The Blinding Lights (гет)

Он вел ее по деревянной лестнице наверх не грубо, а с той вкрадчивой, тошнотворной бережностью, от которой к горлу подкатывала желчь.Тяжелая теплая ладонь лежала на ее лопатке, мягко подталкивая вперед. После неизвестного количества дней проведённых в полной темноте, мир сузился до гула вентиляционной трубы и звука его шагов. Когда люк откинулся и Дэвид втолкнул ее в прихожую, Карен зажмурилась до белых вспышек в черепе. Подвешенный под потолком стоваттный шар без плафона ударил по глазам, как вспышка магния. Из глаз хлынули едкие, горячие слезы.Девушка зажмурилась, закрывая глаза ладонями. Мир распался на режущее белое марево, запах сухой хвои, дизеля и жареного лука.

— Ну вот, девочка, — его голос звучал совсем рядом, мягко, почти ласково. — Глаза болят? Ничего, отойдут. Сюда давай куртку. И ботинки скидывай, не носи земляную крошку на чистое.

Она послушно стянула грязные ботинки, оставшись в толстых шерстяных носках, джинсах и домашней фланелевой рубашке. Дрожащие пальцы едва слушались. Пока он вешал ее куртку на гвоздь у входа, Карен, открыв глаза, сквозь текущие по щекам слезы и резь, заставила себя вглядеться в мутные пятна. Входная дверь была в трех шагах. Толстое просмоленное дерево, обычная круглая латунная ручка и плоский барашек защелки над ней. Без навесных замков. Без цепей. Он просто повернул вертушок изнутри. Защелка.

— Ты, наверное, голодная, милая? — Он стоял рядом, высокий, коренастый, заслоняя свет. В руках у него было серое махровое полотенце. На губах блуждала спокойная, сытая полуулыбка хозяина. — Хочешь, я разогрею пирог? Или сначала в ванную? Отмойся, приди в себя. А потом сядем, поужинаем по-человечески. Как люди.

От этого "как люди" внутри все сжалось в ледяной комок.

— В… ванную, — выдавила она пересохшими губами, стараясь, чтобы голос звучал покорно и тихо. Дичь должна казаться сломленной.

— Вот и умница, — он одобрительно тронул ее за плечо и толкнул узкую дверь в конце короткого коридора. — Замка там нет, но ты не бойся, я подглядывать не стану. Я не зверь какой. Горячая пойдет через минуту, бойлер раскочегарен. Давай, минут пятнадцать тебе.

Он щелкнул выключателем. Под потолком крошечной коморки с глухим гудением зажглась слабая матовая лампа над зеркалом — не больше двадцати пяти ватт. Тусклый, желтушный свет стал спасением: зрачки перестали бешено пульсировать, резь чуть отпустила.

Карен шагнула внутрь, и дверь за ее спиной глухо прикрылась. Без щелчка. Шариковый фиксатор.Никакого засова. Пальцы судорожно мазнули по гладкой фанере наличника — пусто. Только круглая латунная ручка без единой защелки. ​Она осталась один на один с этой коморкой.

​Окно было — высоко, почти под самым потолком, размером не больше коробки из-под обуви, и снаружи наглухо зашито листом толстой фанеры, сквозь щели которой даже ночное небо не сквозило. Выхода через него не было. Если она попробует дотянуться, загремит корытом, потеряет секунды — и он просто вытащит ее за ноги.

​Карен сделала шаг к раковине и крутанула ржавый вентиль смесителя на полную мощность. Трубы взвыли, заклокотали, и в жестяной слив с оглушительным плеском ударила тугая струя воды. Шум должен был скрыть звук её движений Она судорожно огляделась. Крошечное помещение, обшитое дешевым пластиком под плитку. Скошенная ванна, унитаз. Времени не оставалось. С каждой секундой, пока текла эта вода, таяла ее жизнь. Если она выйдет отсюда — всё. Назад, в цивилизацию, он ее не повезет. Начнется тот самый ад, о котором шептали тени в подвале. Спасение могло быть только здесь. В этих четырех кафельных стенах. Или здесь, или нигде.

