Театральный роман (джен)

Выход князя Тугоуховского в сопровождении его монументального семейства превратил сцену Большого зала в подобие вокзала во время эвакуации. Ханна Эбботт тащила на себе Гойла с таким выражением лица, будто это был не «князь», а мешок с гнилым картофелем, который ей завещали охранять до конца дней. Не следовало её винить: Гойл в парадном сюртуке напоминал не столько аристократа, сколько плохо отёсанную колонну. Он не просто демонстрировал глухоту — он излучал такое тотальное отсутствие мыслительной деятельности, что казалось, само пространство вокруг него начинает деградировать.

Гермиона за кулисами издавала звуки, средние между скрежетом ржавых петель и шипением рассерженного дементора. Она вцепилась в занавес, костяшки её пальцев побелели.

Но Гарри было не до неё. Его накрыла волна экзистенциального ужаса, заставившая на время забыть о ревности. Он судорожно вцепился в локоть Рона, ища опору в единственном человеке, чьё присутствие ещё связывало его с реальностью.

— Рон, — прошептал Гарри, и его голос сорвался на мистический шёпот. Он не сводил широко распахнутых глаз с галдящей толпы Тугоуховых. — Рон, посмотри на них...

Рон послушно прищурился, разглядывая почтенное семейство интеллектуальных инвалидов. Княжны, разодетые в вырвиглазные шелка, создавали невыносимый визуальный шум.

— Да, несколько нетипичное зрелище, — согласился Рон с видом эксперта-антрополога. — Сёстры Патил в роли дочерей Гойла — это уже само по себе тянет на орден Мерлина. А та, что пытается перекусить веер... это Вейн?

— Да, — подтвердил Гарри, и его зрачки сузились. — Ромильда. А вон та носатая — Макдугал. Но ты посмотри! Сколько я ни считаю, их всё время шесть!

— Так их вроде столько и должно быть по сценарию, нет? — удивился Рон, потирая подбородок. — Гермиона ещё неделю назад орала, что Шеймус «князь Тугоуховский с женой и шестью дочерьми».

— Но откуда взялась шестая?! — Гарри почти перешёл на хрип, вцепившись в рукав Молчалина. — Посмотри же внимательно! Две Патил, Макдугал, Вейн и Гринграсс... Это четверо плюс одна. Должно быть пять актрис, а их на сцене шесть! Это опять Гринграсс! Её две!

— Хм, — Рон глубоко задумался, пытаясь пересчитать дочерей Гойла по головам и, ровно так же, как и Гарри, сбиваясь. — Значит, всё-таки Маховик времени? Хотя странно... Гринграсс как будто одна, а головы две... А, чёрт с ней, у меня есть дела поважнее...

* * *

Гарри, едва переживший столкновение с экзистенциальным ужасом в виде двоящейся Гринграсс, столкнулся с чем-то поистине космическим — явлением графинь Хрюминых. Джинни в образе почтительной внучки железной хваткой вела под руку Лаванду Браун. Лаванда, чей чепец съехал на бровь, выглядела так, будто её ведут не на бал, а на эшафот, и едва не плакала.

— Что ты хнычешь? — громким шёпотом подбадривала её Джинни, и в её голосе слышался азарт охотницы. — Подумаешь, платье уродское. Это ещё цветочки! Вот на премьере тебя так загримируют под столетнюю старуху, что зеркало треснет от ужаса...

Лаванда издала горестный, надломленный стон, который идеально вписался в акустику Большого зала.

— А я вот так живу, — продолжала Джинни, игнорируя чужие страдания. — У меня невестка — француженка, ведьма и вейла. Это в боевом смысле как трезубец против копья. И я очень надеюсь, что она будет в зале, когда дело дойдёт до премьеры. Билл, конечно, немного огорчится, увидев мою пародию, но я просто не могу упустить такой шанс...

