Начать сначала (гет)

Внимание! Глава содержит упоминание о перинатальной потере. Это важная часть сюжета, но она подаётся бережно и не описывается в деталях. Тем не менее, если вы чувствительны к этой теме — пожалуйста, учитывайте это и читайте с осторожностью.

-

Май 2000 года

Джордж стоял за прилавком «Вредилок» и объяснял новой помощнице, Марион, как правильно сортировать заказы, когда над его головой раздался знакомое, хриплое уханье — и большая серая сова тяжело опустилась на стопку пергаментов, протягивая лапку с привязанным к ней конвертом.

Он машинально протянул к нему руку, развернул письмо прямо там, не отходя от прилавка, удивился, увидев герб госпиталя Святого Мунго, пробежал глазами первые строки — и мир вокруг него вдруг перестал существовать.

— Марион, вы справитесь, — бросил Джордж через плечо, уже хватая с полки дорожную мантию и даже не помня, как оказался у двери. — Закроете магазин, если я не вернусь к вечеру.

...Он не аппарировал так быстро со времён войны.

* * *

Джордж бежал по бесконечным коридорам госпиталя, сверяясь с указателями, чуть не сбил с ног молодую медиковедьму, несущую поднос с пузырьками, и наконец остановился у палаты номер сорок семь.

Выдохнул, чтобы унять колотящееся сердце, сжал руки в кулаки, толкнул дверь и вошёл.

Грейс сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в стену. Её волосы, обычно аккуратно собранные, растрепались, и она даже не пыталась убрать их с лица. На ней была больничная рубашка — тонкая, серая, чужая, — и в этом неестественно белом свете она казалась такой бледной, такой невозможной хрупкой, что у Джорджа оборвалось сердце.

Она повернула голову на звук открывающейся двери, и их взгляды встретились.

В её глазах не было слёз — только глухая безнадёжность, которую Джордж узнал бы где угодно, потому что сам жил в ней последние два года — с той самой минуты, как увидел тело Фреда в Большом зале.

— Грейс, — выдохнул он, делая шаг к ней, потом ещё один, и ещё, не зная, что говорить, что делать, как вообще найти слова в этой белой, стерильной тишине.

Она не ответила — только смотрела на него, и в этом взгляде было столько боли, что у Джорджа подкосились ноги.

Дверь за его спиной открылась, и в палату вошёл пожилой целитель в салатовой мантии, с усталыми глазами и таким выражением лица, которое бывает у людей, вынужденных сообщать плохие новости каждый день.

— Мистер Уизли? — спросил он негромко, и Джордж кивнул, не в силах произнести ни звука.

Целитель помедлил секунду, словно собираясь с духом, и сказал:

— Мне очень жаль.

Больше он ничего не добавил — не нужно было.

Джордж стоял посреди палаты, не в силах принять смысл этих трёх слов.

«Мне очень жаль».

Он знал, что это значит. Он знал это ещё до того, как вошёл, ещё до того, как прочитал письмо, ещё до того, как сова принесла конверт, — он просто не позволял себе этого знания, надеясь, что если не думать, если не произносить вслух, то ничего не случится.

Но это случилось.

— Оставьте нас, — голос Джорджа был чужим, хриплым, незнакомым. — Пожалуйста.

Целитель кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь и бросив напоследок сочувственный взгляд.

Джордж подошёл к кровати, сел на краешек и взял руку Грейс в свои ладони. Её пальцы были ледяными, и он начал растирать их, стараясь передать ей хоть немного своего тепла, словно это могло что-то изменить.

— Я здесь, — сказал он тихо. — Я с тобой.

Грейс молчала.

Она смотрела на их сплетённые пальцы, и по её щеке медленно, одна за другой, побежали слёзы — беззвучные, без единого всхлипа, самые горькие слёзы на свете.

Джордж придвинулся ближе, обнял её, прижал к себе, чувствуя, как дрожат её плечи, как она утыкается лицом в его мантию, как её пальцы впиваются в ткань на его спине.

— Я здесь, — повторял он шёпотом, гладя её по голове, по спутанным волосам, по худой спине, которая ходила ходуном под тонкой больничной тканью. — Я здесь, я не уйду, я с тобой...

Он не знал, сколько они просидели так — может, час, может, два. Может, целую вечность, которая длилась до тех пор, пока Грейс не затихла в его руках, обессиленная, опустошённая, спящая тяжёлым, беспокойным сном, который приходит на смену истерике, когда слёзы заканчиваются, а боль остаётся.

