Реставрация Драко Малфоя (гет)

Признаюсь честно, глава далась мне очень нелегко. Я сидела над ней невероятно долго, а последние два дня стали настоящим марафоном.

И знаете, впервые за всё время моего увлечения писательством я почувствовала самое настоящее эмоциональное истощение. Эта глава буквально высосала из меня все эмоции и силы до капли.

Надеюсь, что всё это было не зря, и вы прочувствуете в тексте то, ради чего я так старалась.

Дверь закрылась тихо, но Гермионе этот звук показался оглушительным. Они с Лоренсом остались наедине. Ещё вчера она была бы рада этому обстоятельству, но только не сегодня. Гермиона невольно напряглась, внутренне закрываясь, тогда как Лоренс, напротив, выглядел расслабленным и излучал спокойную уверенность. Перехватив его выжидательный взгляд, она на секунду замерла в растерянности. Чего именно он от неё ждал?

— Ну вот, — произнёс Лоренс. — Комиссии не будет, дело осталось у тебя, а Шорт ушёл без твоей головы. Для начала дня — неплохой результат.

Возможно, Лоренс принял её оцепенение за следствие пережитого стресса. Ободрённый её молчанием, он сделал полшага навстречу, сокращая дистанцию, которую они были вынуждены держать перед начальством.

— Ты хорошо держалась. Не позволила ему загнать тебя в оправдания, — добавил он. — Где ты достала эти маггловские выписки? Шорт явно не ожидал удара с этой стороны.

В его голосе звучала неподдельная гордость, но от неё становилось только хуже: за похвалой Гермиона слышала снисходительность куратора, довольного удачным ходом своего актива. Именно поэтому, когда Лоренс с привычной уверенностью потянулся к её локтю, даже не предполагая, что она может уклониться, Гермиона отстранилась и придвинула к себе кресло, возводя между ними преграду.

— Дело осталось у меня? — процедила Гермиона сквозь зубы.

Улыбка задержалась на его губах чуть дольше, чем диктовал здравый смысл. Лоренс запнулся, пытаясь разобраться в её состоянии. Он явно перестал понимать, по каким правилам идёт игра.

— Насколько я понимаю, именно это сейчас и произошло, — осторожно ответил он. — Мы выиграли время.

Гермиона отступила от кресла на полшага. Всего час назад она искала в Лоренсе союзника, а теперь смотрела на него и пыталась понять, была ли хоть капля искренности в их недавнем сближении.

— Странно. А мне показалось, ты только что пообещал держать всё под личным контролем. И если ты рассчитывал, что слова о том, что будешь за мной наблюдать и направлять в нужное русло, хоть немного улучшат ситуацию, то ты сильно ошибся.

Лоренс склонил голову. Он по-прежнему смотрел на неё мягко, но если раньше это успокаивало Гермиону, то теперь в его взгляде ей чудилась снисходительность, и это только раздражало.

— Ты на взводе, — сказал он, словно этим можно было всё объяснить. — И это нормально. Шорт с порога взялся за тебя, а ты полчаса не давала ему себя прижать. После такого любого будет потряхивать. Просто выдохни, переведи дух. К вечеру всё будет выглядеть совсем иначе.

Он снова протянул к ней руку, на этот раз медленнее, намереваясь положить ладонь ей на плечо. Но и теперь Гермиона не позволила ему коснуться себя.

— Для меня и сейчас всё выглядит предельно ясно.

— Гермиона…

— Да не надо меня успокаивать! Я прекрасно себя контролирую.

— Хорошо. Будем тогда опираться на факты. Ты вообще понимаешь, чем всё это могло закончиться, если бы я не вмешался? — Мягкости в его голосе резко поубавилось. — Шорт пришёл не разбираться в случившемся. Ему нужен был повод закрыть программу и назначить виноватой тебя. В понедельник твой визит, а в четверг передозировка. Он бы закрыл проект за десять минут.

Лоренс качнул головой, искренне поражаясь тому, что она отказывается видеть очевидное.

— Весь разговор я уводил его внимание от тебя. Позволил ему поверить, что ситуация находится под контролем и что у него есть человек, с которого можно спросить. Да, я сказал, что могу на тебя повлиять. Потому что только это он и был готов услышать. Что, по-твоему, мне следовало сделать? Дать ему созвать комиссию?

— Нет, — ответила Гермиона. — Тебе следовало не использовать моё доверие в тот момент, когда оно оказалось тебе выгодно.