— Джинни! — гаркнула Гермиона, чьё терпение уже не просто лопнуло, а рассыпалось в прах. — Иногда мне кажется, что у вас с Роном один язык на двоих, и это явно не английский, а какой-то диалект для доведения меня до инфаркта! На позицию! Живо!

Джинни, не меняя безмятежного выражения лица, буквально подволокла упирающуюся Лаванду к монументальному семейству Гойло-Эбботтов.

— Мы первые! — с хищным удовольствием провозгласила Уизли, оглядывая присутствующих сквозь лорнет. — Впрочем, я не вижу совершенно никого достойного внимания. Гранд-маман, поглядите, тут какие-то пустые места... Кажется, мебель расставили неудачно.

Ханна Эбботт отнеслась к этому вопиющему хамству с полным равнодушием. С тех пор как её партнёром по сцене стал Гойл, чьё присутствие напоминало о вечности и энтропии, её печаль не могли развеять никакие подколки.

— Нас за ничто считают, — ровным, безэмоциональным голосом отозвалась Ханна, глядя куда-то сквозь Джинни. — Не могу винить. Я бы на их месте тоже сделала вид, что нас не существует.

Атмосфера на сцене накалялась: между «двумя Гринграсс», плачущей Лавандой и впавшей в апатию Ханной начинал зарождаться тот самый абсурд, который Гермиона так опрометчиво вызвала к жизни.

— Мусьё Чацкой, — намеренно коверкая слова и растягивая гласные на манер Флёр, пропела Джинни. Она сделала вид, что поправляет перо на головном уборе. — Вы в столице? Совершенно не изменились, разве что немножко расцарапаны... Это последствие водных процедур? Или вы сражались с русалками в нашем озере?

Гарри уныло поглядел на неё сквозь запотевшие очки. Его взгляд то и дело соскальзывал за спину Джинни, где разноцветные подолы сестёр Тугоуховских неудержимо захватывали территорию.

— Сколько дочерей у Гойла? — спросил он севшим голосом.

Джинни на миг озадачилась, её светская маска дала трещину, обнажив истинное недоумение.

— Да вроде ни одной, — ответила она, прикидывая в уме генеалогическое древо Гойла. — Хм. Ты имеешь в виду князя? По сценарию шесть должно быть. А что, кто-то сбежал?

Гарри помотал головой, словно мул, одолеваемый назойливыми слепнями. Образ шести (или уже семи?!) девиц Тугоуховских пульсировал перед глазами, угрожая окончательно вытеснить остатки здравого смысла.

— Гермиона вас убьёт, — злорадно прошептала Лаванда из-под своего необъятного чепца. Она сжала кулаки, и её плечи мелко дрожали от подавляемых рыданий. — Это не репетиция, это ваши какие-то внутренние тараканы. Зачем я в это ввязалась? Я должна была играть Джульетту, а не подыгрывать этому цирку...

— Ты хотела блистать, — уверенно заявила Джинни, вновь вживаясь в роль язвительной внучки. — Кстати, мусьё Чацкой, вы ещё не женились? А то мы как-то опять забыли про сценарий, и Гермиона скоро начнёт плеваться искрами.

Гарри, всё ещё мучимый вопросом мистического количества дочерей князя, ответил с честностью приговорённого:

— Я женюсь. Мы со Сьюзен договорились: сначала доучимся, а года через два обвенчаемся...

Гермиона за кулисами издала звук, похожий на предсмертный стон парового двигателя.

Количество репетиций было жёстко ограничено расписанием, и поэтому ей приходилось выносить это издевательство над классикой, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выскочить на сцену с каким-нибудь проклятием массового поражения.

* * *

Наконец грянул Вавилон. «Тупая массовка» пришла в движение, создавая на сцене Большого зала брожение, достойное котла с испорченным зельем. Эрни Макмиллан, который в обычной жизни изъяснялся так, будто каждое утро проглатывал по томику стихов, со сценическим искусством справлялся туго. Он метался между актёрами с видом человека, который безуспешно пытается продать страховку от пожара во время извержения вулкана.

