Испытание Воина (гет)

Статуя казалась неожиданным и чужеродным элементом среди привычных деревянных сводов и традиционной роханской резьбы Медусельда. В залах, где камень использовался лишь для основания кузниц и мастерских, подобное изваяние выглядело особенно необычно. Роханцы редко работали с камнем для украшений, предпочитая дерево; их мастерство проявлялось в резных узорах на балках и столбах — в их мире, правили кони и воинские доспехи. Тем удивительнее было встретить здесь, в тихом уголке сада, каменную фигуру, в которой угадывалось нечто возвышенное и почти неземное.

Главная странность заключалась в том, что статуя изображала одного из Валар — существа, о которых в Гондоре помнили со времён Нуменора. Но в Рохане не было принято возводить святыни или статуи в честь высших божеств. Роханцы прежде всего чтили своих великих предков, особенно Эорла Юного и славных королей прошлого, а также могучих коней, придавая окружающему миру одушевлённость и особое благоговение. Древние и таинственные силы, известные на западе как Валар, для них оставались лишь туманной легендой, о которой изредка рассказывали скальдыДа, я знаю, что «скальд» — это из скандинавского мира, а не из толкиновского, но, согласитесь, рохирримы так любят песни, подвиги и эпические истории, что скандинавский поэт вполне мог бы затесаться в их ряды. Ну а что, накинул бы плащ, взял лютню — и глядишь, свои же не отличат!.

С первого взгляда невозможно было понять, кого именно из Валар она изображает. У статуи не было ясно очерченного лица, а одеяние являлось лишь намёком на широкие ниспадающие складки. Но при внимательном рассмотрении — особенно в лунном свете — проступали едва уловимые узоры по низу «одежды», напоминавшие звёздные сплетения.

Выполненная грубоватой роханской рукой, статуя всё же передавала трепет перед чем-то высоким и далёким. Именно это поразило Боромира, когда он случайно набрёл на уединённый уголок сада. Вспомнив, что в Гондоре некоторые древние традиции — пусть и ослабшие со временем — хранили память о Звёздной Королеве и других Старших Силах, он задумался о том, как в краю степных коней и старинных королей сумела появиться подобная реликвия.

Боромиру показалось, будто он заглянул в далёкое прошлое, когда люди ещё ощущали присутствие высших сил. Его правая рука невольно потянулась к статуе.

Прикоснувшись к холодной поверхности камня, он почувствовал исходящие от неё силу и величие, словно пробуждающие в нём древние воспоминания. Но внезапная боль в плече, напомнившая о ране, вырвала его из этого состояния. Он отнял руку от камня, провёл по плечу, пытаясь облегчить боль. Это место, казалось, даровало ему редкий покой, и на какое-то время все вопросы и сомнения, мучившие его, исчезли. Но это длилось недолго.

Шаги. Лёгкие, почти неслышные. Сначала он подумал, что это ветер, играющий среди деревьев, но вскоре понял — кто-то приближался. Боромир нахмурился, неожиданно ощутив лёгкое раздражение. Это место казалось таким уединённым, что он даже не подумал, что сюда может прийти кто-то ещё.

Он вздохнул, пытался успокоить боль, продолжая разминать мышцу, но это приносило лишь временное облегчение. Возможно, это был один из местных, ищущий здесь утешения. Воображение рисовало ему незнакомца — высокого, худощавого мужчину с седыми волосами и пронзительным взглядом. Скорее всего, кто-то из старших роханцев, бывалый путешественник или старейшина деревни, человек, который много видел и, возможно, даже бывал в Гондоре в мирные времена. Такой образ казался естественным для этого места.

Но шаги замерли. Боромир нахмурился, образ незнакомца дал трещину. Почему он остановился? Почему не приблизился? Это было странно. Он медленно повернулся, готовый увидеть кого-то, кто напоминал бы ему о древних людях, о мудрости и пережитых годах.

Но вместо этого перед ним стояла Эодред.

Её силуэт, освещённый слабым светом луны, разрушил все его предположения. Единственное во что он попал — это был рост. Она как и другие родственники короля были выше среднего роста рохиррима, что позволило ей успешно выдавать себя за юношу-воина. Она была высокой, но отнюдь не старой. Её волосы не были седые, а глаза хоть и усталые, но ее взгляд был полон того самого непостижимого упрямства, которое он так хорошо знал. Боромир замер, не сразу понимая, что она делает здесь, в этом месте, где он ожидал найти всё, кроме неё.

