Синяя сирень (джен)

Асфальт сменился грунтовкой, и только там Андрей вспомнил, что машина осталась на нижней стоянке. Пришлось возвращаться. Лишние семь минут раздражали сильнее, чем следовало.

Он сел за руль, включил кондиционер на минимум, хотя октябрьский воздух был уже прохладным. Телефон лежал на пассажирском сиденье экраном вверх. Две серые галочки под утренним сообщением — отправлено в восемь двадцать.

Дорога шла серпантином: поднималась к Гаспре, спускалась к морю, руль приходилось держать обеими руками. Слева — скала с нависающими кустами ежевики, справа за отбойником — вода, серо-стальная, без блеска. Он ехал медленнее обычного. Старик всегда отвечал. Даже если просто ставил смайлик или писал «всё хорошо, не переживай».

У поворота на Кореиз его обогнала колонна машин с номерами других регионов. Андрей прижался к обочине и в этой паузе позвонил. Гудки шли долго, потом включился автоответчик — механический голос продиктовал номер. Дядин он узнал бы даже из записи; этот был не его. Андрей сбросил, подождал, позвонил ещё раз. То же самое. Он убрал телефон и поехал дальше, но теперь в нём росло ощущение, которое он старался не называть.

Алупка показалась внезапно, как всегда на этой дороге. Он свернул в узкий переулок, машину подбросило на выбоине. Дом стоял в конце улицы, за каменным забором, увитым плющом. Ставни на втором этаже закрыты, как и утром. Свет нигде не горел.

Калитка была приоткрыта. Это было первое, что ему не понравилось: дядя Коля запирал её всегда, даже когда выходил в сад.

Он заглушил двигатель и посидел минуту в тишине. Потом вышел, толкнул калитку — скрипнула петля. Во дворе пусто; у крыльца лежала перевёрнутая лейка, из неё вытекла тонкая струйка воды. Он поднялся по ступеням и потянул дверь. Не заперта. В сенях пахло старым деревом и чем-то ещё, чего он не сразу узнал. Позвал — голос прозвучал глухо и остался без ответа.

Андрей прошёл через сени, наугад нащупал на стене выключатель — щёлкнул. Ничего. Щёлкнул ещё раз. Тишина и темнота, будто выключатель был не при деле. Мелькнуло: пробки. Или дядя сам вырубил — бывало, когда надолго уезжал. Он достал телефон, включил фонарик. Белый луч выхватил вешалку с дядиным пальто, зеркало в тяжёлой раме, потемневшее по краям, и дверь в гостиную — приоткрытую.

Он толкнул её плечом.

Первое, что он увидел, был свет: сквозь щель в шторах пробивалась узкая полоса солнца и лежала поперёк комнаты — пыльная, густая. Потом он увидел стол. Потом — стул, отодвинутый и опрокинутый. Потом — дядю.

Николай Петрович лежал на полу между столом и книжным шкафом, на боку, подтянув колени к груди, — свернулся, будто ему стало холодно. Одна рука под головой, вторая почти касалась рассыпанных листов: старых, пожелтевших, переписанных от руки. Очки лежали рядом, в полуметре, одно стекло треснуло.

Первые полсекунды в голове не было ничего — просто пустая комната и странная поза, которую он видел, но не складывал в целое. Он даже сделал шаг вперёд, чтобы спросить, что случилось, — и только на этом шаге, когда луч фонарика скользнул по лицу дяди, увидел цвет. Восковой. Такой он однажды видел у соседа по лестничной клетке, когда тот умер во сне.

Он остановился. Ноги стали чужими, тяжёлыми. Телефон дрогнул — луч метнулся по стене, по потолку, по лицу, снова по стене. Он опустил руку и замер, глядя в пол, на рассыпанные листы.

Делегация. Катя. Осмотр парка. Он ещё не сказал Марии, что уезжает.

Сейчас время отмотается назад — вот он входит в дом, дядя Коля встречает его у порога и говорит, что забыл зарядить телефон. И Андрей на него наорёт. Обязательно наорёт.

Так должно было быть.

Так не было.

Потом он услышал собственное дыхание — частое, короткое, не его.

Он хотел подойти, но не смог. Сделал полшага — и снова замер, потому что теперь увидел то, на что в первый момент не обратил внимания: правая рука дяди лежала не просто так. Пальцы сжаты в кулак, и из-под них выглядывал уголок листа, сложенного пополам, — не рассыпанного, не случайного. Дядя держал его. Держал в последнюю минуту.

Андрей сглотнул. Горло было сухим, будто набитым ватой. Он снял со стула старое клетчатое покрывало — ещё бабушкино — и опустился на колени, чтобы накрыть дядю хотя бы этим. И когда наклонился, луч фонарика снова упал на лицо старика.