​Она опустилась на колени прямо на мокрый линолеум. ​Глаза не слушались. После подземной тьмы даже тусклая сорокаваттная лампа жгла сетчатку, предметы двоились, плавали в маслянистых радужных кругах. Карен снова зажмурилась, смаргивая злые, едкие слезы, начала лихорадочно шарить под раковиной руками.

​Дрожащие пальцы натыкались на пустоту, на липкие хлопья старой побелки, царапали шершавую штукатурку. Ничего. Обрывок шпагата, пустая пластиковая бутылка из-под едкой щелочи, кусок мыла, рассыпающийся в труху. В груди поднялась удушливая волна паники: Господи, пожалуйста... ну хоть что-нибудь...

​Она не была бойцом. Она была обычной девчонкой с молочной фермы, перепуганной до тошноты, слабой, дрожащей от пережитого под землёй кошмара темноты, и страх колотил ее тело крупной, непрерывной дрожью.

​Но эта же простая, рабочая реальность привила ей въедливую крестьянскую сноровку. Жизнь среди коровников, сенокосилок и часто ломающихся тракторов просто не оставляла времени на долгую панику. Если в мороз заклинило заслонку или забился кормораздатчик, ты мог сколько угодно плакать от бессилия, но в итоге все равно шел и искал, чем подцепить соскочивший трос. Нужно было решать проблемы, а не страдать.

Взгляд Карен заметался по тесной коморке, цепляясь за скудные предметы. ​Унитаз. Тяжелый фаянсовый бачок старого образца. ​Крышка. ​Она шагнула к нему, дрожащие пальцы вцепились в гладкий холодный край. Снять ее, поднять и обрушить ему на макушку, когда Дэвид переступит порог... Карен дернула фаянс на себя, приподняла на пару дюймов — и руки мгновенно свело судорогой. Пять фунтов мертвого, скользкого камня. Широкий, громоздкий пласт без единой зазубрины или ручки. В ее слабых, онемевших ладонях он ходил ходуном.

​Она не удержит его над головой, стоя за дверью. Не замахнется в узком дверном проеме, где локтям негде развернуться. Крышка просто выскользнет из вспотевших пальцев, с грохотом расколется об пол, и Дэвид скрутит ее раньше, чем она успеет закричать. ​Нет. Фаянс — верная смерть.

​Нужно было что-то другое. Такое же тяжелое, способное дробить кость, но компактное, с рукоятью, во что можно вцепиться намертво, всей ладонью.

​И тут сквозь липкий туман паники вспыхнуло воспоминание. В их доме ванная комната была крошечной, но отец всегда держал ящик или просто пару ключей прямо у сливных труб: "Оно всегда ломается в самый неподходящий момент, Карен. Зачем каждый раз по темноте бегать в сарай за каждой гайкой?"

А Дэвид, похоже, был таким же. Карен видела его въевшийся в трещины ладоней солидол, его тяжелые, привыкшие к технике руки и мозоли. Такие люди не вызывают сантехников из города. Если у него в коморке гудит бойлер или подкапывает старое колено — инструмент обязан быть здесь, под рукой. ​И эта трезвая мысль, пробившаяся сквозь панику, стала для нее соломинкой.

Карен подалась глубже под раковину, царапая локти о ржавый каркас. В самом углу, за коленом сифона, рука наткнулась на промасленную тряпку. Под ветошью лежало оно. ​Тяжелое, ледяное, чугунное тело трубного ключа "Стилсон". Дюймов четырнадцать в длину. Металл обжег онемевшую ладонь могильным холодом, но этот холод впервые за пять дней вернул ей ясность рассудка. Пальцы едва смыкались вокруг толстой рукояти. Тяжелый, неподъемный для девичьей руки инструмент. Но другого шанса у нее не будет.

​Карен бесшумно поднялась, прижимая железо к бедру. ​Сердце колотилось в зубах, отдаваясь в висках глухими ударами. Она шагнула в слепую зону — встала вплотную за полотно двери, вжавшись затылком и лопатками в холодную стену.

Вода продолжала с грохотом хлестать в раковину, сбивая пар, наполняя воздух сыростью. ​Секунды поползли медленно, как патока. За тонкой перегородкой скрипнула половица. Стук кружки о столешницу. Тишина. Он ждал звука, ждал, пока скрипнут пружины, пока она залезет под струю воды.