Боромир, ошеломлённый её неожиданным появлением, невольно пробормотал:

— Ты?

Эодред слегка наклонила голову, а на её губах мелькнула едва заметная усмешка, но в ней не было привычной язвительности.

— Прости, что помешала твоему уединению… — её голос был спокойным, но странно напряжённым, словно за этими словами пряталось нечто большее.

На миг он растерялся. Она казалась другой. Её манеры изменились, голос был тихим, без насмешек, и это выбивало его из равновесия. «Может, дело в платье?» — мелькнула мысль, которую так удачно подсунул ему Гимли пару часов назад, когда снова стал удивляться переменам которые заметили все. Глупая мысль, которая тут же отозвалась злостью. «Очередной маскарад», — холодный голос в голове снова напомнил ему о слухах.

— Ты не мешала. Я всё равно ухожу, — сказал он сухо и, пытаясь смягчить свои слова, добавил: — Приятной ночи.

Он уже сделал шаг, чтобы уйти, но Эодред внезапно схватила его за предплечье. Она будто испугалась собственного движения — вздрогнула, как обжёгшись. Её рука крепко сжала его левое предплечье, а вторая была за спиной, привычка, которая ему не нравилась. Это был жест человека, что привык что-то скрывать.

— Постой, — её голос стал тише, но в нём звучала настойчивость, которая заставила его замереть. Она подняла на него взгляд, и его сердце снова сжалось. Для той, кто якобы боится за свою честь, она слишком уверенно смотрела мужчине прямо в глаза. Это вызывало у него напряжение.

— Я не рассчитывала встретить тебя здесь, но, раз уж так случилось… Время и место, кажется, не оставили мне шансов сбежать.

— Я не держу тебя. И ты мне ничего не должна, — его голос был спокойным, но натянутым, как струна.

— Я так не считаю, — она медленно убрала руку с его плеча и подняла правую. Он заметил, что она что-то держала. Это был меч, длинный, тяжёлый, завернутый в грубую ткань. Острие лежало на её левой ладони, а рукоять она крепко сжимала в правой.

Он замер, не зная, что сказать. За последние недели он слышал от неё только колкости, шутки и язвительные замечания. Даже её поступок, когда она дала ему отцовский меч, был омрачён её словами. А теперь… Она сняла ткань, и он увидел меч. Полутораручный, с минимальным украшением: гладкий клинок, изящная гарда с едва заметным узором. Он не был изысканным, как гондорские мечи, но в нём была простота, говорящая о мастерстве. Меч отличался от того, что ему дали на кузне, только длиной — у них не нашлось ничего подходящего для его роста, а просить меч у Эомера он явно бы не решился, поэтому довольствовался тем, что больше походило на длинный клинок, чем на одноручный меч в его руках. А это был именно такой длинный полутораручный меч, к какому он привык.

— Я хотела бы сказать, чтобы ты принял его и носил, памятуя наш путь… но вряд ли тебе захочется вспоминать эти дни. — Её голос дрогнул, и она опустила взгляд. — Оглядываясь назад, я вижу только стыд. Ты был добр ко мне, а я…

Он смотрел на неё, но в его голове кричал голос разума: «Это спектакль. Не верь ей!»

— Прими этот меч, в знак благодарности… и извинения, — её голос стал почти хриплым. — За то, что в те мрачные дни я позволяла себе пользоваться тобой, чтобы напоминать себе о том, кто был мне дорог.

Он молча протянул руки. Она аккуратно вложила меч в его ладони, и тяжёлая тишина опустилась между ними.

— Наверное, ты даже её не узнал, — она нарушила молчание, кивнув на статую.

Он бросил взгляд через плечо.

— Звёзды на платье выдают её. Варда. Не знал, что роханцы почитают Валар.

— Не все, — она грустно улыбнулась. — Но как минимум трое. — Её голос дрогнул, и она поправилась: — Вернее, двое. — Еще секунду помолчав добавила, — Теперь один.

Её взгляд снова опустился, но она заставила себя улыбнуться, словно пытаясь отогнать горечь.