Джордж осторожно опустил её на подушку, укрыл тонким больничным одеялом и долго сидел рядом, глядя на её бледное, осунувшееся лицо, на тени под глазами, на влажные дорожки от слёз, на морщинку у неё на переносице, которую раньше не замечал.

Потом встал и вышел в коридор.

Он не помнил, как оказался в холле. Не помнил, сколько раз сворачивал не туда, сколько дверей открывал и закрывал, прежде чем ноги принесли его к больничному холлу — где совершенно неожиданно сидел Гарри Поттер в ещё непривычной для него форме стажёра-аврора и ждал сокурсника из Аврората, пострадавшего на учениях — но Джордж об этом, конечно, не знал.

Гарри поднял голову на звук шагов, и его лицо, только что задумчивое и усталое, вдруг изменилось, стоило ему увидеть Джорджа.

— Джордж? — Гарри встал, опрокинув стул, и сделал шаг навстречу. — Что случилось? Ты... Ты в порядке?

Джордж смотрел на него и не мог произнести ни слова. Смотрел на этого мальчишку, который выиграл войну в семнадцать лет, который видел смерть ближе, чем кто-либо из них, и который сейчас стоял перед ним, испуганный, растерянный, совершенно не готовый к той новости, которую Джордж принёс на своих плечах из палаты номер сорок семь.

— Грейс, — хрипло выдохнул он. — Она была беременна. Пять месяцев. Мы никому не говорили... мы ждали... мы думали...

Гарри смотрел на него, и в его глазах медленно, но верно проступало понимание — страшное понимание, которое не нужно объяснять словами, потому что оно написано на лице человека, потерявшего всё.

— О, Джордж, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли той официальной сдержанности, которую он учил себя носить в академии. Только боль. Чужая, но от этого не менее настоящая. — О, чёрт...

Он шагнул ближе и положил руку Джорджу на плечо — неловко, по-мальчишески, но в этом жесте было столько искреннего, отчаянного сочувствия, что Джордж вдруг почувствовал, как земля перестаёт уходить у него из-под ног.

— Никто ничего не мог сделать, — простонал он. — Ни целители, ни я, ни она... Это просто случилось. Просто взяло и случилось, и никакой магии, никаких зелий, ничего...

Он замолчал, закрывая лицо руками, и опустился на так кстати стоящую рядом скамью.

Гарри сел рядом, не убирая руки с его плеча, и молчал. Потом сказал, стараясь тщательно подбирать слова:

— Я знаю, это ничего не изменит. Но если тебе... если вам что-то понадобится. В любое время... Только скажи.

Джордж кивнул, не глядя на него. Он смотрел куда-то в стену, на белую кафельную плитку, на тусклый свет ламп, на свои руки и никак не мог поверить, что это происходит с ним.

— Она не заслужила этого, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Мы не заслужили. Мы столько прошли… войну, Фреда, всё это дерьмо... мы думали, что теперь всё будет хорошо. Что мы имеем право на что-то хорошее.

Гарри молчал, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

— Я не знаю, как ей помочь, — прошептал Джордж, уже не сдерживая слёзы. — Я не знаю, как помочь себе. Я не знаю, что делать дальше. Я просто… Я не знаю.

Некоторое время они просто смотрели перед собой, на пустой коридор, на редких прохожих в больничных мантиях, на мир, который продолжал существовать, не спрашивая разрешения у тех, кто только что потерял всё.

— Ты будешь рядом с ней, — сказал Гарри наконец. — Это всё, что ты можешь сделать. Просто быть рядом. И ждать.

— Чего ждать? — горько усмехнулся Джордж.

Гарри повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то старое, тяжёлое, своё.

— Пока боль не станет привычной, — ответил он просто. — Она не пройдёт. Никогда. Но ты привыкнешь нести её. И однажды оглянешься и поймёшь, что уже не замечаешь веса. А теперь иди к ней, — Гарри отвёл взгляд, — она сейчас не должна быть одна.

Джордж кивнул, поднялся и пошёл обратно, в палату, где под тонким больничным одеялом спала женщина, которую он любил больше жизни, и где впервые за два года у него не осталось ни одной надежды, за которую можно было бы зацепиться.

За окном медленно опускались сумерки, и где-то далеко, за стенами больницы, начиналась ночь.

Джордж сидел и держал Грейс за руку, и думал о том, что через четыре месяца должна была родиться Эстер. Или Фред.

Он так и не узнает, кого именно они потеряли сегодня.

И это, наверное, будет преследовать его до конца жизни.

