Гайдзин в Хогвартсе (джен)

Нефритовый дворец на вершине вулкана казался отсюда насмешкой. Там, в облаках, царили изысканные манеры, чайные церемонии и мантии, меняющие цвет. Здесь, в Серной расщелине, царил только чёрный вулканический песок и запах тухлых яиц, от которого слезились глаза.

Сюда, на узкую полоску пляжа, скрытую вечным туманом, никогда не спускались «приличные» студенты. Это место для отбросов. Для тех, кого школа выплюнула, но не удосужилась исключить.

— Широ! Не спи! — рявкнул грубый голос, и мир взорвался болью.

Киран не успел. Он видел движение палочки Кенджи, начал выстраивать в уме формулу «Протего», но угроза пришла не от магии.

Тяжёлый ботинок Кенджи врезался ему в голень — резкая боль, а затем онемение. Нога подогнулась сама собой. Киран охнул, формула щита рассыпалась в сознании искрами, а следом прилетел удар кулаком — короткий, жёсткий, прямо в скулу, затем в солнечное сплетение.

Воздух выбило из лёгких, когда он упал на песок. Киран сложился пополам, хватая ртом солёный туман. Палочка выскользнула из руки. На мгновение он замер, уткнувшись лбом в холодный песок. Где-то далеко, над слоем облаков, сиял золотом и нефритом дворец — но здесь, внизу, не было ни тепла, ни света. Только серый берег, серое небо и такие же серые, никому не нужные дети.

— Ты смотришь на руки, — Кенджи сплюнул в песок и вытер нос рукавом мантии, затем привычно подвернул его. Предплечья у него были исполосованы старыми ожогами — память о неудачных экспериментах отца с якудза. — Ты смотришь на палочку, Широ. А надо смотреть на врага.

Киран с хрипом втянул воздух. Боль пульсировала в ноге и скуле, но он заставил себя поднять голову.

— Я почти... успел, — просипел он.

— «Почти» — это для тех, кто наверху, — огрызнулся Кенджи, пинком отбрасывая его палочку подальше в песок. — В настоящей драке «почти» значит, что ты мёртв. Магии нужно дыхание. Забери у волшебника воздух — убьёшь магию. Вставай.

Кенджи был коренастый, стриженный под ноль, с лицом, похожим на боксёрскую грушу. Сын опозоренного главы рода, он и магию имел под стать себе — грубую, грязную, но действенную.

Чуть в стороне, сидя на большом валуне, за поединком наблюдала Юми. Она лениво курила тонкую магловскую сигарету, выпуская дым через нос. Иллюзию внешности она сняла, и прядь волос горела кислотно-фиолетовым на фоне серого неба. То, чего нельзя позволить себе во дворце, становилось нормой здесь, на дне.

— Он всё ещё думает как аристократ, — заметила она скучающим тоном, стряхивая пепел на чёрный песок. — Пытается выиграть красиво. Широ, ты европеец, а ведёшь себя как наши чистоплюи с верхних этажей. Ударь его в пах. Кинь песок в глаза. Укуси.

— Я пытаюсь... использовать заклинания, — Киран с трудом поднялся, отряхивая чёрную липкую грязь с колен. Прозвище «Широ» — Белый — резало слух. Оно означало не только цвет его кожи, но и то, что он был пустым местом, призраком, белым листом. Кличка для бродячего пса.

Но он отзывался. Потому что у пса должна быть стая.

— Заклинания — инструмент, — Кенджи снова встал в стойку, больше напоминающую боксёрскую, чем дуэльную. — Руки и ноги — тоже инструмент. Если будешь рассчитывать только на латынь, я просто сломаю тебе челюсть раньше, чем ты успеешь договорить. Ещё раз.

На заднем плане раздался глухой удар. Это Хиро, огромный и молчаливый как скала, отрабатывал щитовые чары. Двое малышей-изгоев, которым и десяти не было, с остервенением швыряли в него булыжники размером с кулак. Хиро не двигался, лишь морщился, когда «Протего» пропускало случайный удар.

Киран посмотрел на них — на этих детей, которые учились выживать раньше, чем читать, — и внутри что-то сжалось. Он был чужим здесь, чужим во дворце наверху, чужим в собственной семье. Но здесь, среди изгоев, его чуждость хотя бы не была поводом для презрения.

Он подобрал палочку. Руки дрожали, но страха или жалости к себе не было — только холодная, злая решимость. Здесь, внизу, никто не станет жалеть тебя за то, что ты чужак. Либо учишься грызть глотки, либо остаёшься лежать в сере.

— Давай, — выдохнул он.

Кенджи ухмыльнулся, показав сколотый зуб.

— Ступе... — начал Киран, но осёкся.

Кенджи рванул вперёд, целясь левым хуком в голову. Киран не стал ставить щит. Он ушёл назад классическим боксёрским отшагом, подбил опорную ногу соперника быстрым пинком.

Кенджи пошатнулся, но устоял. Однако этой секунды хватило.

— Депульсо! — рявкнул Киран.

Заклинание ударило Кенджи в грудь, отбросив назад. Тот приземлился на задницу, пропахав борозду в чёрном песке.

Тишина. Только шум прибоя и тяжёлое дыхание.

Юми медленно похлопала в ладоши, не вынимая сигарету изо рта.

— Ну вот. Уже меньше похоже на балет.

Кенджи поднялся, потирая ушибленную грудь. В его глазах не было злости — только мрачное одобрение.

— Грязно, — сказал он. — Мне нравится.

Спустя полчаса они сидели у самой воды, глядя, как свинцовые волны лижут чёрный берег. Тренировка закончилась, адреналин уступил место тупой усталости.

Юми протянула Кирану пачку сигарет. Он покачал головой.

— Зря, — хмыкнула она, закуривая новую. — Помогает от вкуса серы.

— Я берегу лёгкие, — ответил он, сплёвывая кровь из разбитой губы.

— Для чего? — Кенджи лежал на спине, глядя в серое небо. — Думаешь, тебя возьмут в сборную по квиддичу? Или позовут на чай к директору? Мы ронины, Широ. Нам не нужно беречь себя для будущего. Всего лишь дожить до выпуска.

Киран посмотрел на свои руки. Костяшки были сбиты, под ногтями — траурная чёрная кайма. Он, сын древнего британского рода, наследник Морганов, сидел в грязи с сыном бандита и бунтаркой-изгоем.

Унизительно. Неправильно.

Но когда Хиро молча протянул ему флягу, Киран почувствовал странное, болезненное тепло в груди.

Они не были друзьями в том смысле, как это показывают в книгах. Они не делились секретами, не смеялись над шутками. Они были стаей побитых собак, сбившихся в кучу, чтобы не замёрзнуть. И Киран знал: без них он сломается. Станет просто камнем посреди волн.

— Я стану сильнее, — тихо сказал он, сжимая флягу. — И вы тоже.

— Заткнись, Широ, — беззлобно буркнул Кенджи, закрывая глаза. — Ты слишком много болтаешь.

Киран промолчал. Вытирая кровь с подбородка, он понимал, что эта грязная, жестокая дружба — единственное настоящее, что у него есть в этом нефритовом аду.