— Мой отец возвёл её для меня. В первый год, может быть, хотел извиниться, а может… — она вздохнула и сделала несколько шагов к статуе. — Это, пожалуй, единственный подарок, который я успела получить от него. Но она абсолютно отличается от того, что показывала мама.

— Твоя мама… она… — начал Боромир, но слова застряли в горле. Он не знал подробностей её истории. Обычно люди говорили «порочная женщина», а те, кто был менее сдержан, использовали более грубые слова. Но никто не упоминал её происхождение. Если она знала и почитала Валар, то, возможно, была из Гондора. Но как тогда она могла стать тем, кем её называли?

— Я не знаю, откуда она, — ответила Эодред, её голос звучал тихо и отстранённо. — Наверное, помимо крови Эорлингов во мне течёт ещё много чего. Она верила, что Варда слышит и поможет. Но… всё это сказки. Красивые легенды.

Тон её слов вызвал в нём странное чувство. Сердце сжалось, заглушая голос разума, который пытался напомнить о слухах. Он не мог думать об этом сейчас, не мог ни о чём думать, кроме того, что её боль была слишком похожа на ту, которую он мог бы испытать, если бы с Фарамиром… Продолжить мысль было невыносимо. Он резко вдохнул, словно пытаясь прогнать болезненные образы.

Эодред подняла глаза, окинув его фигуру внимательным взглядом, и остановилась на его левом плече. Даже сквозь тунику можно было заметить следы — зашитая ткань и запекшаяся кровь выдавали место, куда совсем недавно вонзилась стрела. Она, должно быть, приняла его напряжение за физическую боль от раны.

— Рана всё ещё беспокоит? — спросила она, её голос звучал мягко, почти осторожно.

— Да, к сожалению, даже самая искусная эльфийская медицина не может заставить раны затягиваться за одну неделю, — отозвался он тихо, но слова прозвучали пусто и безжизненно, как и сам вопрос. В этом диалоге было что-то неестественное, будто они оба пытались спрятаться за бессмысленными фразами. Насколько неуместным был её вопрос о ране, настолько же поверхностным был его ответ, но именно в этой нарочитой глупости крылось спасение — спасение от той слабости, что грозила захлестнуть его. Настоящие слова, те, что рвались из самого сердца, так и остались невысказанными:«Я сожалею о твоей потере».

Она прервала его размышления, её голос стал чуть увереннее, но всё ещё дрожал, выдавая глубоко спрятанные эмоции. Она, вероятно, хотела поскорее закончить этот разговор и избежать дальнейших проявлений сочувствия, которые могли бы окончательно сломить её самообладание.

— Я не рассчитываю на твоё прощение, правда. И знаю, что этот меч не облегчит твоё сердце, но я искренне надеюсь, что ты доберёшься до дома, не обнажив его.

— Эодред… — начал он, но она перебила его, покачав головой.

— Нет, — её голос был твёрдым, но лицо оставалось напряжённым. — Я знаю, как себя вела. Я делала это сознательно, прекрасно понимая, почему. И ты к моей цели не имел никакого отношения. Просто… ты напоминал мне… — она замолчала, её голос предательски дрогнул. — У нас с братом была такая игра. А я, видимо, забыла… что ты не он.

Её слова ударили его, как копьё в грудь. Боромир почувствовал, как руки крепче сжали рукоять меча. Её боль была осязаемой, и он, наконец, осознал, как мало знал об этой женщине, но как сильно она была ему близка. Он колебался мгновение, а затем сделал шаг вперёд и неуклюже положил руку ей на плечо. Этот жест вышел неловким, почти чуждым для воина, привыкшего держать меч, а не утешать. Но в нём было больше искренности, чем во всех словах, которые он мог бы сказать.

Эодред подняла голову, и их взгляды встретились. В её глазах блестели слёзы, но она не позволила им упасть. Она смотрела сквозь него, погружённая в воспоминания, где всё ещё были её брат и счастливые дни. Боромир почувствовал, как его горло сжалось от сочувствия. Он слишком хорошо понимал, как это — терять родного человека.

Тишина между ними длилась, наполненная болью и общим пониманием. Наконец, она отступила на шаг.

Он знал, что должен что-то сказать. Разум подсказывал обвинить её в том, что она водила его за нос, но сердце оказалось сильнее. Он заговорил, и его голос звучал глухо, а слова вышли не совсем те, что он хотел произнести, словно язык отказывался повиноваться и выразить всё то, что теснилось в груди:

— Перед сном я всегда вспоминаю легенды…

Эодред удивлённо подняла брови.