​Руки, сжимавшие ключ обеими ладонями, крупно, предательски дрожали. Она прикусила губу до крови, пытаясь удержать вес металла на уровне груди, чтобы не выдать себя стуком о кафель. Мышцы сводило судорогой. "Только не уронить. Только не дышать..."

Вот скрипнули половицы. Тяжелые, неторопливые шаги мужчины, который никуда не спешит, потому что уверен: его добыча заперта в четырех стенах и деться ей некуда. Под его весом мерно, с сухим стоном прогибались старые сосновые доски коридора. Раз. Два. Три. Шаги приближались не шаркая — он шел мягко, по-хозяйски, и эта тихая, крадущаяся поступь казалась в сто раз страшнее открытого топота сапог.

​Вода с ревом хлестала в раковину, но Карен кожей, каждым волоском на затылке чувствовала, как сокращается расстояние между ними. Семь футов. Пять футов. За дверью колыхнулась полоска желтого света, упавшая на порог, и в узкую щель между наличником и полотном втянуло сквозняком тяжелый, удушливый запах табачного перегара и жареного сала. Он встал вплотную. По ту сторону тонкой двери. Его разделял с ней всего несколько дюймов рассохшейся фанеры.

​Карен перестала дышать. Горло сдавило ледяным спазмом, сердце в груди заколотилось так часто и гулко, что ей показалось: он сейчас услышит эту дробь сквозь шум воды.

​— Карен? — голос Крэйна прозвучал прямо за дверью, глухо и обманчиво мягко. — Ты чего там застряла?

А потом его широкая ладонь легла прямо на дверное полотно — фанера едва слышно хрустнула под чужим весом, и ручка начала плавно, неотвратимо ползти вниз. Девушка зажмурилась, вцепившись в чугунную рукоять обеими руками так, что отдало болью в плечи. Легкие свело спазмом. Только не вскрикнуть не выдать себя.

— Карен?

Пальцы толкнули дверь. Полотно мягко пошло внутрь, закрывая ее еще надежнее, и в образовавшийся проем шагнуло его массивное плечо во фланелевой куртке. Он наклонил голову, глядя на пустую ванну и открытый на полную кран:

— Ты что…

Карен не думала. В ней сработал слепой, животный инстинкт загнанного скота. Она с пугающей, первобытной ясностью понимала: если она не вырвется сейчас, он просто разденет ее, подомнет под себя и заставит быть шелковой. А когда наиграется — закопает под корнями в этом лесу.Пощады не будет.

​Она не умела драться, никогда в жизни не сжимала кулаков и боялась вида крови. Но сейчас этот чугунный ключ был ее единственным шансом на свободу. Мысль обожгла рассудок насквозь: "Пусть лучше он зашибет меня прямо здесь, у этой чертовой раковины. Пусть убьет на месте. Но живой я ему в руки больше не дамся."

Вывернувшись из-за двери всем корпусом, вкладывая в движение весь вес своего тела и безумную ярость подземного кошмара, который она пережила, девушка обрушила тяжелый чугунный набалдашник ключа ему прямо в висок. Но неуправляемая дрожь колотила запястья и пальцы, и тяжелый чугунный ключ повело в воздухе прямо в долю секунды до удара, а Крэйн в последнюю долю секунды дернулся на движение воздуха — и это спасло ему жизнь. Чугунная губка ключа не снесла висок, а с мерзким хрустом стесала кожу на скуле, сорвала ухо и со всего маху врубилась ему в ключицу.

Мужчина взвыл — глухо, по-звериному, захлебнувшись воздухом. От дикой боли и неожиданности он потерял равновесие, завалился вбок и со всего маху впечатался лбом в деревянный дверной косяк. Тяжелое тело рухнуло на колени, перегородив проем, ключ со звоном вылетел из сведенных судорогой пальцев Карен.

Дэвид не отключился намертво, но поймал глубокий нокдаун. Одной рукой он слепо зажимал разодранную в кровь щеку, второй упирался в пол, тяжело и хрипло кашляя и пытаясь сфокусировать поплывший взгляд:

— Сука… — прохрипел он, мотая головой, словно контуженный бык.

