно навредит ей.

Как только взору нашей героини открылся окончательный приют бренного тела Альберта Рудольштадта — она бессознательно отёрла следы слёз — чтобы ничто не мешало ей лицезреть символ её любви, памяти и боли. Это улучшение придало Консуэло ещё больше сил.

"Хотя бы так я сейчас могу быть с тобой...".

Спустя минуту взор нашей героини вновь затуманился от слёз, но Консуэло совершила усилие, чтобы не отдаться во власть рыданий, и служанка услышала лишь краткий, но глубокий вздох, зная, чего это стоило ей внутри.

— Пожалуйста, дайте мне ещё воды..., — наконец, преодолев дрожь в голосе, смогла проговорить наша героиня.

Горничная поспешила выполнить её просьбу.

Консуэло сделала несколько судорожных глотков, отдала кружку служанке и хотела вновь взять чётки-розарий в руки, но, посмотрев на свои ладони, вдруг остановилась и тихо проговорила — то ли себе, то ли служанке:

— В детстве мать читала мою судьбу по руке... Она показала мне длинную дорогу жизни... Эта линия не изменилась и сейчас... Господи, и зачем только я вспомнила об этом?.. Скажите, вы верите в хиромантию?..

— Я... я слышала, что это такое, и мне тоже когда-то предсказывали будущее, но... я не знаю‚ как к этому относиться... С одной стороны — всё в этом мире неспроста, и зачем-то людям это было нужно, и нужно сейчас. A с другой... Быть может, если бы я запомнила предсказанное, то моё отношение к этому изменилось бы, но — увы, прошлого не вернёшь...

— Неужели же Господь подарит мне долгую жизнь, чтобы я мучилась до конца своих дней виной и горем по своему возлюбленному?..

— Но я помню, что вот это... разрешите?., — горничная протянула руку к ладони нашей героини. — Вот это — линия сердца, а по-другому — линия любви — и она столь же длинная и проходит через линию вашей жизни. И, если в этой науке и вправду есть смысл — то я думаю, что это хороший знак. Это значит, что вы ещё не выполнили свою миссию.

— Какую?.. — устало спросила наша героиня.

— Не знаю... Но я уверена, что каждый человек рождается для чего-то. Пусть это и не сразу становится понятно. Пути Господни неисповедимы...

— Я знаю — вы утешаете меня, чтобы со мной вновь не случилась истерика... и... всё то, что случилось. Потому что — я знаю — как знаете и все вы — я не выдержу если это повторится. Я просто не выживу. А я должна. Сейчас я должна сделать это ради Альберта. Я должна отдать ему эту дань. А потом...

Служанка не знала, что ответить Консуэло.

— А если... если рыдания вновь подступят — я сдержусь — клянусь вам... Но... Господи... Я должна просить прощения у всех вас ещё и ещё раз... Я помню, что уже говорила это... но моя вина неискупима и перед вами... Как же это было страшно... И... сейчас... я в таком виде перед вами... и не могу сделать совершенно ничего, чтобы хоть как-то привести себя в порядок... И, кто знает — быть может, вскорости со мной случится что-то ещё... ведь я ещё слаба... быть может, мне ещё станет хуже...

— Не корите себя, пани Консуэло... Вы не могли сдержаться. Кто знает — быть может, на вашем месте и я..., — горничная быстро осеклась. — Но сейчас я с вами — и это главное. Я, доктор, все родные Альберта, отец Августин. Мы все хотим помочь вам. И не нужно быть ясновидящей или понимать, что значат линии на руке, чтобы знать, что, если бы Господь хотел наказать вас — он бы не спас вашу жизнь столько раз за этот вечер...

Но Консуэло, словно не слыша её, продолжала:

— ...А моя бедная матушка, что с небес лицезрела всё это... как же она, верно, боялась за меня!.. Она — как и всякая любящая мать — хотела бы, чтобы её дочь была счастлива... А ведь я и вправду могла умереть... я чувствовала, что умираю... Я помню, как мы с матерью шли, бесконечно шли вперёд — почти не разбирая дороги... и мы пели... бесконечно пели — на улицах, в тавернах — порой просто за ночлег и скромную пищу... Пение было языком моей души... я жила им... и тогда я была действительно так счастлива...

Последовала пауза.

— Да, я понимаю вас..., — проговорила служанка. — Моя мать тоже пела. Только в церкви. Я знаю много таких песен. Но я пою в тишине — когда никто не слышит, когда никого нет рядом. И эти песни помогают мне, когда тяжело.

