Перед Маской / Before the Mask (джен)

В руках друидессы сенешаль чудесным образом пошёл на поправку.

Роберт ожидал, что восстановление займёт недели, а то и месяцы — с учётом его возраста и тяжести перелома. Но уже через два дня кости срослись, а спустя неделю он смог ходить — пусть осторожно, нетвёрдо и с тростью из твёрдой древесины, но всё же ходить.

Л’Индаша оттащила его подальше от самого сильного жара, в небольшую пещеру в предгорьях к востоку от Неракского леса. Сама пещера была довольно уютной: светлой, опрятной, хорошо обустроенной. В её глубине, окружённый оградой из корней драсиловых деревьев, бурлил и бил ключом свежий подземный источник, а припасы друидессы — бочки с сушёными фруктами и дорожным хлебом, завёрнутым во влажные, сохраняющие свежесть листья валлина, — уцелели во время пожара, когда огры выжгли округу. Эти запасы служили Л’Индаше и её гостю единственным источником пищи, пока Роберт оставался обездвижен, а лес понемногу оживал.

В ту же неделю, по мере того как Роберт набирался сил, Л’Индаша всё сильнее впадала в уныние. Роберт видел, как её яркие рыжевато‑каштановые волосы тускнели и становились бурыми, словно в её душе наступала какая‑то мрачная осень. Её некогда ясные глаза потускнели и лишились жизни, а кожа будто натянулась и стала почти прозрачной, пока однажды днём, на третий день после пожара, сенешаль не подумал, что она вот‑вот просто истает. Он боялся, что на следующее утро обнаружит себя беспомощным и одиноким на вершине холма, а его единственная спутница и защитница упадёт, словно высохший лист.

Это было неделю назад. В последнее время появились признаки того, что Л’Индаша понемногу приходит в себя, но от какой хвори, от какой беды — Роберт мог лишь гадать.

Сначала он думал, что причина в странных и затяжных недомоганиях от некоего неведомого вторжения: когда Л’Индаша принесла его в пещеру, она обнаружила, что там побывал кто‑то ещё. Пока она ухаживала за ногой Роберта, друидка тревожилась из‑за беспорядка, который кто‑то устроил среди растопки и припасов, и — как ни странно, подумал сенешаль, — казалось, ещё сильнее переживала из‑за того, что кто‑то передвинул деревянное ведро. Наконец, словно в довершение всех бед, она обнаружила, что пропала какая‑то особо ценная для неё вещь — подвеска с фиолетовым камнем.

Прошёл день или два, прежде чем Роберт осторожно расспросил её и понял, что её гнев и печаль связаны скорее с пожаром в лесу и предгорьях, нежели с кражей или вторжением.

— Теперь всё обретает смысл, — сказал он ей. — В конце концов, разве вы, друиды, не поклоняетесь деревьям?

— Конечно, нет, — сказала она. — Мы любим их и ухаживаем за ними, но они — лишь наша забота, а не наши боги. Они и вся прочая жизнь на этой земле. Мои сады. Цветы. Понимаешь, когда дерево умирает, это происходит не сразу — даже если урон тяжкий и внезапный, на это уходят дни. Агония не прекращается, пока не умрут корни. И то, что пало в огне неделю назад, — это воплощение дела всей моей жизни. А как бы ты себя чувствовал?

Роберт подумал о Южной Морене и об уходивших всадниках.

— Понимаю, — пробормотал он.

И он действительно понимал.

На восьмой день она осмотрела его ногу: её сильные, но нежные пальцы скользнули от лодыжки до колена, и на её осунувшемся лице вновь проступил лёгкий румянец, жизнь понемногу возвращалась к ней, когда она объявила, что перелом сросся.

— Сросся, да. Но не исцелён, — настаивала она. — Исцеление ты доведёшь до конца сам — ходьбой, упражнениями и тем, что сменишь страх в сердце на уверенность.

— Вы прогуляетесь со мной, госпожа? — с усмешкой спросил сенешаль. — То есть… раз уж это вроде как лечение и всё такое? Возможно, и я вам пригожусь.

Так они и начали свои прогулки — пока нога сенешаля крепла, а дух друидессы восстанавливался под тихими дождями, среди новой поросли и заживающей земли.