Она ожидала, что он начнёт оправдываться, но Лоренс даже не попытался. Напротив, его лицо неуловимо изменилось: черты заострились, а в глазах мелькнуло раздражение, причина которого оставалась для Гермионы загадкой ровно до тех пор, пока он не заговорил.

— Признаться, я считал, что ты и без меня понимаешь, как приходится действовать в таких ситуациях. Именно так выторговывают пространство для манёвра. Неужели ты действительно решила, что я собирался водить тебя на поводке? Я дал Шорту то, что он требовал, и использовал для этого единственный доступный аргумент. Ты правда думаешь, что я стал бы так рисковать своей репутацией, если бы ты была мне безразлична?

Гермиона могла упрекнуть его во многом, но только не во лжи. Она действительно была ему небезразлична — так проявлялась его забота. Но хуже всего было именно то, какую форму принимала эта забота.

В его понимании искренняя симпатия прекрасно уживалась с готовностью использовать её втёмную, если это помогало добиться нужного результата. Унизительной была сама мысль о том, что их долгие разговоры, внимательные взгляды и иллюзия абсолютного равенства могли оказаться лишь частью тщательно выстроенного контроля. Он пытался направлять её незаметно, уверенный, что имеет на это право, раз действует ради её же блага.

— Конечно, никакого поводка. Значит, чем больше я тебе небезразлична, тем меньше ты считаешь нужным со мной считаться, — сказала она. Злость вдруг отступила, и спорить с ним больше не хотелось.

— Гермиона, не передёргивай. Я вовсе не…

— Хорошо, — перебила она, не дав ему закончить. — А как насчёт Олдриджа? Его подложные отчёты — это тоже часть полезной министерской дипломатии? Ты знал, что он скрывал предыдущие передозировки Флинта?

— Разумеется, нет, — отрезал он без малейшей заминки. — Но давай обойдёмся без максимализма.

Гермиона всё меньше понимала, к чему он ведёт.

— Олдридж совершил должностное преступление, и он за него ответит, — продолжил Лоренс. — Давай смотреть на вещи трезво. Кто такой Олдридж? Уважаемый служащий Министерства. У него выслуга лет, стабильный оклад и семья, которую нужно кормить. А Флинт? Взрослый мужчина, бывший Пожиратель Смерти, который за три года так и не соизволил взять себя в руки и предпочёл медленно уничтожать себя дрянью с маггловских улиц. Ты правда ждёшь, что человек вроде Олдриджа сломает себе карьеру и разрушит жизнь собственной семьи ради того, кто сам упорно разрушает свою? Он закрыл глаза на добровольный выбор Флинта. Это незаконно, да. Но по-житейски — вполне оправданно.

Всё, что сейчас озвучил Лоренс, имело смысл, если принять его представление о том, чья жизнь заслуживает спасения. Он не защищал зло — он защищал систему, которой всегда было проще не замечать неудобных людей.

— По-житейски, — повторила она. — Да. Пожалуй, в этом и кроется проблема.

— Да в чём проблема, Гермиона?

— В том, что мы смотрим на одни и те же вещи, а видим их по-разному.

Разговор начинал утомлять. Можно было до вечера выяснять, кто из них прав, но делу это не помогло бы. Поэтому Гермиона подвела черту:

— Я тебя поняла. — Она посмотрела на Лоренса без вызова. — Нет, правда, поняла. Давай уже займёмся делом. Журналы срабатываний руны за три года я подниму сама. С тебя — квартальные отчёты Олдриджа и его переписка с кураторством. В понедельник сверим и поговорим с ним.

Она развернулась к двери, но он вдруг перехватил её за запястье.

— Прости, Лоренс. — Она плавно высвободила кисть. — У меня много работы. Как и у тебя.

До журналов рун сегодня она так и не добралась. По пятницам после полудня архив закрывался, да и толку от неё сейчас было бы немного. Гермиона сидела над почтой, которую давно следовало разослать, но вместо этого прокручивала в памяти последние несколько недель, пытаясь нащупать момент, когда всё пошло не так. Она разбирала каждую встречу с Лоренсом, каждую брошенную им фразу. Стоило лишь присмотреться, как всё начинало отдавать фальшью. Дело было даже не в его готовности лгать ради системы — с этим она, сцепив зубы, могла бы примириться. Хуже было то, с какой лёгкостью Лоренс пустил в ход их зарождающуюся близость, предъявив её Шорту как доказательство своего контроля. Он превратил личное в служебный аргумент. И, что раздражало больше всего, сам наверняка до сих пор считал себя правым, искренне не понимая, что именно разрушил.

