Принц и дочь его (джен)

Их вели почти под конвоем.

Авроры шли по бокам нестройной колонны, делая вид, будто сопровождают будущих учеников, а не перегоняют сомнительный людской груз из Лютного переулка в древнейшую школу Британии. Впереди шагала Макгонагалл, прямая, сухая, в зелёной мантии с чёрной вышивкой. Голову с туго стянутыми в строгий седой пучок волосами она держала так высоко, что даже самые буйные парни из поезда не решались отпускать комментариев на её счёт.

Парадные двери Хогвартса широко распахнулись перед ними, и Гектору почудилось, словно замок собирался проглотить их всех разом: и тех, кто пришёл сюда доучиваться, и тех, кто рассчитывал получить бумажку из Министерства, и тех, кто решил, что нашёл тёплое местечко, чтобы пересидеть очередную облаву. За дверями начинался вестибюль, залитый жёлтым светом факелов, который скользил по мокрым мантиям, лицам и аврорским нагрудным знакам.

Заколдованный потолок Большого зала встретил их тяжёлым дождливым небом, затянутым тучами, сквозь которые едва пробивался сумеречный свет. Зал казался огромным, гораздо больше, чем представлялось Гектору по рассказам Снейпа. Зажжённые свечи плавали высоко в воздухе ровными рядами над десятками парт. У дальней стены стоял преподавательский стол, за ним заседала экзаменационная комиссия. По описаниям Снейпа Гектор узнал Макгонагалл, Флитвика, Спраут, Слизнорта и Хагрида. Остальные места занимали незнакомые ему профессора, чиновники и авроры.

Один из авроров называл их фамилии, выдавал жетон с соответствующим номером, и они по очереди садились на свои места. Парты были пронумерованы. Его место нашлось в левом крыле зала, ближе к стене. Там уже сидели Бобби Шафт, Кнатт, Арчи и ещё дюжина знакомых по платформе, среди которых нашлись и девицы с кислотными шарфами. Теперь они выглядели не так вызывающе: без привычной уличной бравады на лицах проступили напряжение, скованность и усталость.

Гектор сел и только тогда понял, что рассадка не имеет никакого отношения ни к возрасту, ни к алфавиту. Их, лютновских, собрали в один сектор, ровно посреди зала, словно пятно, отделённое от остальных широкими проходами. Волшебников старше двадцати одного посадили ещё дальше, ближе к каменной стене и нескольким аврорам. А впереди, почти у преподавательского стола, разместились те, кого он мысленно окрестил школьниками. Мальчики занимали одну сторону переднего сектора. Девочки — другую. Похоже, Министерство не доверяло даже школьникам сидеть рядом.

Гектор нашёл глазами Поттера. Тот разместился у прохода, рядом с Роном Уизли, и что-то говорил ему, наклонившись над партой. Рон, судя по лицу, только сейчас осознал, что ему тоже предстоит сдавать экзамен, и выглядел крайне недовольным. Гермиона Грейнджер сидела через проход от своего супруга, и перед ней лежали три запасных пера. Даже здесь она предусмотрела всё.

— Сэндран, — шепнул Бобби сбоку. — Ты видел? Нас как драконью оспу отсадили.

— Ну, как есть, — ответил Гектор, не поворачивая головы.

— Лучше заткнись, пока тебе не помогли, — вмешался аврор, патрулирующий проход между секторами.

Бобби фыркнул, но замолчал. Макгонагалл поднялась, и зал притих.

— Аттестация проводится в соответствии с декретом Министерства магии о восстановлении обязательного уровня магического образования, — заговорила она, и её голос прокатился по рядам так ровно, что даже задние перестали шаркать ногами. — Первый этап — письменный. На выполнение работы отводится три часа. Пользование учебниками, подсказками, чарами копирования, чарами памяти, а также любыми иными способами обмана приведёт к немедленному удалению с экзамена и передаче дела в комиссию Министерства.

Флитвик взмахнул палочкой. На каждой парте возник запечатанный конверт с билетом, перо и пергамент для черновика с тонкой голубой каймой. На конверте уже было указано имя экзаменуемого.

Сургучная печать с гербом Хогвартса была такой аккуратной, что ломать её казалось почти преступлением. Гектор сломал печать и с трепетом посмотрел на свой билет.

Вопросы шли вперемешку, как если бы кто-то намеренно перемолол школьную программу в один сухой порошок и рассыпал его по билетам. Ему попались: 1) свойства асфоделя и полыни; 2) исключения из первого закона трансфигурации Гампа; 3) пять признаков неправильно наложенных охлаждающих чар; 4) три способа остановить кровотечение от укуса магического существа; 5) причины восстания гоблинов 1612 года; 6) фазы луны и влияние на сбор лунного камня; 7) порядок действий при встрече с докси; 8) отличие сглаза от порчи; 9) формула движения палочки для левитирующих чар.

Места для ответа было катастрофически мало.

Снейп оказался прав: здесь не собирались читать рассуждения. Им нужны были определения, последовательности, перечни и умение не растекаться словами по пергаменту.

Гектор обмакнул перо.

Первые полчаса зал жил одним шорохом перьев по пергаменту. Потом начались кашель, шорохи, нервные вздохи, чей-то сдавленный шёпот. Кнатт за соседним столом долго смотрел на лист так, словно разучился читать, потом начал что-то выводить, держа перо в кулаке. Бобби чесал затылок и, кажется, пытался вспомнить, как пишется слово «трансфигурация».