Но от поросших рощами предгорий на востоке почти ничего не осталось. Огонь поднялся почти до самых вершин, и, за исключением самых крутых пиков — например, Горы Беркант и Минит Лак, — вся растительность была выжжена до границы леса, и большим деревьям потребуются годы, чтобы восстановиться или вновь вырасти.

«Возможно, прежде я никогда по-настоящему не понимал друидов», — думал Роберт, часто поглядывая на женщину, шедшую рядом с ним, и отворачиваясь всякий раз, когда её пристальные карие глаза встречались с его взглядом. Все те россказни, что он слышал в Нидусе, — о поклонении деревьям, о том, как врагов замуровывают в полых стволах, о похищении младенцев, — теперь казались ему домыслами и глупостями. Ибо в этой женщине он не видел ни капли той мистической, зелёной коварности, о которой его не раз предупреждали маги. Она была хранительницей жизни, сенешалем земли.

Он снова подумал о Даэгрефне, о всадниках, исчезавших в дыму, о словах, брошенных ему с седла холодно и отстранённо: «Прости, Роберт! Я не могу помочь тебе там, куда ты направляешься».

— Ты одна? — продолжал он расспрашивать и теперь спросил снова, когда они стояли на голом обсидиановом взгорке, с которого открывался вид на равнины. Там, где едва ли две недели назад, его оставил умирать собственный командир.

— Ты одна, Л’Индаша Иман?

Её волосы — снова ярко‑каштановые, словно минувшие дни были лишь тревожным, кошмарным сном, — были перевязаны сухими ветвями падуба. Она подняла на него взгляд; её тёмные глаза оставались полуприкрытыми, ускользающими. Она вспомнила об обещании, которое бог дал ей двадцать лет назад.

— Не надолго, — пробормотала она. — По крайней мере, так сказал Паладайн.

Роберт кивнул. Он оперся на трость и поднялся чуть выше по петляющей тропе.

— А когда прибудет твой… гость?

— Мне сказали, — ответила друидка, — что её стоит ждать со дня на день.

— Её?

— Да. Думаю, мой гость — женщина, посланная помочь мне с утомительной задачей, — загадочно произнесла Л’Индаша. Затем, повернувшись к Роберту, она посмотрела на него прямо, обезоруживающе откровенно.

— Ты помнишь ту молодую женщину, что прошла сквозь дым в тот день на Южной Морене, когда ты лежал на поле битвы? Это она. По крайней мере, я так думаю. Но, похоже, я нашла её лишь для того, чтобы снова потерять.

— Я мало что о ней помню, госпожа, — с ироничной улыбкой ответил сенешаль. Он наклонился и потёр ногу.

— Должен признаться, в тот момент мои мысли были заняты совсем другим — огнём, ограми и тем, что, во имя всепожирающего Хиддукеля, творилось в том лиловом дыму. Но я точно помню молодых людей, ехавших с ней. Если они держали путь домой, то, без сомнения, уже в замке Нидус.

* * *

— Думаю, теперь я исцелён, — сказал Роберт на следующее утро.

Друидесса насторожённо подняла взгляд от котла.

— Исцелён, а не просто избавился от перелома, — с улыбкой продолжил сенешаль. — Полагаю, я слишком долго злоупотреблял твоим гостеприимством.

— Куда ты пойдёшь? — спросила Л’Индаша.

— Не знаю точно. Только не обратно в Нидус. — Он осторожно поднялся и без посторонней помощи прошёл к выходу из пещеры. Внизу, у края леса, зелени было уже больше, чем черноты и головешек, а с юга доносилась едва слышная песня Ларкенвейла. Он отметил, что труды Л’Индаши не пропали даром, и сильнее, чем когда‑либо, ему захотелось остаться с ней, чтобы увидеть, как пробуждается зелень в тысяче разных вещей.

— Не так давно ты предлагал свою помощь, — сказала Л’Индаша, словно читая его мысли. — А мне предстоит путешествие — нелёгкое, но ты ведь утверждаешь, что уже исцелён.

Роберт прислонился к камню и улыбнулся:

— В Нидус?

Л’Индаша покачала головой.