Она не стала ждать, пока он проморгается. Перепрыгнув через его ноги, Карен пулей вылетела в коридор.

Секунды таяли на глазах. Позади уже тяжело, матерно ворочался Дэвид, шаря ладонью по полу в поисках упавшего ключа. Взгляд метнулся к углу у порога, где она сама только что разулась, но половик был пуст. ​Ее ботинок не было на месте. Он успел убрать их — закинул в чулан, выставил на веранду или спрятал под лавку. В панической спешке, пока за спиной ворочался раненый зверь, обшаривать углы было самоубийством. Каждая секунда стоила жизни.

​Взгляд Карен наткнулся на единственную оставшуюся обувь — у самого косяка стояли его огромные охотничьи калоши на толстой войлочной подкладке. Карен прямо вскочила в них, наугад сорвала с гвоздя брезентовую куртку и крутанула барашек защелки. Дверь распахнулась, впустив сырой морозный воздух. Она скатилась с крыльца и побежала.

Сначала ноги сами несли ее под уклон — туда, где сквозь черные сосны угадывалась гравийная дорога, по которой он привез ее сюда в фургоне. Но уже через двадцать ярдов Карен обожгла ледяная мысль: "Дорога! Он сядет за руль!"

Дорога здесь одна — пустая, прямая грунтовка среди болот и бурелома. Если она побежит по ней в огромных калошах, Дэвид скоро очнется, прыгнет за руль своего тяжелого фургона, врубит дальний свет и настигнет ее через три мили. Ей негде будет спрятаться на голой насыпи. Он просто собьет ее бампером в кювет.Позади, у дома, с грохотом хлопнула дверь, и тишину ночного леса разорвал хриплый, бешеный крик:

— Стоять! А ну назад! Ты сдохнешь в этих оврагах, дрянь! Слышишь?! Ноги переломаю!

​Его голос сорвался на яростный хрип — от удара ключом перехватило дыхание, но в этом крике уже не было человека. Был взбешенный, раненый зверь.

Карен в панике вильнула в сторону, свернула с колеи и рванула прямо вверх — на крутой, дикий скальный склон, куда машина сунуться не сможет. Ветки хлестали по лицу, калоши скользили на мокром мхе, а внизу, у сторожки, уже глухо взревел мощный мотор — фары полоснули по кронам деревьев, начиная слепую охоту.

Склон вздымался почти отвесно.Карен карабкалась вверх на четвереньках, сдирая ногти о мокрый мерзлый дерн, хватаясь за колючие корни ежевики, не чувствуя, как шипы впиваются в ладони. Огромные калоши были чужими, хлябали на ногах, скользили по влажной палой листве. Один раз нога подвернулась, она со всего маху ударилась коленом о скрытый во мху валун, едва сдержав стон, но тут же поползла дальше — слепо, как загнанный барсук, под прикрытие темноты.

Грунтовка внизу не уходила прямо. Старая лесовозная колея, зажатая между скальным гребнем и болотом, делала длинную петлю, огибая подножие холма. Карен срезала этот угол напрямик через чащу, но склон отнимал последние силы — легкие жгло, словно она глотала битое стекло, а рев мотора за спиной нарастал с каждым ударом сердца. Тяжелый фургон Дэвида не ехал — он пер напролом на пониженной передаче, с хрустом подминая бампером мелкий ольшаник.

Внезапно снизу по стволам вековых сосен ударили белые, ослепляющие полосы дальнего света. Тени деревьев взметнулись вверх и закружились, превращая лес в кошмарную черно-белую клетку. Луч мазнул совсем близко — метрах в двадцати, высветив серый гравий на верхнем витке дороги. Дорога снова оказалась прямо под ней. Он нагнал ее за счет скорости машины, перерезая путь на гребень. Карен замерла, вжавшись в склон. Внизу скрипнули тормоза. Влажный гравий захрустел под тяжелыми протекторами.

