Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

Я сидела и таращилась на монитор, как баран на новые ворота, и не могла поверить своим глазам, потому что Лиза меня удивила, серьёзно удивила после того скандала с проверкой, когда я стояла в костюме фатуйщика и оттолкнула её ногой, а она лежала на полу и смотрела на меня с такой надеждой, что у меня самой сердце сжалось. Я думала, она сломается окончательно, будет рыдать в подушку до хрипоты, будет трястись от страха перед дотторе, как осиновый лист на ветру, и ждать наказания, как побитая собака, которая знает, что её снова ударят, и не может ничего сделать, но нет, она сидела на кровати с каменным лицом и смотрела в одну точку на серой стене, которая была такой же пустой, как её лицо, и в этой точке было что-то новое, что-то, чего я раньше в ней не видела, решимость, холодная, расчётливая решимость человека, который наконец понял, что тонуть больше нельзя, что дно уже близко и если не оттолкнуться от него ногами, то так и пойдёшь ко дну навсегда.

Я включила звук и стала слушать, и в этой тишине подземной лаборатории, где только гудели лампы и где-то далеко капала вода, я слышала, как она дышит ровно и глубоко, как будто она медитирует или собирается с силами.

Она не плакала, она шептала тихо, еле слышно, но я разобрала каждое слово, потому что в этой тишине даже шёпот звучал как крик.

— Я выберусь, я выберусь отсюда, я не сдохну в этой норе, я не дам ему сломать меня до конца, я вернусь домой, я найду способ.

И это было не отчаяние, это был план, пока ещё смутный, неоформленный, как набросок углём на бумаге, но план. Я видела, как она прокручивает в голове варианты: порталы, браслеты, ошейник, система «Я Дотторе». Она перебирала всё, что у неё было, как шахматист, который просчитывает ходы на много шагов вперёд, и в её глазах горел тот самый холодный огонь, который появляется у людей, когда они понимают, что терять им уже нечего.

— Сначала нужно выжить, — продолжила она шёпотом, и её голос был ровным, как струна. — Он зол после той проверки, он в бешенстве. Мне нужно вернуть его доверие, снова стать послушной, снова стать его лучшей девочкой. Пусть думает, что я сломалась и раскаялась, пусть расслабится, а я пока буду смотреть, запоминать, искать лазейку.

Я отхлебнула чай и хмыкнула, и в этом хмыканье было столько уважения, сколько я вообще могла испытывать к кому-то в этой мясорубке. А она не безнадёжна. Я-то думала, она так и будет до конца своих дней ползать за дотторе, как привязанная собачонка, и вымаливать прощение за то, что вообще посмела родиться. А она, оказывается, решила играть вдолгую. Хитро, очень хитро, и я даже не знала, радоваться мне за неё или бояться, потому что такие игры в этом мире всегда заканчиваются плохо, особенно когда играешь с тем, кто играет дольше и лучше тебя.

На следующий день Лиза вышла из комнаты с таким лицом, будто вчерашней истерики не было вовсе, будто она не валялась на полу и не умоляла меня о спасении, будто она просто проснулась после хорошего сна и решила начать новый день. Она нашла дотторе в операционной, где он стоял над столом и перебирал инструменты с видом человека, который решает судьбы вселенной. Она подошла и опустила голову, и в этом жесте было столько смирения, сколько нужно, чтобы он поверил.

— Простите меня, доктор, — сказала она тихо, и голос её дрожал, но не от страха, а от напряжения. — Я вчера сорвалась, это было непростительно, такого больше не повторится.

Дотторе не обернулся, он стоял спиной, и его пальцы скользили по скальпелям с механической точностью, но я видела, как его плечи чуть дрогнули, то ли от удивления, то ли от удовлетворения. Он не ожидал, что она придёт первой, не ожидал, что она будет просить прощения. Он думал, она будет прятаться в своей комнате и ждать, когда он сам придёт и накажет её.

— Ты выставила меня идиотом перед проверяющим, — сказал он холодно, и в его голосе была сталь. — Твоя истерика стоила мне отчёта с пометкой о неадекватном поведении персонала. Как думаешь, Панталоне обрадуется, когда узнает, что моя лучшая ассистентка бросается на людей и кричит что-то про поставщиц?

— Я знаю, я всё испортила, — Лиза стояла, не поднимая глаз, и я видела, как её пальцы сжимаются в кулаки за спиной. — Я готова искупить вину на любых условиях, я буду работать больше, тренироваться дольше, делать всё, что вы скажете, только не прогоняйте меня.

Дотторе наконец повернулся, и я видела, как его глаза скользят по её лицу, изучающе, пристально, как у человека, который рассматривает образец под микроскопом. Он смотрел на неё долго, и в его голове крутились шестерёнки: сломалась, раскаялась или притворяется? Он был слишком умён, чтобы просто так поверить в её покорность, но и слишком самоуверен, чтобы допустить, что она может его обмануть, потому что он привык быть умнее всех, и эта привычка была его слабостью.