— Даже отсюда я чувствую силу охранного заклинания Церестеса вокруг замка. Если я появлюсь в Нидусе, его Госпожа сразу узнает о моём присутствии. Она схватит меня, и жизнь девушки будет утрачена.

Роберт кивнул:

— Будь то Нидус, Нерака или край земли — моё предложение помощи остаётся в силе. Куда мы направляемся?

— На север… а потом вверх, — объявила друидесса, вставая и отряхивая свои зелёные одеяния. В новом утреннем свете она выглядела ещё моложе, словно за последнюю неделю сбросила лет двадцать.

— К склонам Горы Беркант, горы, священной для Паладайна. Затем предстоит сложный подъём по каменистой тропе ко льдам.

Л’Индаша подняла деревянное ведро.

— Теперь я могу взять его с собой — ведь у меня есть твоя рука, чтобы помочь нести.

Лицо Роберта покраснело, и он отвёл взгляд.

— Где бы ни был мой помощник, — заявила Л’Индаша, — в Нидусе ли, в Нераке или на краю земли, именно на Берканте я найду ответы. Возьми припасы, если хочешь. Они в полотняном мешке у дальней стены пещеры. И одеяла рядом с ними тоже. В пути будет холодно.

Роберт послушно выполнил просьбу, пока друидесса проскользнула мимо него и направилась вверх по узкой тропе над пещерой. Пожав плечами, он взвалил вещи на плечо и последовал за ней, пересекая выжженный сад, в то время как друидесса ступала по каменистой тропе между обсидиановыми скалами — она шла к Берканту, к высокогорью и более широкому взгляду на мир.

* * *

К северу, на холмах над Нидусом, Церестес тоже поднимался вверх по склону.

Такхизис призвала его, когда он дремал в своём кабинете. Она явилась как тёмное присутствие на краю его сна; её голос, низкий и мелодичный, сплетался с его дыханием, пока магу не показалось, будто она взывает прямо из его сердца.

Он проснулся в холодном поту, растянувшись на залитом солнцем столе среди бумаг и флаконов.

«Приходи в грот, — повелела Госпожа. — Ты мне нужен».

И вот, за несколько часов до заката, он пробудился и незаметно спустился в предгорья — к тому самому небольшому гроту, который и прежде служил местом их общения. Там, в пустой круглой камере, в тишине, нарушаемой лишь далёким капаньем воды и шорохом возвращающихся летучих мышей, маг опустился на колени на каменном полу, ожидая Превращения и появления богини.

«Главное — сохранять спокойствие», — говорил он себе, выбрасывая вперёд вихрь заклинаний, чтобы скрыть свои мысли от проницательной богини.

«Что дурного я о ней думал? Она не знает… пока не знает. Я исполнял её волю. Я спас Верминаарда и его спутников от огров.

Как она могла узнать?

Моя преданность даст мне время с этой Джудит. Девушка станет доверять мне, и Такхизис одобрит всё это. Кто лучше сможет выведать, какие знания скрывает Джудит: богиня, укрывающаяся во тьме, с золотыми глазами и зловещими голосами в ночи, или доброжелательный маг, учёный, наставник юных обитателей замка?

Да, в конце концов, я стану единственным, кому Джудит сможет доверять.

И я использую это доверие только для собственной пользы».

Церестес улыбнулся, когда его мысли скрылись и исчезли за дюжиной замысловатых магических завес.

* * *

Всё началось, как всегда: голос Такхизис звучал низко и гулко в тёмных глубинах пещеры, и посреди тьмы светилось единственное пылающее око.

— Стань собой, Уголь, — снова повелела она. — Предстань перед своей королевой.

Затем последовало привычное натяжение воздуха, первые очертания заклинания, мягкие и словно наэлектризованные, коснулись его ног и плеч. Он, как и всегда, почувствовал боль и, как всегда, вскрикнул, но скоро это закончится — он снова станет Углем. А потом он начал расти, раздвигая стены пещеры, заполняя зал своей чешуёй, крыльями и исполинской громадой тела, перекрывая свет, проникавший со стороны входа в пещеру…

Внезапно он понял: что‑то не так. Он продолжал расти, или стены стали ближе, или…

Он ощутил хруст сухожилий и костей, когда его позвоночник изогнулся в холодном объятии скалы. Испуганный, задыхающийся, дракон боролся с тоннами камня, с самими скалами и давлением сводов, что обрушивались на него, сжимали, перемалывали.