Невилл, в свою очередь, обнаружил в себе целый букет новых фобий: к привычной неуверенности добавились острый страх сцены и тяжёлая гинофобия, выработанная на кипении Грейнджер и яде Паркинсон. Он гнал Эрни прочь с таким отчаянием в глазах, словно хотел составить ему компанию в бегстве до самой границы школьных земель.

Но, конечно, всех затмила Луна.

Она вплыла в толпу гостей с безмятежным видом исследователя, только что посетившего семинар по сверхъестественным явлениям в канализациях Лондона. Дин Томас, семенивший за её плечом в экзотическом наряде, добавлял картине пугающую достоверность. Луна остановилась перед Малфоем, который от её пристального взгляда попытался втянуть голову в жабо.

— Мне нелегко было до вас добраться, — сообщила Луна с прелестной, совершенно неуместной улыбкой. Её голос звучал так, будто она ведала тайны мироздания, а не жаловалась на дорогу. — В мои шестьдесят... с чем-то лет. Но я очень рада тебя видеть, племянник. А почему у тебя ухо такое красное? Оно пульсирует, это наверняка из-за невидимых уховёрток. Смотри, я взяла с собой собачку и обезьянку.

— Собачку и арапку! — громким шёпотом поправила Джинни, прикрываясь веером. — Луна, это же политически некорректно и просто оскорбительно. Я понимаю, что на живом шпице тебе сэкономили, но...

— Гермиона обещала трансфигурировать собаку прямо на премьере, — беспечно отозвалась Луна, поправляя Дину воротник. — А пока Дин играет за двоих. Он удивительно органичен в этой двойственности. Ты ведь неплохо справляешься... да, Дин?

Дин Томас, который к этому моменту уже настолько преуспел в имитации языкового барьера, что начал пугать окружающих, лишь молча и согласно кивнул. Его лицо сохраняло стоическое спокойствие, и лишь дёргающийся глаз выдавал тихий ужас перед финальной сценой, где Рон, согласно роли, должен был чесать его за ухом.

Буря диалогов невпопад окончательно превратила сцену в филиал психиатрического отделения больницы Святого Мунго. Мельтешение неуклюжих платьев создавало эффект хаотичного калейдоскопа, а актёры, отыграв свои реплики, пытались технично покинуть сцену, больше напоминая дезертиров, уходящих огородами.

Наконец Рон с видом истинного ценителя редких пород галантно почесал Дина Томаса за ухом.

— Какая шёлковая шёрстка, — восторженно похвалил он, пока Дин стоически разглядывал трещину в полу.

Луна блаженно улыбнулась.

— Спасибо за комплимент, — поблагодарила она воздушным голосом. — Я всегда тщательно ухаживаю за шерстью своих питомцев.

В этот миг Гермиона осознала свою ошибку. Гарри, конечно, ошибался: «Отелло» — это слишком мелко. Надо было ставить «Тита Андроника». ⁽¹⁾

* * *

Наступило время очередного, лишённого искры жизни диалога Софьи и Чацкого. Гермиона стояла посреди этого пепелища высокого искусства, чувствуя, как мир расслаивается на фрагменты под напором неадекватности труппы.

— Ну, — сказал Гарри, глядя на то, как Дин и Рон расходятся в разные стороны. — Очень в стиле Молчалина: делать так, как велят, но с ровно обратным результатом. Зато Хлёстова всем довольна, но у неё это по жизни так — она и пожару в библиотеке будет улыбаться.

Гермиона страдальчески закатила глаза. Её Чацкий безусловно злословил, попадая в интонации Грибоедова, но делал это с таким равнодушием, будто читал меню в столовой, где всё безнадёжно пересолено.

