Ни о чём и обо всём. Миниатюры (джен)

Когда-то, очень давно, Гоэмона привел Люпен. Он сам где-то нашел этого последнего самурая, заинтересовался им и сделал членом банды. Дзиген считал, что они неплохо справляются вдвоем, но спорить не стал. Он принял решение Люпена, а потом принял и Гоэмона.

Поначалу Дзиген думал, что все дело в необыкновенном мече, рассекающем что угодно. Сам Гоэмон был лишь приложением к волшебному мечу. Нет, даже не приложением. Меч был бесполезен без него. Чудеса творила не столько разящая сталь, сколько искусство мечника. Кто бы отказался от такого супер-оружия. Один взмах — и в стене дома появляется идеально круглое отверстие, один удар — и железобетонная дверца сейфа разваливается на части. Да, ограбления грозили стать более шумными и разрушительными, но когда Люпена подобное волновало. Он сам большой любитель шумных спецэффектов.

Но оказалось, что Дзиген ошибся. Они по-прежнему ползли по канализации, по вентиляционной шахте, по отвесной стене, спускались на крышу с вертолета. И Люпен все так же взламывал сейфы, разгадывая загадки, слушая чутким ухом щелчки замка, ловко орудуя отмычкой или используя гаджет собственного изобретения.

И все это время Гоэмон был рядом, вместе со своим мечом. Он безучастно ждал, полуприкрыв глаза, а ведь достаточно было одного взмаха. Тогда Дзиген уже знал, как щепетильно Гоэмон относится к разрубанию предметов, но также он знал, что Гоэмон не откажет Люпену, если тот попросит. Только вот Люпен не просил.

Вообще, Люпен почти всегда был подчеркнуто вежлив с самураем. Очень редко орал на него, иногда подшучивал и практически никогда не злился и не обижался. Он удивительно терпеливо сносил все его странности, нападки, даже тумаки. Дзиген всегда считал, что безнаказанно колотить себя Люпен позволяет лишь женщинам, но как оказалось — и Гоэмону тоже. Насчет себя он точно знал, что ему Люпен спуску не даст. Да и попробуй достань этого Люпена, только сверхбыстрый Гоэмон был способен засветить ему в нос.

И опять Дзиген думал, что все дело в мече. Люпен просто боится самурайского гнева.

А все было совсем не так. Ничего Люпен не боялся, А меч, меч тоже был важен Люпену, но не больше, чем его, Дзигена, магнум. Дело было в человеке. Просто Люпен увидел в Гоэмоне родственную душу. Самурай также, как великий вор, был непоколебимо уверен в верности собственного пути. Его абсолютно не волновали веянья моды, он не боялся показаться смешным. Он гордо носил старинную одежду и презирал огнестрельное оружие. Частенько Гоэмон в поисках совершенствования попадал под влияние разных и не всегда хороших людей, проникался странными идеями, но рано или поздно вся эта шелуха слетала с него, и он снова становился собой — последним самураем. Ничего не могло сломить его внутренний стержень. Люпен был таким же. Он носил цветные пиджаки, стрелял из вальтера и раз за разом попадался в ловушку женского коварства. Он устраивал из краж яркие шоу, воровал из любви к самому процессу и не хотел никакой другой жизни.

Дзиген вспомнил, как однажды Люпен сказал ему — ты не сможешь ужиться ни в одной организации. Он отмахнулся от его слов тогда, но сейчас понимал — Люпен был прав. Вот и Гоэмон такой. Монастыри, секты, кланы — рано или поздно он покидал их. Так же как Дзиген когда-то менял банды и хозяев. Казалось бы, проще всего одному, но на самом деле проще и лучше было с тем, кто тебя понимает. Кто не мешает быть самим собой, не требует измениться, кто принимает тебя со всеми твоими недостатками, странностями и тараканами в голове. Кто всегда поддержит и никогда не бросит в беде. И кто тебя любит.

Люпен любил Гоэмона. Эта была удивительная и странная любовь. Собственно, у Люпена для каждого человека, к кому он проявлял искреннее участие, была своя особенная любовь. В любви к Гоэмону у Люпена смешивался восторг перед его талантами, насмешливое покровительство старшего брата к младшему и трепетная забота родителя о маленьком ребенке. Он тревожился и переживал за самурая во время его отлучек, он прятал в его вещах «жучки», чтобы быть в курсе, если вдруг Гоэмону понадобится помощь, а тот из стеснения или гордости не будет ее просить. Он всегда пытался вернуть Гоэмона домой, используя различные предлоги. Делал Люпен это не из собственнической ревности, которую Дзиген подозревал в нем в отношении себя, а из-за тревоги за самурая. Люпену было спокойнее, когда Гоэмон находился рядом, под его присмотром.

И при этом между Люпеном и Гоэмоном вечно кипят страсти.

А все потому, что отношение Гоэмона к Люпену постоянно меняется. От презрения и негодования до любви, обожания и вассальной преданности. Но и это все Люпен принимает спокойно и с неизменной любовью.

Кажется, что Гоэмон, с его вечными медитациями — это камень, нерушимый гранит, застывший в вечном спокойствии созерцания.

На самом деле, Гоэмон — это кипящая, бушующая огненная лава под каменным панцирем.

И как же легко получается у Люпена сломать этот панцирь: шуточками, насмешками и чем-то неуловимым еще.

Все медитации оказываются напрасными. Гоэмон взрывается, как вулкан, Зантецукен вылетает из ножен. И вот уже Люпен так привычно уворачивается от яростного клинка самурая.

Но и Гоэмону подчас удается выбить Люпена из равновесия. С лица великого вора стирается неизменная улыбка, исчезает насмешливо-покровительственный тон.

Дзиген уже несколько раз видел такое.

Тогда, когда Гоэмон всерьез (а у Гоэмона всегда все всерьез) задумал сеппуку, а Люпен взял в руки Зантецукен, чтобы отрубить самураю голову, Дзигену стало страшно. Но он не подал виду, ведь он верил в Люпена. Тот должен был что-то придумать. И он придумал.

Люпен дрался на кулаках с Гоэмоном, а они с Фудзико ждали и курили. Фудзико злилась, а ему было спокойно и радостно, что все хорошо закончилось. Ему следовало бы догадаться, что этот поединок не будет последним.

Последний (последний ли?) он не видел. Фудзико усмехалась и молчала. Гоэмон отводил глаза. Люпен просто не хотел об этом говорить. Что ж, это их дело. Главное — что они до сих пор вместе. Люпен и Гоэмон. И он тоже. Столько лет они все трое вместе.