— Немедленно! — провозгласила богиня, и вся мягкость исчезла из её голоса. Грохот земли сливался с её словами, и эти слова внезапно перешли из сдавливающих скал вокруг него в некое место внутри — она заговорила из самых глубин его мыслей и сердца.

— Всё это время, мой Уголь, ты воображал, будто умело скрываешь свои мятежные помыслы.

«Нет, — подумал он. — Только не это! Не это…»

Камни надвигались на него, и он судорожно хватал ртом воздух.

— Молчать! — повелела богиня. — Ты, что следовал за ними в Нераку, чтобы шпионить за моей башней. Ты, кто строил козни от рунного камня до самоцвета, от друидессы до соламнийского заложника, до всякого, кто служил твоим целям…

«Вот каково это, — в истерике, рассеянно подумал дракон. — Вот что они чувствовали, когда она входила в их разум, когда она…»

— Слушай меня, Уголь! — приказала Такхизис, и чешуя дракона покрылась мутной плёнкой и вздулась волдырями. Уголь пронзительно закричал, и звук этот сотряс гору, но скалы по‑прежнему плотно прижимались к нему.

— Неужели ты полагаешь, что ты единственный в своём роде?

Уголь не мог ответить. Его передние лапы вжались во вздымающуюся грудь, воздух в зале кончался… таял…

— Мог ли ты хоть на мгновение вообразить, что я не способна призвать дюжину подобных тебе, чтобы заменить тебя?

Он снова закричал, но звук затерялся в камне и в гулком эхе голоса богини.

— Я могла бы раздавить тебя прямо сейчас. Через тысячу лет с этого дня, когда мои последователи раскопают эти холмы, они найдут твой скелет, будут строить догадки… и изумляться…

А ты сам будешь парить в собственной безветренной бездне, ежедневно пожираемый челюстями Хиддукеля и бесконечно сжигаемый страшными судами Саргоннаса и Моргиона…

«Нет! — подумал дракон. — Пожалуйста, нет! Что ты хочешь от меня?!…»

— Просто повинуйся, — убеждала богиня, и её голос снова стал приглушённой музыкой. — Это всё, о чём я когда‑либо просила, — простое послушание. В обмен на него ты получишь мою безграничную благосклонность.

— О да. О да, бессмертная Госпожа, владычица моих мыслей, моего сердца и каждого моего неизменного поступка. Я буду повиноваться до самого конца. Я буду твоим преданным слугой ныне и во все грядущие времена, и… и…

— А взамен ты получишь мою благосклонность, которая щедрее, чем ты можешь вообразить.

Уголь задержал дыхание. Неужели скалы вокруг него вдруг начали смещаться, расступаться?

— Ибо если ты будешь исполнять мои приказы и если будешь сопровождать лорда Верминаарда на опасном пути от новичка к Повелителю Драконов…

— Да! Да! Твоя воля, Твоё Бесконечное Величие…

— Помолчи. Если ты будешь исполнять мои приказы, я позволю тебе управлять этим человеком.

— Управлять?

— Он не должен этого знать. Как Повелитель Драконов он будет думать, что командует тобой. Но пусть не говорят, что твоя хитрость осталась незамеченной из‑за твоего предательства. Я не глупа, мой дорогой Уголь, и вижу, что под личиной служения, раболепия ты намеревался править мной. Так ты думал прежде. Так больше не будешь думать.

И всё же это не столь уж глупое честолюбие, когда речь идёт об управлении людьми. Я могу это использовать… могу использовать тебя, мой дорогой. И под маской слуги Верминаарда ты будешь держать ответ только передо мной.

— Да! Да! Мысль эта уже восхищает меня. Должен ли я крепче привязать его к своему служению?

— Я говорю с ним через «Приносящую Ночь». Он мой. Но да, можешь привязать его ещё крепче. Ещё крепче, бесповоротно, лишив всякого выбора, чтобы он никогда не вернулся к сомнениям, а остался целиком и полностью моим.

— Да. Я сделаю это. Научи меня заклинаниям. И я исполню твою волю.