За обедом Гарри говорил о чём угодно, старательно огибая события вчерашней ночи. Они сидели в шумном пабе у гостевого лифта, где подавали слишком жирную рыбу. Поттер добросовестно взял на себя труд заполнить гнетущее молчание. Он пересказывал министерские сплетни, жаловался на затянувшееся согласование бюджетов в Аврорате и между делом упомянул Рона. Оказалось, возросшие доходы от «Вредилок» вкупе со статусом свободного мужчины подействовали на него своеобразно: сейчас Рон с энтузиазмом выстраивал отношения с очередной случайной девицей, которая никак не вписывалась в их привычный круг.

В любой другой день Гермиона непременно вставила бы язвительный, но точный комментарий. Сегодня же она лишь наблюдала, как остывает еда на её тарелке.

Об утренней сцене в кабинете Шорта она промолчала намеренно. Гарри мгновенно вспыхнул бы, назвал Эванса мразью и, пользуясь статусом её лучшего друга, захотел решить проблему напрямую. Но его безусловная верность, не признававшая полутонов, здесь была бессильна. Защищать её было не от чего. У Гарри просто не нашлось бы методов против Эванса, а его искреннее сочувствие только подтвердило бы, что ею действительно воспользовались.

— И тогда я распорядился назначить старшим следователем Живоглота.

— Разумно, — машинально отозвалась Гермиона.

Звенящая пауза заставила ее вынырнуть из мыслей.

— Ой… прости, Гарри. — Она виновато потёрла переносицу. — О чём ты говорил?

— О том, что последние десять минут я разговариваю сам с собой. — Он невозмутимо отставил эль. — Ты где вообще витаешь?

— Я здесь. — Гермиона торопливо выпрямилась, пытаясь придать лицу заинтересованное выражение. — Я всё слышала. Так что там с Роном?

— Это было десять минут назад, Гермиона.

Он подался вперёд, положив предплечья на поцарапанный деревянный стол, и внимательно заглянул ей в глаза.

— У тебя всё в порядке?

— Да.

— Это из-за вчерашнего? — Его голос стал тише, утратив прежнюю лёгкость.

— Нет, всё хорошо, правда. — Она заставила себя расправить плечи, хотя внутри всё ещё болезненно саднило от утреннего разговора с Эвансом. — Комиссия пока откладывается. Просто прибавилось немного работы с архивами и журналами. В целом ничего страшного. Ничего такого, с чем бы я не справилась.

Гарри смотрел на неё долго и пристально. Гермиона знала: за годы дружбы он научился видеть её насквозь и, конечно, не поверил ни единому слову. Но давить не стал, и она была ему за это безмерно благодарна. Вместо расспросов Гарри потянулся через стол и накрыл тяжёлой ладонью её пальцы, комкавшие край бумажной салфетки.

— Ну, ты же знаешь, — сказал он. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Что бы ни происходило.

Гермиона перевернула кисть и с признательностью сжала его руку.

— Конечно знаю, Гарри.

Странно было думать об этом сейчас, глядя во встревоженное лицо Гарри, готового ради неё свернуть горы: помощь, которая была ей по-настоящему нужна, выглядела совсем иначе. Гермиона не позволила себе зацепиться за эту мысль. Волевым усилием она переключила всё внимание на друга и следующие полчаса добросовестно кивала и смеялась в нужных местах, поддерживая хрупкую иллюзию нормальности.

Но вечером, когда Министерство наполовину опустело, коридоры погрузились в тишину, а стопка неразосланной почты так и осталась лежать на её столе мёртвым грузом, мысль вернулась.

Она оказалась у дверей мастерской отнюдь не в порыве внезапной слабости — по крайней мере, так она себе сказала. За время пути она успела выстроить безупречную логическую цепочку, оправдывающую этот визит, найдя тысячу и одну причину, почему прийти сюда было необходимо.

Главный довод был прост: Малфой наверняка ждал новостей и закономерно переживал из-за вчерашнего. А она, как ответственный сотрудник Отдела правопорядка, была обязана ввести его в курс дела — хотя после того количества правил и инструкций, которые она нарушила накануне, этот статус звучал откровенной насмешкой. Ему нужно было знать, что пока всё обошлось. Что Шорт отреагировал на удивление сносно, комиссия откладывается, а единственное реальное последствие — внеочередная гора архивной работы, с которой она справится.

Да, Лоренс действительно разочаровал её, но об этом Малфою знать ни к чему. Она определённо не станет с ним этим делиться. Это сугубо рабочий визит. Только сухие факты, оценка их текущего положения и дальнейших шагов.