-

Дождь усиливался, холодные струи стекали по лицу, смешиваясь со слезами. Джордж стоял, не чувствуя, как промокшая одежда липнет к телу, не замечая дрожи, которая била его изнутри, — только смотрел в пустоту улицы и думал о том, что пять лет назад, точно в такой же день, Грейс ушла от него.

Тогда он просто сидел на кухне, пока она собирала чемодан в другой комнате — и он не пошёл за ней. Не сказал то, что сказал сегодня — что любит, что всегда любил, что готов бороться, что без неё нет смысла ни в чём.

Он провёл ладонью по лицу, стирая воду, и вдруг, совершенно некстати, вспомнил тот чертёж — пожелтевший, с чёткими линиями, которые он выводил с такой любовью, с такой верой в будущее, которого не случилось. Чертёж так и лежал в ящике стола, рядом с папкой, набитой старыми накладными и счетами, — единственное напоминание о том, что когда-то у них было имя для дочери и имя для сына, и оба эти имени теперь значили только пустоту.

Но сегодня, стоя под ледяным дождём, промокший до костей и продрогший до дрожи в коленях, Джордж вдруг понял, что пустота больше не абсолютна. Что в ней появилось что-то другое — то, что заставило Грейс плакать и кричать, то, что вырвало у неё признание, которое она носила в себе пять лет. Она не забыла. Она не разлюбила. Она просто боялась — так же сильно, как боялся он.

И если страх остался, значит, им ещё было, что терять. А если есть, что терять — значит, есть и то, за что стоит бороться.

* * *

Шесть дней спустя

Джордж разбирал заказы в кабинете, когда дверной колокольчик внизу звякнул, а через минуту на лестнице послышались тяжёлые, уверенные шаги, которые он узнал бы из тысячи, — шаги человека, привыкшего входить без стука.

Гарри появился в дверях, с тёмными кругами под глазами и всё ещё в аврорской мантии, уставший, но улыбающийся.

— Сработало, — сказал он без предисловий, и Джордж, замерший с пачкой пергаментов в руках, почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — Сегодня ночью, все три датчика подряд. Вейл принимал крупную партию якобы сырья для зелий, и датчики дали нам сигнал. Дежурная группа аппарировала туда, его задержали, вскрыли ящики — а внутри артефакты.

Гарри перевёл дыхание и продолжил уже чуть спокойнее:

— Взяли с поличным. Он ломался недолго — видимо, понял, что бесполезно. Сдал всех: своих людей на складе, известных ему контрабандистов на той стороне, и главное — покровителей в Министерстве. Мы были правы — он не один это проворачивал. Трое из Отдела магического транспорта, один из Отдела международного магического сотрудничества... Их уже арестовали, и мне кажется, что это не последние наши аресты. Я решил, что ты должен знать, — Гарри улыбнулся и поднёс палец к губам. — Только никому! Сам понимаешь — тайна следствия.

Джордж медленно опустился на стул, всё ещё сжимая в руках никому не нужные пергаменты. Гарри стоял напротив, и в его глазах — этих вечно усталых глазах человека, который видел слишком много, чтобы удивляться, но всё ещё способного радоваться победам, — светилось что-то тёплое, почти братское.

— Всё закончилось, — сказал Поттер, — у нас была хорошая команда, и это — общая победа.

Джордж согласно кивнул, не в силах произнести ни слова, и Гарри протянул ему руку, чтобы попрощаться. А потом, уже в дверях, вдруг повернулся и сказал:

— Она уезжает через три дня, — Джордж удивлённо поднял на него глаза, как будто не расслышал — но на самом деле пытаясь осознать. — Завершит отчёты, сдаст дела и уедет. Контракт закончен, её никто не держит. Просто подумал, что ты должен об этом знать.

Он не добавил ничего больше — просто поставил перед фактом и замолчал, оставляя пространство для выбора.

Джордж смотрел на него, и в его голове, вопреки ожиданию, не было паники — только понимание того, что тот разговор под дождём, все эти слёзы, признания, объятия — всё это было не зря. Что теперь у него есть три дня, чтобы доказать то, что он сказал той ночью: что он больше не тот человек, который отпускает.

— Спасибо, что сказал, — ответил он наконец. Гарри кивнул, развернулся и вышел, а Джордж подумал о том, что три дня — это и мало, и много одновременно.

Мало для того, чтобы загладить пять лет боли, но много, чтобы хотя бы попытаться это сделать.

И впервые за долгое время Джордж знал, что ему делать дальше.