— Легенды? Зачем? Какие? — её голос смягчился.

— Какие только вспомню. Видишь ли, мой брат… — он провёл рукой по плечу, на этот раз усиливая боль, чтобы заглушить тоску. — Фарамир очень умный. После смерти матери он стал часами сидеть в библиотеке, изучая свитки. Когда он был маленьким, я читал ему, пока он сам не научился. А потом… он стал читать мне. Его рассказы стали привычкой, утешением.

Она слушала его внимательно, и впервые за долгое время её лицо смягчилось. В её взгляде появилось понимание, словно она тоже знала, как находить утешение в старых историях.

— Теодред тоже рассказывает мне, но не для утешения, — сказала она с грустной улыбкой, не замечая, как говорит о брате в настоящем времени. — Он слишком серьёзен, чтобы делиться историями ради удовольствия. Всё было «в образовательных целях». Я раньше путала имена правителей, дома, гербы, девизы. Он думал, что я делаю это специально, чтобы его рассмешить. А потом… это стало моей привычкой. Тормошить его, напоминать, что мир больше, чем его долг.

Боромир слушал её, вспоминая, как сам пытался научить брата фехтованию, а тот упрямо тянулся к книгам. Теперь он видел в Эодред то же упрямство, ту же силу духа, что была присуща Фарамиру. Возможно, именно поэтому её присутствие одновременно приносило утешение и причиняло боль.

— Интересная игра, — заметил он с мягкой улыбкой.

— Прости, мне следовало объяснить правила, — ответила она с тенью прежней язвительности.

— Да, и как прекратить эту игру, — усмехнулся он, вспоминая, как она дразнила его всю дорогу. — Спасибо за меч, Эодред. И я не держу на тебя зла.

— Держишь, — спокойно сказала она. Её взгляд был проницательным, словно она видела сквозь него.

Он не ответил. Она права. Он всё ещё не мог заглушить голос разума, который кричал о её лжи.

— Ты сам сказал: «Эльфийская медицина не лечит раны за неделю». А я… я была жестока и беспощадна. Мне не следовало играть с твоей болью. Это было недостойно. Я знаю, что простое извинение недостаточно, но… я искренне сожалею.

Боромир молчал, внимательно глядя на неё. Слова Эодред звучали действительно искренне, но внутри всё ещё боролись противоречивые чувства. Он хотел поверить, что за её словами скрывается нечто настоящее, но прошлое и слухи, которые он знал, мешали ему сделать этот шаг. И всё же, глядя на её измученное лицо, он почувствовал, что её сожаление — это не игра.

— Я… принимаю твои извинения, — наконец сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. — Но, думаю, дело не только в том, что ты сказала или сделала. Дело в нас обоих. Мы оба были не в себе, и обстоятельства были… тяжёлыми.

Эодред кивнула, её губы тронула слабая, почти невидимая улыбка.

— Спасибо. Я не думала, что ты вообще захочешь меня слушать после всего. Но… — она на мгновение замолчала, словно пытаясь подобрать слова. — Ты оказался сильнее, чем я думала.

Он нахмурился, чуть опустив голову, но усмехнулся:

— «Сильный брат», да? Это комплимент на этот раз? Или ещё одна насмешка?

— Это правда, — спокойно ответила она, её голос был мягче, чем он когда-либо слышал. — Ты сильный не только телом, но и духом. И я знаю, что далеко не все мужчины смогли бы пережить то, что пережил ты.

Её слова пробили тонкую защиту, которую он старательно строил всё это время. На мгновение он почувствовал, как стена недоверия внутри него начала рушиться.

— Спасибо, — ответил он глухо, но искренне.

Между ними снова воцарилась тишина. На этот раз она не была тяжёлой, как раньше, а скорее наполненной тем редким, но ценным пониманием, которое возникает между людьми, разделившими боль и горечь потерь.

— Я рада, что мы поговорили, — сказала Эодред, её голос звучал чуть увереннее. — И что теперь всё… чуть лучше.

— Да, — согласился он, поднимая взгляд к звёздному небу. — Нам всем нужно немного мира перед тем, что ждёт впереди.

Она кивнула, тоже глядя на звёзды.