Гермиона мысленно проговорила эту установку ещё раз, будто закрепляя защитное заклинание, одёрнула пальто и решительно вошла внутрь. За прилавком, сгорбившись над раскрытой амбарной книгой, сидел Норман и что-то вписывал огрызком карандаша. На звук колокольчика он поднял голову, и его лицо разгладилось. Гермиона сама не поняла, с чего вдруг ощутила такой острый укол разочарования. Какая нелепость. В конце концов, Малфой здесь работал, а не сидел у двери, дожидаясь её появления круглые сутки. У него могли быть другие заказы, перерыв, выходной. Всё что угодно.

— О, мисс Грейнджер! А мы вас как раз ждали. — Норман отложил карандаш и тяжело поднялся навстречу. — Готова ваша шкатулка, готова. Драко над ней знатно повозился, доложу я вам.

Потребовалось немалое усилие, чтобы не хлопнуть себя по лбу прямо на глазах у антиквара. Выстраивая по дороге свои безупречные логические схемы, она умудрилась забыть то единственное, что делало её визит легальным. Шкатулка матери. Срок заказа истекал сегодня. Тот самый повод, ради которого она пришла сюда впервые и который не нуждался ни в каких оправданиях.

— Да, конечно, — сказала она, торопливо возвращая лицу деловое выражение, словно Норман мог прочесть её мысли. — Я за ней и пришла.

Норман повернулся к стеллажу и снял шкатулку с полки. Он нёс её обеими руками, очень осторожно, и, когда опустил на сукно прилавка, Гермиона забыла, как дышать.

От прежней рассохшейся коробки, казалось, не осталось ничего, и всё же это была именно она. Ореховое дерево потеплело, ожило: под гладкой поверхностью проступил сложный рисунок. Потемневшая фурнитура была вычищена, а в замке торчал новый крошечный ключ. При этом шкатулка не выглядела новой: Драко будто намеренно сохранил мягкие потёртости на гранях, и это было самым честным, что он мог сделать.

Гермиона смотрела на гладкую ореховую крышку, и к горлу подступал горячий ком. На секунду ей показалось, что она снова маленькая девочка, стоящая на цыпочках у родительского трюмо. Она почти услышала мамин голос, почти увидела, как та бережно укладывает внутрь серебряную цепочку. Это была не просто вещь — овеществлённое доказательство того, что когда-то её родители жили своей прежней жизнью, до того как война и её собственная палочка отняли её у них. И Малфой, сам того не зная, только что вернул ей частицу утраченного.

Она часто заморгала, пытаясь сдержать внезапно подступившие слёзы.

— Она прекрасна. — Гермионе потребовалось немало усилий, чтобы голос не дрогнул. Определение было безнадёжно плоским, до нелепости поверхностным по сравнению с нахлынувшим чувством потери, которое сейчас сдавило рёбра. Но ничего другого в голову не пришло. — Сколько я вам должна? — спросила она, доставая кошелёк.

— Как и сговаривались. — Норман сверился со своими записями. — Сорок фунтов.

Гермиона достала деньги. Пальцы слушались плохо, но она отсчитала нужную сумму и, повинуясь внезапному суетливому порыву, добавила сверху ровно столько же.

— Э, нет. — Антиквар нахмурился и пододвинул лишние купюры по сукну обратно к ней. — Мы так не работаем. Уговор был на одну цену — её и берём.

— Оставьте. — Она непреклонно сдвинула деньги на середину прилавка. — За срочность. И за то, что пришлось изрядно повозиться.

Норман посмотрел на неё исподлобья, потом на купюры, крякнул что-то неопределённое и сгрёб всё в ящик. Весь его вид излучал стариковское недовольство подобным нарушением правил, но спорить дальше он не стал. Гермиона прекрасно понимала: какими бы ни были принципы, такой крошечной мастерской выживать непросто, и лишние деньги им сейчас точно не помешают.

— Ваша правда, попотеть ему пришлось знатно. — Старик снова склонился над амбарной книгой. — Доброй ночи, мисс.

Тишина нарушалась только царапаньем карандаша по бумаге. Ей следовало взять шкатулку и уйти, но Гермиона не сдвинулась с места.

— А… Малфой сегодня здесь? — Вопрос прозвучал чуть тише, чем она рассчитывала.

— Драко? Да нет, он вроде собирался…

— Я здесь, — раздался спокойный голос из глубины задней комнаты.