— Извольте прекратить! — велела она, и её голос дрогнул от смеси ярости и бессилия. — И проявите уже каплю... хоть чего-нибудь!

— Ну, хотите? — угрюмо ответил Гарри, поправляя очки и наконец-то глядя прямо на неё. — Я вот считаю, что Молчалин и Хлёстова — отличный тандем. Он ёрничает на постоянной основе с полным осознанием дела, а она говорит гадости с видом святой ангелицы. Взаимоподдержка! Только вместе они совершенно невыносимы. Ты, впрочем, ещё хуже... — он на мгновение запнулся. — А, ну и ещё он очень ловко почесал за ухом арапку. Прямо убедительно до мурашек.

Гермиона застыла, не зная, радоваться ли долгожданной дерзости в его голосе или начать готовить приказ о расстреле зубочистками.

* * *

Когда дело дошло до официального утверждения психиатрического диагноза Поттера, Гермиона внезапно выдала то, чего сама от себя не ожидала. Она стояла на краю сцены, и в свете магических факелов её тень казалась огромной и зловещей.

— Этот человек... — начала она, глядя в пустой, гулкий зал с такой искренней горечью, будто жаловалась самой судьбе. — Этот человек всегда находит способ испортить мне настроение. Никакого энтузиазма, ноль эмоций и совершенное равнодушие ко всему, кроме своего уютного гнезда. Это не человек, это пингвин какой-то!

Терри Бут, игравший Г. N., покорно подошёл к режиссёру. Он выглядел как человек, который случайно забрёл на чужую исповедь и теперь мечтает лишь об одном — остаться незамеченным.

— Э-э-э, вы в размышленье... — пробормотал он, старательно игнорируя реплику про пингвина и молясь, чтобы Гермиона не трансфигурировала его в ту же птицу.

Гермиона с трудом сфокусировала на нём взгляд. Её зрачки расширились от творческого и нервного истощения.

— Я думаю о Чацком, — процедила она сквозь зубы. — Они с Молчалиным скоро окончательно сведут меня с ума.

— Как он вам нынче, после скитаний? — спросил Терри. Образцовый отличник, он выучил сценарий до последней запятой и теперь пребывал в полном ступоре оттого, что реальность пошла вразнос.

— Он не в своём уме, — не колеблясь, заключила Гермиона. В её голосе прозвучал приговор, не подлежащий обжалованию. — Если, конечно, в его случае вообще корректно говорить об «уме» как о чём-то существующем.

Терри страдальчески посмотрел на режиссёра, чья вменяемость сейчас тоже вызывала большие вопросы.

— С ума сошёл? — робко предположил он, надеясь на правильный ответ.

— Бесповоротно! — подтвердила Гермиона, и её волосы, казалось, ещё сильнее распушились от возмущения. — Дальше ехать некуда. Он меня уже достал со своей Гринграсс и её почкованием!

Терри начал медленно пятиться, надеясь слиться с декорацией шкафа. Грейнджер пристально, почти пугающе на него посмотрела.

— Я сама сейчас выгляжу неадекватно, да? — озабоченно нахмурилась она, внезапно осознав, что сценарий Грибоедова только что окончательно смешался с её личными обидами.

Терри яростно замотал головой, рискуя свернуть шею.

— Как можно! — выпалил он. Сценарий служил ему единственным якорем в этом океане абсурда.

— Ладно, иди, — Гермиона бессильно махнула на него рукой, и её плечи поникли. — Репетиция окончена. Разбегайтесь, пока я не начала кусаться.

Труппа замерла, не веря своему счастью, а затем с тихим шелестом и топотом начала испаряться со сцены.

1) На всякий случай: «Тит Андроник» — самая простая и одновременно самая кровавая пьеса Шекспира. Её итоговый баланс: четырнадцать убийств, тридцать четыре трупа, три отрубленные руки, один отрезанный язык и пара пирогов с очень нестандартной начинкой.

Вернуться к тексту