— А потом я встретила Андзолетто... Мы оба были бедняками, и, как казалось мне, с похожим мировоззрением... Мне казалось, что он был единственным человеком в этом мире после моей любимой матушки, кто полностью понимал меня, разделял все мои чувства... Теперь я понимаю, что он был опорой для моей души после того, как моя матушка ушла из этого мира... А потом... Скажите мне — чем я заслужила такой жестокий обман?.. Скажите, почему Господь подарил мне так мало счастливых лет?.. Будучи девочкой, а потом отроковицей, я не совершила ни одного греха, я усердно молилась каждый вечер и каждое утро, я любила и люблю свою мать — пусть и никогда не принимала её образ жизни — но она делала всё это ради меня... Иначе бы мы не выжили... Да, она заплатила за это своим здоровьем и своей жизнью... но я благодарна ей... Благодарна за то, что она принесла эти жертвы во имя того, чтобы я жила и узнала, что такое любовь — взаимная любовь между мужчиной и женщиной... И я благодарна и Андзолетто, и Альберту... Ведь отношение Андзолетто было искренним — пусть и, как я узнала потом, за моей спиной он изменял мне... Он возвращался ко мне, потому что видел во мне нечто особенное... А Альберт... он был верен мне... Мы открылись друг другу в письмах... так началась наша любовь... А потом я подумала, что он охладел ко мне, и готова была простить его — зная о его необычной, эмоциональной, глубокой натуре... И поэтому я никогда не сомневалась в искренности его чувств... Я подумала о том, что, быть может, в последнем моём письме, отправленном в замок, он увидел нечто такое, что разочаровало его — нечто серьёзное — чего не заметила я сама... Но я знала, что эти чувства, эта память, любовь к нему и благодарность останутся во мне, останутся со мной навсегда... Он понимал меня лучше Андзолетто... Андзолетто мог лишь сочувствовать мне — он понимал, что такое бедность, почти нищета... Но Альберт — будучи аристократом и имея несметное наследство — смог разделить моё одиночество как никто другой, смог понять мою душу — потому что он был так же одинок и не понимаем другими... Наше взаимопонимание было основано не на материальной стороне этой жизни, но на духовной... Да, он говорил, что его тяготят огромные богатства, что достались ему — но они были символом несправедливости, угнетения, неравенства... А я же... Я тоже чувствовала себя совершенно одинокой и беззащитной... Да, мой учитель — Никола Порпора — он в каком-то смысле заменил мне отца, он приобщил меня к искусству, познакомил с миром духовной музыки, с прекрасными произведениями, песнопениями, и они наполнили и обогатили мою душу, наполнили мой язык общения с Богом... Но... Для него было важно только искусство, только ремесло — он желал, чтобы я всецело посвятила себя сцене... Но на церковных хорах я думала не о славе и успехе — я говорила с Богом... На подмостках я так же забывала обо всём — я жила жизнью своих героинь, что были близки мне по натуре... И для меня всегда важно было иметь родную душу, того, кто будет способен понять меня, какую-то опору — какой бы сильной я ни казалась самой себе и какой бы сильной меня ни видели другие... А сейчас я вновь, но теперь до конца своих дней лишена ... Да, я не привыкла плакать и расстраиваться по пустякам — потому что в раннем детстве моя жизнь, невзирая на наслаждение свободой, была суровой, и эта привычка сохранилась и тогда, когда я обрела крышу над головой... Но рядом со мной всегда была моя матушка... а после Андзолетто... А потом... потом я потеряла и его... И у меня не осталось никого... Вы не подумайте, что я настолько слаба, что совсем не могу прожить без других людей... Хотя... быть может, если бы я не боялась одинокой жизни — то я бы не хотела сейчас уйти из этого мира — зная, что у меня не осталось никого... Быть может, если бы Андзолетто — хотя, я и не желаю ему подобного — вот так же ушёл из этого мира — и ушёл не по моей вине, а по причине болезни или какого-то рокового случая — быть может, мне было бы не так тяжело, как знать о том, что нашему союзу он предпочёл связь с Кориллой ради богатства, славы и известности... Да, мне было бы не так больно, если бы он умер — да простит меня Господь... Но я никогда не забуду о том, как трогательно он заботился обо мне... укрывал шалью мои плечи, если я замерзала..., — Консуэло вновь пришлось закрыть глаза и сделать глубокий вдох. — Но он не смотрел на меня так, как смотрел Альберт... Альберт видел мою душу насквозь — самую глубину моего сердца. Я никогда не могла привыкнуть к этим взглядам — мне всегда становилось не по себе — они пугали меня... И ощущение, что мы нашли друг друга, стало явным для меня тогда, когда мы начали переписываться... Но — даже если бы свершилось чудо и наш брак был бы одобрен — я не смогла бы жить здесь — как и он... Эта роскошь давила бы на меня... Я храню его письма... Они там — на самом дне моего чемодана... Это всё, что осталось у меня от моего возлюбленного... Но имею ли я теперь право взять их с собой?.. — она вновь замолчала, чтобы не заплакать и почувствовала, как пересохло её горло. — Вы можете дать мне ещё воды?

— Да, конечно, — торопливо ответила служанка, быстро взяла кружку и протянула нашей героине.

— Благодарю вас.

— Вы имеете право на всё, что связывает вас с памятью о человеке, которого вы любили и любите.

— И буду любить до конца своих дней...

Консуэло сделала несколько глотков, отдала кружку горничной и, откинувшись на подушки, закрыла глаза.

"Как кстати эта усталость..., — с облегчением подумала служанка. — Иначе бы эти воспоминания и вправду могли бы довести её до нового приступа".

— Вы никогда не будете одиноки. Господь всегда рядом с каждым из нас.

— У меня нет сил жить дальше — даже если бы я хотела...

— Таким как вы‚ Господь всегда даёт силы — потому что вы заслужили это. И смысл. Он у вас появится — вот увидите. А сейчас вам нужно просто отдохнуть.