Малфой вышел из подсобки, на ходу растирая шею серым полотенцем. Волосы были мокрыми, зачёсанными назад. Вместо привычной футболки на нём была простая хлопковая майка, открывавшая ключицы и плечи. Местами ткань потемнела от влаги, прилипнув к телу. На правом предплечье виднелась светлая, не до конца стёртая полоса засохшего лака.

Всякий раз, общаясь с ним в последнее время, Гермиона отмечала, как сильно он изменился внутренне. Но до сих пор ей почему-то не приходило в голову присмотреться к тому, как изменился он внешне.

Угловатый подросток, не упускавший случая ответить колкостью или напомнить всему миру о собственной желчи, куда-то исчез. Его место занял мужчина, сформированный годами другой жизни — той, в которой, очевидно, приходилось много работать руками. На сильных предплечьях рельефно выступали вены. И эта деталь, и влажная ткань майки, небрежно обрисовывавшая рельеф груди, отчего-то заставили Гермиону почувствовать себя неловко. Было в этом что-то интимное. Казалось бы, ничего особенного — обычный рабочий вид. Но она ничего не могла с собой поделать и продолжала пялиться. Влажные волосы делали его черты резче. С одной из прядей сорвалась капля, скользнула по шее и исчезла под тканью.

— Иди домой, Норман. Я сам всё закрою. И кассу сведу.

Гермиона заметно вздрогнула. Она опустила глаза на исцарапанный прилавок и сделала вдох, пытаясь унять предательский жар, заливающий щёки. Оставалось только надеяться, что полумрак мастерской скроет, как сильно она покраснела.

— Смотри у меня. Надеюсь, не как в прошлый раз?

— Ты теперь каждый вечер будешь мне это припоминать? — устало спросил Малфой.

После министерских кабинетов, где любая ошибка подчинённого немедленно становилась рычагом давления или поводом для манипуляций, эта простая человеческая связь казалась чем-то с другой планеты. Формально Норман был здесь главным, но в его недовольстве не чувствовалось ни капли реальной власти: старик отчитывал Малфоя так, как обычно ворчат на младших родственников. И тот принимал эти правила игры, не пытаясь защищаться или огрызаться.

— Имею полное право, — отозвался старик, снимая с гвоздя потёртую куртку. Продолжая добродушно ворчать себе под нос о сквозняках, скляночках с клеем и дырявой памяти некоторых подмастерьев, Норман направился к выходу. — Ещё раз доброй ночи, мисс. — Он кивнул на прощание, и через мгновение над дверью звякнул колокольчик.

— Так и будешь стоять?

Малфой прошёл за прилавок и выдвинул ящик кассы. Внутри звякнули монеты.

Гермиона посмотрела на шкатулку. Несомненно, здравый смысл диктовал, что следует взять её, попрощаться и уйти. Но ноги будто приросли к полу. Возвращаться домой и оставаться наедине с мыслями о сегодняшнем дне казалось почему-то невыносимым.

— Я… хотела сказать спасибо, — произнесла она, заставляя себя звучать ровно. — За то, как ты всё с ней сделал. Это действительно важно для меня.

Малфой не поднял головы, но ответил сразу, без малейшей заминки.

— Брось. Это просто работа. У каждого она своя. — Он задвинул ящик и наконец посмотрел на неё. — Как, кстати, сегодня всё прошло?

— Я думала, будет хуже, — коротко ответила Гермиона.

Вдаваться в подробности она не стала, а Малфой не стал допытываться. Он вытащил ключ из скважины, сунул его в карман и щёлкнул рубильником на стене. Главный зал лавки мгновенно погрузился в темноту. Не проронив больше ни слова, он повернулся спиной и пошёл к единственному источнику света — уже знакомой ей подсобке.

Гермиона растерялась. Было очевидно, что смена закончилась и больше говорить не о чем. Но она подхватила шкатулку и шагнула следом. Когда переступила порог, он как раз натягивал поверх майки рубашку. Услышав шаги, Малфой резко обернулся. На его лице проступило удивление — возможно, он не предполагал, что она решится пойти за ним.

— Я ненавижу это место, — вырвалось у неё. Она не планировала откровенничать, но слова уже нельзя было остановить.

Малфой замер, так и не продев руку в рукав до конца.

— Выход там же, где и вход, Грейнджер. Не мучай себя.

— Нет, я… — Гермиона покачала головой. Вместо того чтобы остаться у порога, она прошла вглубь и опустилась в старое кресло, в котором пыталась прийти в себя прошлым вечером. — Я про Министерство.