И вдруг рокот мотора оборвался. Дэвид повернул ключ зажигания.Наступила глухая, неестественная, леденящая тишина.Слышно было только, как с остывающего глушителя с сухим щелканьем капает окалина, да тяжелый стук крови в ее собственных ушах. Карен поняла: он заглушил двигатель, чтобы слушать. Чтобы поймать малейший звук ее бегства. Она не стала бежать — один шаг в этих чертовых калошах разорвал бы тишину треском сухостоя на полмили вокруг.Упав на живот, она по-пластунски вползла в черную промоину под вывороченным пнем старой поваленной сосны. Гнилая древесина, ледяная грязь и прошлогодние иглы вмялись ей в грудь. Хлопнула тяжелая железная дверь фургона. Сквозь сплетение корней Карен увидела, как вспыхнул толстый желтый луч мощного ручного прожектора. Шаги приближались. Он шел не спеша — тяжелой, уверенной поступью хозяина этих мест. Под его армейскими ботинками с мерным сухим треском ломались сучья. Он не звал ее. Молчал. И от этого размеренного, методичного поиска внутри все холодело. До него было не больше пятнадцати шагов.

Карен вжала подбородок в грязь. Схватив себя за лицо обеими руками, она вдавила пальцы в щеки и прикусила шерсть собственного рукава до судороги в челюсти, заглушая рвущееся наружу хриплое дыхание. Сердце молотило так яростно, что, казалось, оно сотрясает мерзлую землю под ребрами.

"Господи, пожалуйста... Господи, ослепи его, отведи... Мамочка, пожалуйста..." — билась в голове единственная беззвучная молитва.

Луч фонаря хлестнул по вывороченному пню. Свет был таким ярким, что Карен сквозь зажмуренные веки увидела багровую сетку собственных капилляров. Прямо над ее головой замер белый круг прожектора, выхватывая паутину, ошметки глины и брезентовую ткань натянутой на ее спине куртки.

Он остановился. Карен слышала его дыхание — тяжелое, сиплое, свистящее сквозь разбитый нос и сплюнутую на землю кровь. Он стоял на краю насыпи, прямо над ее овражком. В воздухе отчетливо потянуло запахом оружейного масла, табака и сырой шерсти.

Одна секунда. Белый, безжалостный круг света прилип к брезентовой спине куртки. Время застыло, превратилось в густую, удушливую смолу. К горлу Карен с мерзкой, кислой судорогой подкатила тяжелая тошнота — желудок сжался в сухой ком, желчь обожгла гортань. Она судорожно сглотнула, боясь даже микроскопического движения кадыка, боясь выдать себя спазмом рвоты.

​Две секунды. ​Кровь в ушах не просто стучала — она выла набатом, оглушая, выбивая рассудок. Мысли схлопнулись в сплошной слепой крик, беззвучный, рвущий грудную клетку изнутри: "Господи, пожалуйста...спаси..."

Тело превратилось в натянутую струну на грани разрыва — казалось, еще миг, и мышцы не выдержат, дернутся сами, сдадут ее с потрохами.Она зажмурилась так, что глазные яблоки пронзила боль; сейчас чужая тяжелая ладонь вцепится в воротник и вздернет ее в воздух.

Три секунды. ​Тишина повисла между ними — густая, давящая, в которой было слышно только тяжелое, свистящее сопение преследователя. ​Удара не последовало.

​Пересиливая парализующий страх, Карен приоткрыла глаза. Сквозь ресницы она увидела, как белый круг на брезенте зашевелился. Луч фонаря дрогнул, пополз в сторону, соскользнул с ее спины на обнаженные скальные выступы выше по склону и рассеялся среди черных верхушек сосен.

Дэвид глухо, с хрипом сплюнул в траву.

— В гору полезла, тварь... — пробормотал он себе под нос с ядовитой, давящей злобой. — Там и сдохнешь. На перевале доберу.

Шаги зазвучали быстрее, удаляясь обратно к машине. Он решил, что она успела проскочить гребень до того, как он заглушил мотор. Хлопнула дверь кабины. Снова взревел стартер, чихнул дизель, и фургон с пробуксовкой, швыряя из-под колес щебень, рванул дальше по серпантину вверх — сторожить выходы с хребта.

Только когда красные габаритные огни окончательно растворились за поворотом, Карен разжала сведенные судорогой зубы и беззвучно зарыдала, утыкаясь лицом в мокрый лесной мох. Путь на перевал был отрезан. Ей оставалось только одно — ползти в другую сторону, в дикую, каменистую пустоту, куда не вела ни одна дорога.