Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Наша героиня, не открывая глаз, плотнее закуталась в одеяло, отвернулась от всех, медленно сжалась в комок и закрыла глаза. Служанка посмотрела на неё с тревогой.

— Мне опять холодно... Как же холодно... и страшно... всё начинается вновь... Господи, прошу, забери меня на этот раз — не играй более с моей душой, не истязай моё сердце... Забери меня в ледяную бездну или вечное пламя, что будет сжигать мою душу... Но почему, почему я не могу отдаться во власть этой казни?.. Ведь я должна...

Горничная взяла второе одеяло и укрыла им Консуэло. Та не стала возражать, зная, что бессмысленно противиться этой, уже ненужной заботе.

В коридоре послышались торопливые шаги доктора Сюпервиля. Он немного задержался и теперь волновался, что за это время нашей героине вновь могло стать хуже.

Младшая служанка, едва поспевая, шла за ним, держа в руках поднос с тремя кружками разных отваров, пытаясь не уронить их.

Когда доктор наконец открыл дверь — он сразу понял, что что-то не так — по тишине, которая наступила, по отсутствию характерных звуков перебираемых чёток.

— Её опять знобит. Клянусь — я не делала ничего такого, чтобы расстроить пани Консуэло и вновь довести её до приступа..., — с пронзительным извинением в голосе проговорила старшая горничная.

— Я знаю. Вы ни в чём не виноваты. Я всегда был уверен в вас. Я знал, что вы справитесь. И вы справились. Теперь вы можете уступить место мне. И можете идти. Или остаться здесь. Я скажу вам, если будет нужно что-то ещё.

— Да, господин доктор. Спасибо.

Служанка приняла решение не покидать часовню, и лишь отошла в сторону.

Сюпервиль положил руку на плечо нашей героини. Даже сквозь одеяло он видел и ощущал, как дрожит тело Консуэло.

— Мадемуазель Консуэло..., — обратился он к ней тихо, — Вы слышите меня? У вас есть силы повернуться ко мне?

— Прошу вас, не трогайте меня... Дайте мне умереть... Почему вы не даёте мне умереть?.. Вы же знаете, что я всё равно умру, что меня уже не спасти..., — тихим, хриплым, слабым голосом ответила она.

Доктор Сюпервиль принял решение говорить с нашей героиней на её языке.

— Вы уже вновь начали видеть. А значит, Господь хочет, чтобы вы жили. Разве этого недостаточно? Но, самое главное — этого хотят все, кто присутствует здесь.

— И хотел бы Альберт, — добавила канонисса.

— Нет, он просто жалел меня... У него было доброе сердце..., — почти прошептала Консуэло. — И вы знаете это... Я недостойна такой любви...

— Он любил и любит вас, — проговорила канонисса. — И совершенно заслуженно. Сердце нашего мальчика никогда не ошибалось.

Сюпервиль понял, что Консуэло слышит и осознаёт всё, что происходит — но в который раз проявляет своё поразительное упрямство.

— Те, кто не хочет жить — не ведут себя так, как вы.

Плечи нашей героини начали сотрясаться от новых, на сей раз уже беззвучных, но оттого не менее мучительных рыданий.

— Вы помните, что вы сказали ещё час назад? Что вы должны проводить его. Это было ваше желание.

Консуэло продолжала безмолвствовать. В ней боролись долг, диктуемый любовью к Альберту и страшное осознание того, что после всего — после того, как его гроб будет принесён в склеп, поставлен там и закрыт могильными плитами — её жизнь будет бессмысленна — она будет невозможна.

— Мадемуазель Консуэло, послушайте меня. Если вы сейчас не повернётесь ко мне — то мне придётся сделать это с вами самому, — проговорил доктор, склоняясь над ней.

Наша героиня уже была почти готова подчиниться, когда он осторожно взял её за плечи и повернул к себе. Глаза Консуэло были закрыты. Она свела брови и сжала веки почти до боли. Из-под трепещущих ресниц нашей героини текли слёзы, а губы дрожали — от озноба и от горечи отчаяния. Но Консуэло не сопротивлялась.

— Позвольте, я помогу вам сесть. Вам не будет слишком тяжело?

— Нет, — тихо ответила наша героиня, всё ещё не поднимая глаз на Сюпервиля.

— Сейчас я немного приподниму подушки — чтобы вам было удобнее.

Он подложил одну руку под спину и плечи Консуэло и осторожно, аккуратно приподнял её, а другой поднял обе подушки. Наша героиня с трудом могла держать голову, но доктор Сюпервиль видел, как она прилагает усилия. И он понимал, что Консуэло делает это ради своего возлюбленного. Он вновь был восхищён её мужеством. Доктору даже хотелось попросить нашу героиню не напрягать своё тело так сильно — не только по причине уважения к Консуэло, но и потому, что Сюпервиль опасался, что такая нагрузка может вызвать у неё новый обморок, который, в свою очередь, ещё более физически и душевно ослабит нашу героиню, тем самым отдалив момент, когда Консуэло сможет встать и пойти за гробом.

"Господи — на сколько же тогда всё это затянется...", — невольно подумал он.