На этом следовало остановиться. Вместо этого она заговорила дальше — сперва медленно, с паузами, потом всё быстрее, потому что каждая произнесённая фраза неумолимо вытаскивала за собой следующую.

— Про то, как там всё устроено. Люди, которым ты доверяешь, разыгрывают тебя втёмную. Они лгут, манипулируют, а потом пытаются доказать, что всё это — ради твоего же блага. Потому что они уверены, что имеют право решать за тебя.

Только замолчав, она заметила, как глубоко угол шкатулки впился в ладонь. За несколько секунд Гермиона сказала ему больше, чем собиралась сказать кому бы то ни было.

— Добро пожаловать в реальный мир, Грейнджер, — сказал он. — Тот, у кого есть власть, всегда уверен, что знает лучше. Это основа любой политики. Меня удивляет только то, что ты поняла это лишь на третьем году работы.

— Пожалуй, я не имею права их судить. — Слова дались на удивление легко. — Я не лучше их, а быть может, даже хуже.

Малфой перестал застёгивать пуговицы. Он опустил руки и посмотрел на неё так пристально, будто видел впервые. Гермиона перехватила его взгляд и внезапно увидела себя со стороны: второй вечер подряд она сидела в той же каморке, в том же кресле, продавленная пружина которого упиралась ей под колено, и рассказывала Малфою вещи, которые ещё утром не согласилась бы признать даже перед собой. Почему именно ему? Здравый смысл ехидно интересовался, не пора ли ей проверить голову у целителя.

— О чём ты?

Гермиона опустила глаза на деревянную крышку. Терять было уже нечего. Когда-то давно, в первый год после победы, она пыталась говорить об этом. С Гарри, с Джинни. С Роном — тогда они ещё верили, что у них может быть общее будущее. Но каждый раз наталкивалась на стену полного, пусть и сочувствующего, непонимания. Дело было не в том, что они не знали потерь. Война отняла у них многое. Но их горе было чистым: трагедия, причинённая извне. А Гермиона сама стала архитектором собственной трагедии. Друзья раз за разом бросались её оправдывать, пытались отпустить ей грехи, твердили о необходимости и отсутствии выбора. Они слишком торопились её простить. Почему она решила, что Малфой воспримет это иначе? Она не смогла бы объяснить. Было какое-то интуитивное понимание, что человек, привыкший жить со своим клеймом, не станет предлагать ей дешёвого сочувствия.

— Я стёрла родителям память. Убедила их, что у них никогда не было дочери.

Гермиона взглянула Малфою в глаза. Он молчал, вероятно, ожидая продолжения. И она продолжила:

— Перед тем как податься в бега с Гарри и Роном, — произнесла она, аккуратно огибая истинную цель их побега, — я применила Обливиэйт к своим родителям. Я полностью переписала их личности. Внушила им, что у них никогда не было дочери и что их единственная мечта — уехать на другой континент. Собрала их вещи и отправила их на другой конец света. Разумеется, я оправдывала себя тем, что защищаю их. Что так они будут в полной безопасности. Что никто из ваших… — Гермиона запнулась. — Из Пожирателей Смерти, — поправилась она. — до моих родителей не доберётся, если они сами не будут знать, кто они такие. Я убедила себя, что делаю это ради их же блага.

Малфой, кажется, не обратил никакого внимания на её оговорку.

— Ради их же блага, — повторил Малфой. — Ты пугаешь меня куда больше, чем половина тех, с кем я сидел за одним столом в Мэноре.

По идее, эти слова должны были её задеть. Сравнение с палачами Мэнора — не то, что можно было просто проглотить. Но Гермиона прислушалась к себе и обнаружила, что ей не больно.

Реакция Малфоя была единственной нормальной. Здоровая реакция на объективно чудовищный поступок. Он не стал искать для неё оправданий, не твердил о вынужденных мерах и отсутствии выбора. Он назвал жестокость жестокостью.

— Я собиралась всё вернуть, как только война закончится, — добавила она. Это могло показаться попыткой оправдаться. Но нет, Гермиона лишь продолжала рассказ, уже готовая к новой порции его отрезвляющей правды. — Таков был план: найти их, снять чары, объяснить… всё объяснить.

— Но ты этого не сделала.

— Было неподходящее время.

От собственного ответа её затошнило. Сколько раз она произносила эти слова про себя, заставляя их звучать разумно?