Глаза были открыты. Просто открыты — и смотрели в сторону окна, туда, где в щели между шторами лежала полоса солнца.

Андрей зажмурился и сел на пол рядом, прямо на рассыпанные листы. Пальцы не слушались. Он взял телефон, уронил его, поднял, набрал Катю — и не смог вспомнить, что говорить. Ответили на третьем гудке.

— Андрей?

— Катя. — Голос вышел хриплым, чужим. — Дядя Коля. Он… — Дальше шёл звук, а не слово; горло вытолкнуло воздух и остановилось. — Он здесь. Он не дышит.

В трубке стало тихо. Потом — шорох, будто она отходила, прикрывала дверь. Голоса на фоне, далёкие, чужие.

— Так. — Голос собранный, быстрый. — Полицию и скорую, сейчас же. И на вскрытие соглашайся сразу. — Пауза, слишком короткая. — Как предложат, так и соглашайся. Не спорь.

Вскрытие. Андрей ещё не думал в этих словах. Он думал: не дышит.

— Катя, я…

— Слушай меня. — Она перебила, но не резко — торопилась, пока её не позвали обратно. — Я не смогу приехать раньше вечера. Пойми правильно. — Пауза. — Ты не сиди там один. Выйди во двор, дождись их на улице. И держи телефон в руке. Я буду отвечать.

— Ты не можешь приехать? — Он услышал собственный голос со стороны, и он ему не понравился.

— Не могу, Андрюша. — Она сказала это ровно. Так ровно, что он на секунду забыл, где находится. — Но я на связи. Каждую минуту. Звони, если что. Хоть просто так звони.

Он опустил телефон на колено. Полоса солнца сдвинулась на ладонь. Во дворе капало из перевёрнутой лейки. Мир не заметил. Заметил только он.

* * *

Скорая приехала раньше полиции. Врач со станции здесь ближе участкового. Полный невысокий мужчина взглянул на Андрея без интереса — как на вещь, оставленную не на месте.

— Цэ-цэ-цэ. — Он присел над телом. — Умер-то он давно…

Полиция подъехала, когда врач ещё писал в планшете. Из белой «Нивы» вышел молодой парень лет двадцати пяти, с блокнотом. Лейтенант Валерий. О Николае Петровиче он, кажется, слышал — сказал «известный был человек» так, будто это его лично касалось.

Андрей отвечал как заведённый и слышал себя со стороны: жил один, семьи не было, жаловался на ревматизм, на сердце; вчера — интервью с американцем, дядя был доволен; сегодня с утра — ни ответа, ни звонка; поехал из Никиты.

— Как минимум часов за пятнадцать, — поднимаясь, сказал врач. — Точнее покажет вскрытие. Смерть наступила, пока он сидел в кресле.

— И, похоже, говорил по телефону. — Лейтенант был явно в ударе. — Вот, кстати, и телефон. — Он достал его из-под стола.

Андрей кивнул, хотел сказать «полностью согласен» — и зачем-то сказал:

— Да-да, конечно… Только за…

«Только за» прозвучало невпопад. Он хотел показать себя своим — и выставил дураком. Разозлился на себя.

— Вскрытие у вас или у вас? — спросил он врача и лейтенанта разом.

— Это решит следователь. Сейчас приедет.

Андрей вышел на веранду. Из беседы до него долетало «вскрытие» и «больница», и ещё — что делом займётся «ВэВэ». Что это значило, он не понимал. Восемь пропущенных от Кати и три с незнакомого номера. Он набрал Катю.

— Ты как? — Голос встревоженный, будто она уже знала. — Я сказала Сидорову. Он передаёт соболезнования.

— Спасибо… Полиция и врач здесь.

— Свидетельство дали?

— Пока нет. Будет вскрытие.

— Тогда два будет. Медицинское и гербовое. Медицинское — в ЗАГС, гербовое получишь потом. Не перепутай.

— Не перепутаю.

— И, Андрюша. Если предложат подписать — читай каждую строчку.

— Катя, я вообще ничего не соображаю.

— Соображать надо, — отрезала она.

Андрей поймал себя на мысли, что мир считает Катерину оторванным от жизни гением, а её практической хватке позавидовал бы любой юрист. Откуда она только всё это знает?

— Кать, он ведь был здоров как бык. Ревматизм, сердце — но он по горам ходил. А тут отёк лёгкого.

— Врач ошибся?

— Сказал «предварительно». Вскрытие покажет.

Он убрал телефон. Незнакомый номер так и остался неотвеченным, и Андрей почему-то был этому рад: наверняка из института, а объяснять, что Николая Петровича больше нет и ничего не будет — ни лекций, ни консультаций, ни планов на осень, — он был не в силах.