Когда всё было уже почти готово и доктор Сюпервиль уже собирался помочь нашей героине лечь обратно — голова Консуэло начала запрокидываться, и он подумал, что она вновь лишается чувств. Но, посмотрев на лицо, в глаза Консуэло — он понял, что её сознание ясно, что это от слабости, что наша героиня просто физически более не может терпеть такое напряжение. Консуэло смотрела перед собой, в себя, в пустоту, во внутренний мрак — но взгляд её не был бессмысленен — он был полон отчаяния, поразительно сочетавшегося с ясностью рассудка. Наша героиня была слаба, но сейчас в ней росли самозабвение, самоотречение и готовность принять свою участь, кою она по-прежнему видела в одном — в смерти и вечных муках в аду.

Казалось, что Консуэло испытывала стыд за то, что не может вполне владеть собой — но перед доктором в гораздо меньшей степени, нежели перед Альбертом.

"Альберт, почему я так слаба?.. Почему я не могу принять свою участь?.. Почему я не могу взять себя в руки?.. Ведь я это заслужила... Я должна гореть в аду во имя своей любви...".

— Вот так. Хорошо, — когда голова Консуэло опустилась на подушку — доктор Сюпервиль, готовый к тому, что она может, вновь поддавшись порыву обречённости, отстраниться от него — взял в свои руки первую кружку — стоявшую ближе всех — с отваром, пахнущим мёдом и корицей, и поднёс её к губам нашей героини.

Консуэло, ощутив тепло, и, забыв о слезах, о душевной и физической боли, об отчаянии, она инстинктивно выпростала руки из-под одеяла и обхватила кружку руками. Когда наша героиня сделала первый глоток — мышцы её начали расслабляться. Даже невзирая на то, что вкус напитка — сладкий и чуть терпкий — напомнил Консуэло о детстве, о чём-то хорошем, безопасном, тихом, уютном, заставил нашу героиню вновь на мгновение прикрыть глаза. Но это спокойствие очень скоро сделалось для Консуэло невыносимым. Ей стало слишком хорошо — до той степени, когда делается плохо. Тепло, что ощутила наша героиня, за несколько секунд превратилось в почти невыносимый жар. Однако Консуэло не потеряла сознание сразу, и лицо её не побледнело тотчас же. Напротив — щёки нашей героини покрылись румянцем — чуть болезненным, ярко-розовым, а во взгляде — вновь затуманенном и направленном в тот ад, что в который раз разверзся в её существе, появился лихорадочный, болезненный блеск.

— Как жарко... Адская, огненная бездна вновь раскрывается подо мной... я падаю в неё... Всё начинается снова... Господи, забери же меня на сей раз из этого мира... я не могу дышать... пусть же... моё... дыхание... сейчас... остановится... навсегда..., — только и успела хриплым, тихим голосом промолвить Консуэло, и веки её стали тяжёлыми, лицо стремительно побелело, пальцы стали разжиматься, выпуская кружку, а сознание вновь погружалось в безбрежный мрак. Голова нашей героини завалилась набок.

Доктор поспешил забрать у нашей героини настой до того, как он пролился на белоснежную постель, и поставил на скамью, где сидел он сам. В следующую секунду Сюпервиль опять повернулся к ней и, вновь поднимая спину и поддерживая голову Консуэло, чтобы опустить подушки , чтобы она могла лечь, невольно думал:

"Нет, только не это... Сколько ещё это продлится?.. Так мы не похороним этого несчастного графа до самого утра..., — подумал он невольно. — Всё это уже становится похожим на какой-то театр... И у меня, ей-богу, скоро кончится терпение...".

Доктор Сюпервиль понимал, что это естественная реакция истощённого организма на перепад температур, как понимал, что обморок мог произойти, но мог и миновать. И потому он надеялся, что Консуэло не лишится чувств.

Он уже привычно для себя взял запястье нашей героини в свою руку и стал щупать пульс.

— Это не опасно. Она скоро придёт в себя, — проговорил Сюпервиль, видя встревоженные взгляды близких Альберта Рудольштадта. — Это реакция организма на резкий перепад температуры.

И он не ошибся. Уже через несколько мгновений из груди Консуэло вырвался резкий, глубокий вдох, а ресницы широко распахнулись. Понадобилась одна секунда, чтобы глаза её перестали выражать смятение и страх, и наша героиня осознала, где находится и что происходит вокруг. Наша героиня вновь увидела и узнала этот мир: горящие свечи, лицо доктора, склонённое над ней, лица родных её любимого человека... и опять сомкнула веки — но на этот раз крепко, нахмурив брови, изо всех сил сжала веки.

— Я ещё не умерла.., — тихо, еле слышно прошептала Консуэло, плача — потому что слёзы, подступившие к глазам, вновь сжали её горло. — Почему?.. Я же ощущала, что умираю... Господь... или Дьявол... в чьей власти теперь моя душа?.. почему вы не хотите забрать меня?.. Я готова провести целую вечность в Преисподней...

Она вновь закуталась в одеяло, склонила голову и отвернулась прочь от доктора Сюпервиля.

"Главное, что кризис миновал..., — подумал про себя доктор Сюпервиль. — Но если подобное случится ещё раз — ей-богу — я перестану верить ей...".