— После победы многие Пожиратели оставались на свободе. Аресты продолжались месяцами. Исчезали свидетели, находили тайники, всплывали имена людей, которых никто не подозревал. Я говорила себе, что ещё рано. Что, если я верну родителям память, они снова окажутся в опасности. Потом прошёл месяц. Потом ещё один. Я всё ждала момента, когда смогу уверенно сказать: теперь всё безопасно. Но такого момента не было. Наверное, его вообще не существует.

Малфой молчал. Гермиона поймала себя на том, что ждёт от него хотя бы гримасы, короткого смешка — чего угодно, что дало бы ей повод остановиться. Но он продолжал неотрывно смотреть на неё, и недосказанное становилось всё тяжелее. Она могла сейчас встать, взять шкатулку и уйти. Самое страшное осталось бы при ней. Эта мысль почти принесла облегчение, но ненадолго. Завтра или через неделю она снова окажется здесь, в том же кресле, и всё равно начнёт с того места, на котором остановилась.

— Я отправилась в Австралию почти через год после окончания войны. Нашла дом, в котором они жили. Нашла отца. — Она запнулась. — Только его.

Пока Гермиона собиралась с духом, часы отсчитали десять секунд. Она успела сосчитать каждую.

— Мама уже умерла. — Она перевела дыхание. — За несколько месяцев до моего приезда.

Деревянная крышка расплылась перед глазами. Гермиона моргнула, заставляя её снова обрести чёткие очертания.

— Я подняла все документы. Историю болезни, заключения врачей, результаты обследований. Сначала она забывала мелочи. Куда положила ключи. Зачем вошла в комнату. Потом начала теряться на знакомых улицах. Перестала узнавать людей. Маггловские врачи писали о стремительно развивающейся деменции, о вероятной болезни Альцгеймера. Редкий случай. Необычно раннее начало. — Она наконец подняла голову. — Но они не знали о заклинании. Не знали, что незадолго до появления первых симптомов её дочь полностью перекроила ей память. Обливиэйт — грубая магия, Драко. А я применила его к разуму мамы и оставила действовать почти на год.

— Ты уверена, что причиной было заклинание?

— Нет, — сказала Гермиона. — Доказать не могу. Никто уже не сможет. Но я знаю: это я сделала с её разумом.

— Нет.

Она подняла голову.

— Что — нет?

— Ты знаешь, что сделала с её памятью. От чего она умерла, ты не знаешь.

— Не пытайся меня оправдать.

— Я и не пытаюсь. Ты лишила их выбора, переписала им жизнь и отправила на другой конец света, потому что решила, будто знаешь лучше. Это было чудовищно. Но тебе этого мало, — продолжил Малфой. — Ты присвоила себе ещё и её смерть.

Гермиона уставилась на него.

— Что?

— Так проще, правда? Если виновато заклинание, значит, у случившегося есть понятная причина — ты. А если она просто заболела, если её смерть никак от тебя не зависела, тогда придётся признать, что некоторые вещи вообще никому не подчиняются.

— Ты отвратительный человек.

— Поэтому ты и пришла ко мне, а не к Поттеру.

В подсобке сделалось невыносимо тихо. Гермиона слышала, как Малфой дышит. Он был прав, и именно за это она сейчас его ненавидела. Первым желанием было ударить его проклятием. Хотя нет — это было бы слишком просто. Хотелось вскочить с кресла и наброситься на него с кулаками. Оставить синяки, бить до тех пор, пока не удастся вытрясти из него всю душу, а вместе с ней — эту нестерпимую уверенность в собственной правоте.

Малфой выдержал её взгляд с таким спокойствием, что Гермионе на мгновение почудилось, будто он проник ей в голову и наблюдает за воображаемой расправой над собой.

— А твой отец? — спросил он.

Вопрос застал её врасплох. Кому-то могло бы показаться, что продолжать этот разговор глупо. Ведь Малфой уже доказал, что не собирается её щадить, и каждая новая подробность давала ему ещё один способ причинить ей боль. Любой человек, сохранивший хотя бы крупицу здравого смысла, на этом бы остановился.

Гермиона никогда не считала себя глупой. И всё же ответила:

— Отец до сих пор живёт под чужим именем. — Слёзы уже стояли в глазах, но Гермиона не стала их вытирать. — В чужой стране, в доме, который выбрала для него я. Он думает, что у него никогда не было дочери. Когда я пришла, он открыл мне дверь и спросил, кто я такая.

Малфой проследил взглядом за слезой, скользнувшей по её щеке.

— Я не попыталась снять заклинание. Не смогла. Если я снова полезу ему в голову и сделаю хуже… если уничтожу и его разум…

— Не знал, что трусость — это про тебя.

Гермиона зло уставилась на него.