— Когда придёт время, я произнесу эти заклинания твоим голосом. Всё, что тебе нужно будет сделать, — расслабиться, опустошить разум и отдаться мне.

Но есть ещё вопрос с девушкой. Когда настанет подходящий момент, я скажу тебе, что делать. Она — свеча, которая приведёт меня к Л’Индаше Иман. А в награду за твоё послушание Верминаард будет следовать твоим скрытым приказам и исполнять твою волю. Ибо отныне твоя воля — моя воля, твоё желание — моё…

Скалы теперь определённо расступились. Медленно, с болью дракон выбрался из своего грубого каменного заточения, шепча истеричные молитвы благодарности богине и её шестерым соратникам в Тёмном Пантеоне, и даже забытым богам, каменным идолам, что властвуют над безумием людей и зверей, пока истинные боги исчезли с лица планеты. Но его бессвязные слова всякий раз возвращались к Такхизис, прохладный воздух хлынул ему в горло, и он уснул от боли и изнеможения, забыв все свои планы и замыслы о бунте.

Он снова был её созданием.

Церестес очнулся в полдень под раскаты грома. Украдкой, со стыдом, но благодарный за сохраненную ему жизнь, он собрал свои изодранные одежды, сшил их заклинаниями и выскользнул из пещеры, пробираясь по каменистым тропам сквозь ледяную сеть осеннего дождя. У ворот стражники едва узнали его: волосы его поседели, а золото глаз поглотила тусклая, невыразительная серость — цвет скальной породы и неизбывного страха.

А в пещере над ним богиня смеялась.

"Рабство и раболепие." Это была фраза, которую она обожала, и стратегия, которую любила: чтобы один прислужник следил за другим.

Она сказала Углю правду: пусть он и будет иметь дело с Верминаардом, отвечать он будет только перед ней.

Теперь настала очередь молодого человека, предполагаемого Повелителя Драконов, услышать ту же самую историю.

* * *

В прохладе раннего вечера друидесса нашла нужное место. Вход представлял собой не более чем большую дыру в боку древнего магматического скального массива, но её хватало, чтобы Л’Индаша могла проползти внутрь и достать ведро, полное льда. Она отколола хороший, чистый кусок, который почти заполнил дубовый сосуд, а Роберт помог ей выбраться наружу, к лунному свету, воздуху и простору.

— Что ты будешь с этим делать? — спросил он.

— Лёд даёт определённое отражение реальности. Иногда оно мутное, и всегда — искажённое, но такое гадание полезно для поиска, для того, чтобы увидеть… возможности, — ответила друидесса. — Смотри сейчас и думай о замке Нидус. Моя помощница наверняка там, как ты и говорил.

Когда Роберт склонился над искрящейся поверхностью ледяной глыбы, он почувствовал, как Л’Индаша берёт его за руку. В глубине замёрзших потоков началось медленное движение, и он смог разглядеть очертания башен и стен, развевающихся знамён и зубчатых парапетов.

— Попробуй заглянуть внутрь, — улыбнулась Л’Индаша.

Он тоже усмехнулся, и внутренний сад Нидуса обрёл форму в водовороте ледяного тумана. Наконец он увидел девушку, а рядом с ней — одного из молодых людей.

— Это Аглака! — воскликнул Роберт, едва не опрокинув ведро вниз по склону. — Посмотри на него: он за ней ухаживает!

В видении Аглака явно держал девушку в объятиях и собирался её поцеловать. Л’Индаша быстро подняла взгляд на Роберта, не желая вторгаться в приватность пары. Он тоже оторвал взгляд от ведра и обнаружил, что лицо Л’Индаши находится не более чем в трёх дюймах от его собственного. С бешено колотящимся сердцем и по-прежнему держа её за руку, он вдруг высказал ей то, что лежало у него на душе.

— Л’Индаша… я хотел бы быть рядом с тобой, делить с тобой жизнь во все времена, — прошептал он. — Ты — хранительница земли, но я хотел бы хранить тебя: любить, заботиться и отдать тебе свою жизнь — теперь, когда она у меня есть, чтобы её отдать. Что скажешь на это?