— Условия, — повторил он задумчиво, и его голос стал мягче, почти как у кота, который играет с мышью. — Допустим, я соглашусь, но что мне с тебя взять? Ты и так моя. Твоё тело, твои порталы, твоя жизнь — всё принадлежит мне. Чем ты можешь искупить вину, если у тебя уже ничего своего не осталось?

Лиза подняла на него глаза, и в них не было ни слёз, ни страха, только тихая, почти незаметная решимость, которая пряталась на самом дне, как жемчужина в раковине.

— Преданностью, — ответила она, и голос её был твёрдым, как камень. — Не притворной, а настоящей. Я перестану ныть, перестану проситься наружу, перестану мечтать о поцелуях. Я стану идеальной ассистенткой, той, о которой вы всегда мечтали. Если понадобится, я отдам вам всё, что у меня есть, без остатка. Просто позвольте мне остаться рядом, и вы можете делать со мной прямо всё что угодно.

Ой, бляяя... А вот это ты зря сказала, отвечаю, он после этой фразы запихнёт ей в жопу скальпель, а после скальпеля — молоток, а после молотка — циркулярную пилу! Короче, иди нахуй, мне надоело всё это комментировать!

— И я не буду плакать из-за этого, так как я сама дала тебе разрешение, — закончила Лиза свою убедительную речь.

Дотторе усмехнулся, и его усмешка была почти ласковой, как у человека, который смотрит на дрессированного зверька, научившегося новому трюку, и в этой усмешке было столько снисходительности, что я чуть не закричала, но она выдержала, она стояла, смотрела на него и ждала.

— Заманчиво, — сказал он, и в его голосе проскользнула нотка одобрения. — Но слова ничего не стоят, докажи делом.

И Лиза доказывала, и я смотрела на это и чувствовала, как внутри меня растёт что-то новое, что-то похожее на уважение. Следующие дни она работала как проклятая. Одни сплошные бесконечные тренировки каждый день до изнеможения. она выкладывалась на сто десять процентов, и каждый раз, когда она падала, она вставала и продолжала, потому что он не сказал останавливаться. Она не плакала, не жаловалась, не просила передышки. Она делала всё, что он говорил, и даже больше. Она предугадывала его желания, подносила инструменты раньше, чем он успевал попросить, записывала показатели, не задавая лишних вопросов, и доктор покупался, постепенно, осторожно, но покупался, потому что он привык быть правым и не мог представить, что его подопытная может его обмануть.

— Ты снова радуешь меня, Люмин, — сказал он однажды после особенно удачной тренировки, и его голос был тёплым, почти как у отца, который хвалит дочь. — Если так пойдёт и дальше, я, может быть, прощу тебе тот инцидент.

— Я стараюсь, — ответила Лиза, опуская глаза, и в этом жесте было столько смирения, что Дотторе не заметил, как дрогнули её пальцы. — Я не хочу снова вас подвести.

И он погладил её по голове, и его рука была холодной и тяжёлой, как свинец, а она не задрожала, как раньше, не растаяла от счастья. Она просто стояла и принимала эту ласку, как принимают необходимое лекарство, которое горько, но нужно проглотить, и только я видела, как её пальцы сжимаются в кулаки за спиной, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы.

По ночам она не спала, и я видела, как она сидит на кровати и смотрит в стену, и её глаза открыты, и в них нет усталости, только холодная сосредоточенность. Она сидела и лихорадочно шептала, перебирая вслух каждую свою мысль, и я слышала каждое слово, потому что в этой давящей ночной тишине даже шёпот звучал как крик:

— Он поверил, кажется, поверил. Теперь нужно изучить ошейник. Он говорил, что ошейник подключен к его приборам. Если я узнаю, как он работает, я смогу его снять или хотя бы отключить. Но для этого нужно попасть в его личную мастерскую, а туда он меня не пускает. Нужно придумать повод. Нужно быть ещё полезнее. Пусть сам захочет показать мне, как работает ошейник. Пусть думает, что я интересуюсь из научного любопытства.

Я слушала это и усмехалась, и в этой усмешке было столько горечи, сколько я не чувствовала уже давно. Она реально строила план, неуклюжий, наивный, как у ребёнка, который впервые пытается собрать конструктор без инструкции, но план. И я не знала, что мне делать: остановить её или подыграть, потому что контракт есть контракт, и моя работа — наблюдать, а не вмешиваться. Но где-то в глубине души мне было интересно, что из этого выйдет.

А дотторе, конечно, ничего не подозревал, он видел перед собой сломленную девушку, наконец понявшую, где её место, и перестала сопротивляться. Он был доволен, и именно это делало его уязвимым, как крепость, стены которой высоки, но каменные стены которой начали трекаться.

В её глазах горел огонёк, которого не было с того самого дня, когда она надела шлем. Огонёк надежды, и он становился всё ярче, и я смотрела на это и думала, что, может быть, может быть, она сможет. Я знаю, что она не сможет выбраться так, как она себе это представляет, но я могла ей помочь это сделать уже на финальном этапе, остальное уже зависит от неё. То, что её ещё не заточили в вечный круг мучений в темноте, и то, что она начала что-то делать и разбираться в себе, даёт мне большую возможность...