— Да, я та ещё трусиха. И знаешь что? Я предпочту, чтобы он считал меня незнакомкой с улицы, а не пускал слюни в инвалидном кресле из-за моей храбрости.

— Ты боишься не этого, а того, что он вспомнит тебя. Свою дочь, войну, отъезд. Вспомнит жену такой, какой она была до Австралии. Тебе придётся выслушать, что он думает о твоём решении. О том, что ты отняла у них имена, прошлое и право выбрать.

— Замолчи.

— Наверняка твои друзья говорили, что у тебя не было выбора. Но выбор был, Грейнджер. Дрянной, несправедливый — называй как хочешь, но был. И принадлежал он не только тебе.

Ненавидеть его было легче, чем признать, насколько сильно она нуждалась именно в этих словах. Все остальные поспешно уверяли её, что она поступила правильно, что иного выбора не было. Малфой же сказал то, чего никто другой не решился сказать. Без торжества и без жалости он назвал вещи своими именами. Гермиона долго ждала этой правды, но теперь, когда та наконец прозвучала, оказалось: вынести её невозможно. Поэтому она злилась на Малфоя почти так же, как на тех, кто годами убеждал её, что сомневаться в собственной правоте незачем.

Она резко поднялась. С неё хватит. Она уже рассказала ему больше, чем когда-либо собиралась кому-нибудь рассказать, а он выворачивал каждое признание изнанкой наружу и возвращал ей в ещё более уродливом виде.

Она подхватила шкатулку и направилась к двери, но Малфой оказался там раньше, перегородив узкий проход собой. Гермиона остановилась, заранее приготовившись к боли. Сейчас он непременно скажет что-нибудь ещё. Последнее, особенно точное замечание, после которого от неё уже ничего не останется.

Вместо этого Малфой поднял руку. Гермиона успела напрячься, прежде чем его большой палец коснулся её щеки. Он провёл им по влажной дорожке, стирая слезу. Прикосновение было таким осторожным, что она не сразу поняла, что он сделал.

— Ты пришла сюда за жалостью? — спросил он.

— Нет. — Ответ прозвучал хрипло.

— И не за приговором. Его ты себе уже вынесла. — На этот раз это был не вопрос. Гермиона сглотнула. — Тогда зачем ты здесь, Грейнджер?

У неё не было ответа. Вернее, их было так много, и все казались одинаково невозможными. Как объяснить, что она пришла именно за его безжалостностью? За уверенностью, что он не станет торопливо отпускать ей грехи или лгать. Малфой был единственным, кто мог спокойно смотреть на всё самое отвратительное в ней — и при этом не притворяться, что ничего не заметил. Но облечь это в слова у неё не получалось.

Малфой ждал, по-прежнему касаясь пальцами её виска. Эта близость вытеснила все сложные мысли из её головы. Гермиона видела тень от его ресниц, тонкую складку на переносице, пуговицу, продетую не в ту петлю. Всё, кроме того, что происходило на самом деле.

Она так старательно пряталась за этими бессмысленными мелочами, что полностью выпала из реальности, не заметив, в какой момент он наклонился. Его дыхание вдруг коснулось её лица, а следом Малфой накрыл её губы своими.

На несколько секунд Гермиона перестала понимать даже самые простые вещи: почему всё ещё держит шкатулку, куда деть руки, следует ли оттолкнуть его. Она знала лишь то, что он целует её. Что теперь делать с этим фактом, она не имела ни малейшего представления. Судя по тому, как неуверенно он коснулся её губ, Малфой понимал не больше неё. Гермиона и сама не могла бы сказать, ответила ли ему или просто застыла, позволяя этому случиться.

Поцелуй длился всего несколько ударов сердца. Малфой отстранился первым. Его взгляд задержался на её лице, напряжённый и непривычно открытый. Он молча опустил руку и сделал шаг назад, освобождая проход.

Теперь она могла уйти.

Гермиона посмотрела на открытую дверь, потом на него. Сердце уже выбрало бегство и торопливо гнало кровь по телу, хотя ноги по-прежнему не двигались. Следовало потребовать объяснений. Ударить его. По крайней мере спросить, какого чёрта он себе позволяет.

Малфой проследил за её взглядом.

— Грейнджер…

Она схватила его за рубашку и потянула к себе. Второй поцелуй уже нельзя было принять за случайность или минутное помешательство одного из них. На этот раз Гермиона ответила сразу и сердито, всё ещё не понимая, почему делает это, но впервые за весь вечер не пытаясь заранее вынести себе приговор.