Она долго и пристально смотрела в его голубые глаза. В них не было ни лукавства, ни обмана, ни скрытого умысла. Роберт выдерживал её взгляд, пока она не начала говорить. Она подбирала слова, при этом отчётливо понимая, что каждая секунда промедления понемногу разбивает его сердце. Три тысячи лет она ждала именно такого товарищества, такой искренности и любви. И Роберт словно видел, как все эти три тысячи лет, все воспоминания об одиночестве и надежде проносятся перед ним за несколько мгновений.

Но как же быть с её обещанием Паладайну? Она была не просто хранительницей, какой её знал Роберт. Она — единственная хранительница пропавшей руны и бессмертна до тех пор, пока сама не сложит с себя этот обет или пока Паладайн не освободит её от него. Роберт не знал, о чём просит её, и ей требовалось время, чтобы подумать.

— Я скажу, что не могу ответить тебе сейчас, — наконец ответила она. — Но оставь меня ненадолго, дай мне поразмыслить. Потому что я тоже люблю тебя, Роберт.

Он не пал духом. Поднимаясь, чтобы оставить её на время, он помог ей встать на ноги и поцеловал её руку.

— Я ждал тебя очень долго, друидесса, — с той самой снежной ночи в горах. Я подожду ещё.

* * *

Прозрачное осеннее небо медленно наливалось пурпуром в прохладных сумерках, и первые звёзды подмигнули Л’Индаше, пока она смотрела на них. Одиночество, на которое она жаловалась Паладайну много лет назад в весеннем саду, совершенно растаяло от слов Роберта. «Как долго я его люблю?» — задалась она вопросом. Возможно, с того самого первого дня, о котором он говорил, — с того дня, когда он опустил меч и сказал ей, что не может исполнить волю Владыки Нидуса, не может убить её. Что его честь восстаёт против подобных чудовищных деяний.

Тогда он в надежде и вере, граничащей с безумием, попросил её сохранить в тайне эту сторону его чести. Тогда это заставило её рассмеяться.

Он заставляет её смеяться и сейчас. Даже когда они шли среди следов страшного пожара, он помогал ей помнить о жизни вопреки пеплу, о возрождении вопреки обугленному лесу. Он шутил, что ничто не может убить этерну, и что в «вечнозелёном» — первое это «вечно».

Она улыбнулась, вспомнив о нём, о его нелепых шутках. Улыбнулась и взглянула на полосу зелени, чудом не тронутую огнём, — её защитила другая рука, наложив древние рунические знаки. Здесь был Морт — в этом она не сомневалась, но бывший садовник Нидуса своим предвидением и искусными заклинаниями предотвратил куда большую беду. Пламя остановилось у самой границы магии, и все растения, оказавшиеся по эту сторону, были подвластны лишь осенней непогоде.

Логр и Ир. Вода и тисовый лук. Путешествие и защита. Руны были использованы мудро, и она уже видела их прежде — дважды на равнинах. Под сенью этого знака каждое растение казалось вечным.

Вечность. Какой была бы её жизнь без Роберта? Ему, наверное, лет пятьдесят; она видела, как минули три тысячелетия. Если их пути разойдутся, время будет обращаться с ними по‑разному. Когда он состарится, она останется неизменной, едва ли на вздох старше в его понимании; когда он умрёт, ей будет хуже, чем если бы она никогда его не знала.

В этот момент чья‑то рука коснулась её плеча, и она резко обернулась — но перед ней стоял не Роберт, как она ожидала, а старик в потрёпанной шляпе; серебряный треугольник на ней мерцал в разгоравшемся звёздном свете.

— Мой лорд, Пал…

— Тише, девочка. Помни, кто всегда слушает. Что‑то тревожит тебя?

— О да. И ты знаешь, что именно.

— У тебя всегда есть тот же выбор, что и прежде, моя дорогая. Ты знаешь, я никогда не потребую от своих друзей того, чего они не желают давать. И если ты думаешь, что за три тысячи лет ты ничуть не изменилась, подумай ещё раз: ведь ты всё ещё жива. А всё живое неизменно меняется и растёт. Он подождёт, пока ты не сделаешь выбор снова.

— Теперь прислушайся к судьбе своей помощницы. Ради её безопасности — она не ведает ни о моём замысле, ни о своём призвании. Я хочу, чтобы Роберт привёл её к тебе, и чтобы вы все снова встретились со мной здесь, когда это случится.