Гектор строчил, краем глаза следя за преподавателями.

Макгонагалл скользила между рядами с лицом аптекаря, которому поручили проверить срок годности и качество сырья. Флитвик останавливался возле тех, у кого начинало дрожать и мазать перо, и одним лёгким движением снимал особенно жирные кляксы с пергамента. Слизнорт ходил только по ближнему сектору, то и дело заглядывал в ответы школьников, и его широкое лицо светлело при виде знакомой фамилии или аккуратного почерка. Спраут держалась ближе к взрослым, где несколько человек уже явно сдались и смотрели перед собой с той каменной отрешённостью, которая приходит после третьего проваленного вопроса подряд.

Гектор ответил на первый вопрос без единой заминки. Про гоблинов — хуже.

Историю магии Снейп вбивал в него почти силой, но даты всё равно разбежались. Он зацепился за причинно-следственную связь: налоги, палочки, права собственности, гоблинские артефакты, кровь. Даты назвал приблизительно, надеясь, что комиссия оценит хотя бы направление мысли.

Через два часа у него начала ныть кисть. За пять минут до конца он перечитал ответы, вычеркнул одну глупость, вписал вместо неё другую, по его мнению, более похожую на правду, и положил перо. За высокими окнами уже окончательно стемнело.

— Время, — сказала Макгонагалл.

У тех, кто пытался дописать, перья сами выскочили из пальцев и легли рядом с билетами. Листы свернулись в трубки, перевязались красной нитью и поплыли к преподавательскому столу.

Зал выдохнул. Преподаватели поднялись. Флитвик, Спраут, Слизнорт и Хагрид один за другим вышли через боковую дверь, унося с собой часть напряжения, но не свободу. Макгонагалл осталась. Авроры тоже.

Она взмахнула палочкой. Парты дрогнули, вытянулись, расширились, ножки поползли по каменному полу, и через несколько мгновений перед экзаменуемыми стояли длинные обеденные столы и лавки. На них появилась снедь: хлеб, похлёбка, картофель, тушёные овощи, кувшины с водой и тыквенным соком. Ужин был скромным, почти казённым, без пиршественной пышности школьных застолий, о которых Гектор слышал от каждого второго бывшего ученика.

«Они не выпустят нас из Большого зала дальше, чем до туалета», — понял он.

И действительно, у дверей уже стояли авроры.

— Вот это школа, — ворчал Кнатт с полным ртом. — Ни войти, ни выйти, вопросы эти дурацкие, еда под надзором... Дальше, может, спать по свистку будем?

Арчи, устроившийся напротив, ковырял картофель вилкой и всё поглядывал на преподавательский стол, где Макгонагалл говорила с министерским чиновником в коричневой мантии.

— Стрёмно всё это, — сказал он наконец. — Я думал, бумагу дадут и разбежимся. А они нас тут как в бутылке закупорили. Я думал, может, останусь, если нормально пойдёт, но сейчас мыслю, как только аттестацию получу — валю подобру-поздорову.

Гектор посмотрел на него.

— А если не дадут, если оставят на учёбу? — спросил Гектор.

Арчи пожал плечами.

— Тогда скажу, что болен, проклят, мёртв, женат на великанше, что угодно. Я не сяду за парту с детьми. Тебе-то, может, и ничего, вон, как министерский племянник выглядишь.

Гектор не стал объяснять. Он жевал медленно, без аппетита, и думал о том, что и сам бы хотел взять бумагу и уехать подальше отсюда. Может, ну его, и школу эту, и зануду Снейпа вместе с ней? Жил же он как-то до этого, и дальше не пропадёт...

Позже, когда тарелки исчезли, Большой зал снова изменился. Столы сложились, вытянулись и стали кроватями; над каждой повис номер, совпадающий с номером жетона. Между мужской и женской половиной вырос разделительный барьер, будто кто-то установил непрозрачную каменную ширму.

— Великолепно, — сказал Бобби, падая на свою кровать, не снимая ботинок. — Мужская казарма для преступников.

Ночь растянулась вязко. Кто-то храпел. Кто-то шептался за дальним рядом. Один взрослый волшебник долго просил аврора выпустить его «на пять минут поговорить с женой», потом сел на кровать, закрыл лицо руками и так и остался сидеть. За барьером пару раз засмеялись девицы, потом их одёрнули. Гектор лежал на спине и смотрел в заколдованный потолок, где ползли ночные облака.

Ему пришло в голову, что одних только правильных ответов может оказаться недостаточно. Это было видно уже по рассадке, по лицам авроров, по тому, как преподаватели задерживались возле одних и проходили мимо других. К бывшим ученикам они относились заметно теплее. Поттера же у передних рядов, казалось, не столько проверяли, сколько приветствовали как старого знакомого. Бумаги, баллы, билеты — всё это могло быть лишь завесой. За ней шли связи, страхи, фамилии, прошлое, слухи, нужды Министерства и планы людей, которые заранее решили, кого не стоит отпускать обратно в трущобы, а кого опасно держать рядом с детьми.

Куда, в таком случае, определят его? А Бобби?

Снейп сказал бы, что он наконец начал думать. И непременно добавил бы, что начал поздно.