— Знаешь, — вдруг добавила она, повернувшись к нему. — Может, Варда всё-таки слышит нас.

Боромир усмехнулся.

— Даже если и так, я думаю, она скорее слышит тебя.

— Почему?

— Потому что ты ей веришь, даже если не хочешь это признавать, — ответил он, и в его голосе звучало что-то тёплое.

Эодред удивлённо посмотрела на него, а затем рассмеялась — тихо, но искренне.

— Что ж, может, ты и прав.

Она повернулась к статуе, опустила голову в знак уважения и, оглянувшись на Боромира, тихо добавила:

— Спокойной ночи, Боромир.

— Спокойной ночи, Эодред, — ответил он, наблюдая, как её фигура растворяется в тени.

Когда она ушла, он остался стоять перед статуей, ощущая странную лёгкость. Впервые за долгое время разум, сердце и душа пришли к хрупкому, но важному равновесию.

Тишина окутала его, нарушаемая лишь шепотом ночного ветра и далеким уханьем совы. Постояв еще немного он и сам двинулся в сторону покоев.

В темноте дворца, освещённой лишь редкими факелами, каждый его шаг отдавался в гулкой тишине коридоров. Боль в плече едва уловимо пульсировала, но он не обращал на неё внимания. Его душила другая боль. Он запретил себе думать о том, что с Фарамиром может что-то случиться — эта мысль причиняла невыносимую боль. Вместо этого он позволил себе представить обратное: «Что, если бы он остался один? Если бы, как Эодред, потерял старшего брата?» Эти мысли, хоть и мучительные, приносили странное успокоение. Боль от них была острой, но терпимой — легче, чем страх за брата.

Образ брата был ярким и чётким в его разуме. Ещё мальчишкой Фарамир следовал за ним по пятам, стремясь научиться всему, чему только мог. Даже не смотря на то, что его больше увлекали книги и свитки, чем военное ремесло. Боромир учил его фехтовать, держаться в седле, ловко управляться с луком. Но больше всего его радовали вечера, когда Фарамир, совсем ещё маленький, залезал к нему под бок, чтобы слушать легенды. Боромир знал, что в глубине души мальчик искал утешения. После смерти матери Фарамир видел кошмары, приходил к нему по ночам, пытаясь найти спокойствие в присутствии старшего брата.

Семья всегда была для них особенной. Их отец, Денетор, хоть и казался строгим и холодным, по-своему заботился о сыновьях. Но именно Боромир был тем, кто стал для Фарамира опорой. И теперь, во мраке ночи, эта роль давила на него сильнее, чем когда-либо. Он представлял, что случилось бы, если он пал на Амон Хене. Нашёл бы Фарамир его тело? Как бы это изменило его? «Кто защитит тебя, мой маленький братик, если меня не станет?» — эта мысль была подобна кинжалу.

Конечно, Боромир понимал, что Фарамир уже не мальчик. Он — сильный военачальник, мудрый и проницательный, достойный сын Гондора. Но для него он всегда оставался тем мальчиком, что прижимался к его груди, прося рассказать ещё одну историю. Он знал, что его брат был не просто мечтателем. Фарамир видел сны, и именно это стало одной из причин, почему Боромир оставил Гондор и отправился на Совет у Ривенделла. Фарамир видел в своих видениях угрозу, которую нельзя было игнорировать.

Когда Боромир начал раздеваться снимая меч и верхнюю одежду, его движения заставили половицы скрипнуть, а меч, поставленный рядом с его лавкой, случайно стукнул о стену, издав глухой звук. Гимли что-то пробормотал во сне, а Арагорн, казалось, улыбнулся в темноте, наблюдая за ним.

Он медленно сел на лавку и снял сапоги, затем улёгся, опираясь на жёсткую деревянную спинку. Мысли снова вернулись к дому, к белым стенам Минас Тирита, к брату. Он видел, как тот держится, как управляет войсками. И всё же перед его внутренним взором стоял не взрослый мужчина, а маленький мальчик, которому он всегда был нужен.

«Брат… — подумал он, проваливаясь в сон. — Если меня не станет, помни: я всегда рядом, всегда за тебя.»

Сон пришёл быстро, погружая его в тихую, успокаивающую тьму. Тревожные мысли остались где-то далеко, уносимые плавным течением ночи.