Шторм в пиале (гет)

В пятнадцать Зуко впервые напивается. По-настоящему. Блестяще. Торжественно — словно совершает древний обряд посвящения. В этом ритуале замешаны гавань, прокуренная таверна и смутный отсвет дядиных речей, когда Айро заказывал ещё по стаканчику, а мир уже плыл в золотистой дымке. Остальное — благословенный туман, хотя и не настолько густой, чтобы скрыть подозрение: где-то в глубине вечера мелькнула уткочерепаха, и это, пожалуй, объясняет всё.

В пятнадцать и один день Зуко просыпается — череп раскалывается, рот выжжен дотла, а над ним нависает неодобрительный взгляд Катары. Ничто из перечисленного не кажется ему особенно благоприятным.

— Вот, — она протягивает чашку. — Выпей.

Холодный чай — потому что в этом мире всё всегда сводится к чаю — на вкус настолько отвратителен, что, должно быть, невероятно полезен. Он безропотно осушает чашку и начинает с осторожным оптимизмом относиться к возможности встать на ноги. Катара бесшумно движется по комнате, зажигая свечи, и краем глаза — тревожного, блестящего — следит за ним. Зуко ценит эту тишину больше, чем чай.

Разумеется, он никогда не признается в этом вслух.

— Как думаешь, ты сможешь что-нибудь съесть? — спрашивает она, когда он наконец садится.

Он кивает.

— Да, — кивок опускается ниже, и желудок совершает опасный кульбит. — Нет. Никогда.

— О, с тобой всё будет в порядке. Твой дядя уже плотно позавтракал, хотя выпил на семь чашек больше тебя. — Брови девушки взлетают — жест, который читается как весёлое порицание. До боли знакомый жест. — Видимо, после третьей бутылки ты вызвал его на состязание. Думаю, ты проиграл где-то после восьмой.

Он уже определённо знал это чувство — думает Зуко, пока черепные кости норовят выскользнуть из своих мест. Именно это чувство не даёт ему обижаться, когда к лицу прикладывается сырая, прохладная ткань, а Катара бормочет:

— Должно быть, это мужское.

— Завидуешь, что тебя не взяли?

Она неловко оставляет тряпку распластанной у него на лице.

— С чего бы? Я имела удовольствие наблюдать, как здравый смысл покидает компанию взрослых, в целом разумных мужчин, после пары кувшинов. Не говоря уже о музыкальной части гулянки, которая подарила нам новые чудесные мелодии. Особенно тронула песня про «второй заострённый посох монаха»… весьма воодушевляет. Надо будет запомнить для будущих музыкальных вечеров. Хм, напомнило: мне лучше починить форму лейтенанта Джи, пока бедняга не начал слишком переживать, куда делись его штаны. Заметь, он будет не единственным, у кого разболится голова от подобных вопросов — танцы стали чересчур шумными после пятого ящика вина.

Зуко очень, очень надеется, что к тому моменту он уже был без сознания. Без сознания, но полностью одет. Блеск в глазах Катары подсказывает ему не спрашивать.

— Как скоро мы будем готовы отплыть?

— Зависит от того, как быстро мы найдём ключ от камеры предварительного заключения.

— Ключ?

— Надо выпустить рулевого.

— …Катара?

— Да, принц Зуко?

— Почему рулевой заперт в камере предварительного заключения?

Ему не нужно видеть, как она пожимает плечами, чтобы знать: это так.

— Вероятно, по той же причине, по которой мастер Айро настаивал на рассказе о том, как тебе было семь лет и твои ботинки расплавились прямо в доспехах. Знаешь, тех самых, из которых тебя потом вырезали?

Ах. Ну, конечно. Зуко задумывается, скольких людей ему придётся выбросить за борт в ближайшую неделю. Эта мысль слегка бодрит.

— Я больше в жизни не притронусь к алкоголю.

Тем более, судя по состоянию, жить ему оставалось недолго.

— Ага. — Ткань исчезает со лба, и перед ним возникает Катара, с любопытством вглядывающаяся в его лицо. — Ну что? Как ты?

— Такое чувство, будто каждый орган в теле заменили слизью.

Она закатывает глаза. Не по-женски. Честное слово, девчонка безнадёжна.

— Я про пятнадцать лет, глупый. Чувствуешь себя другим? Мудрее? Сильнее? Выше?

— Мне хочется казнить тебя за дерзость.

— То есть без перемен?

У него болит голова. Во рту пересохло. Лицо влажное и замёрзшее, несмотря на невыносимую духоту в комнате. Хотя корабль пришвартован, он чувствует, как тот мягко покачивается на воде, создавая иллюзию движения — движения куда-то. Ему пятнадцать, у него похмелье, и шрам, которого не было год назад, когда ему было четырнадцать, всё ещё на месте — как и неделю назад, когда ему всё ещё было четырнадцать.

Зуко закрывает глаза.

— Без перемен.