Следователь приехала через сорок минут. Майор Виктория Владимировна Луговская — золотистые волосы, белая кожа — больше напоминала манекенщицу, чем следователя. И только войдя во двор, Андрей понял, что в ней не так: она была единственной, кто не суетился. Обошла комнату, ни к чему не притронулась. У рубильника в подвале задержалась дольше, чем у тела. И один раз, походя, взгляд её упал на правую руку Николая Петровича — и так же походя отвёл.

Она подняла голову. Глаза зелёные, спокойные, без всякого выражения, которое можно было бы назвать сочувствием. Смотрела дольше, чем нужно, и он поймал себя на том, что смотрит в ответ.

Осмотрев тело, Луговская взяла телефон и просмотрела его.

— Последний звонок в 23.16. Сосновский. Вам это имя что-то говорит?

— Из Симферополя, кажется. Дядя что-то говорил. Не помню что.

— Вы его лично знаете?

— Нет.

— Зачем он мог звонить вашему дяде?

— Может, по работе.

— В одиннадцать вечера?

— Учёные живут своей работой. У дяди семьи не было. Это в порядке вещей.

По рации её называли «ВэВэ… Виктория Владимировна», и Андрей сопоставил. Что это такое, он не знал. Знал только, что звучит как нечто, что не отпустит.

— Кто ещё, кроме вас, знал, что он один дома? — спросила она, не поднимая глаз от блокнота.

— Не знаю. Соседи только.

Луговская помолчала ровно настолько, чтобы это заметили.

— Рубильник в подвале выключен. Вчера вечером кто-то спустился и выключил. Ваш дядя был человеком аккуратным. Так?

— Так.

— Зачем аккуратному человеку выключать свет во всём доме?

Андрей не ответил. Она и не ждала — записала что-то и продолжила:

— А теперь по порядку. Когда вы видели Николая Петровича живым в последний раз?

Он рассказал про вчерашний вечер, про интервью с Патриком Морганом, про то, что дядя был рассеян, но доволен. Про лист в кулаке не сказал. Сам не понял почему — то ли боялся услышать «не было никакого листа», то ли уже знал, что услышит.

— Во сколько вы ушли?

— Около семи. Может, в начале восьмого.

— А утром?

— Писал с восьми, потом звонил. До обеда — ничего. Тогда поехал.

— Из Никиты?

— Да, у нас там американцы, в парке.

Луговская убрала блокнот.

— Это та делегация в Мезозойский парк, о которой по телевизору показывали?

— Она самая.

— Дождитесь результатов вскрытия. И не уезжайте надолго из города.

— Я и не собирался, — сказал Андрей и тут же вспомнил про делегацию, про Катю, про парк, и ему стало стыдно, что он об этом вспомнил.

— Вот и хорошо. — Майор протянула лист. — Подпишите. Телефон Николая Петровича я забираю. Мой номер у вас есть.

Он подписал, не читая, и только потом вспомнил, что Катя велела читать каждую строчку. Было поздно.

Луговская вышла на веранду, за ней — лейтенант. У калитки они переговорили вполголоса. «Нива» развернулась в узком переулке, встала у поворота, пропуская колонну машин с номерами других регионов. И вдруг стало тихо.

Во дворе всё ещё капало из перевёрнутой лейки. Андрей подошёл и поставил её у стены. Вода перестала.

— Виктория Владимировна! — Он побежал за ней.

Она обернулась у калитки.

— Вчера вечером дядя сказал: собрал генетический материал Никитского сада. Звонят какие-то люди — предлагают или требуют продать.

— Какие?

— Не назвал. «Серьёзные. Вежливые». Цена такая, что язык не поворачивается сказать «нет». И от этой вежливости страшнее, чем от крика. Он сам ещё не разобрался.

Луговская вернулась на веранду, раскрыла блокнот.

— Когда?

— Вчера, после интервью. У калитки. Говорил вскользь. Я не придал значения.

— Угрожали?

— Нет. Не испуган — устал.

— Материал чей?

— Института. Он ушёл из Никитского сада, материал остался. Сбоев считает, что дядя унёс институтское. Была переписка. Дядя говорил: «Пусть попробуют доказать».

— Где переписка?

— В планшете. Планшета я не вижу.

— Найдём. Четыре года можно было уладить. Почему не уладили?

— Упрям. Считал Сбоева предателем: тот подписал соглашение с Мезозойским парком.

— Утром писали. Покажите.

Андрей открыл чат. «Доброе утро, дядя. Как вы?» — две серые галочки. В девять: «Дядя, перезвони». Два звонка.

— Больше ничего. Думал, спит или ушёл в парк рано.

— Он ходил рано?

— До посетителей. Говорил, растения «разговаривают».

Луговская усмехнулась и вернула телефон.

— С Морганом он был доволен?

— Оживлён. Про коллекцию при нём — ни слова.

— Почему американец поехал к нему? В Никитском не с кем поговорить?

— Дядя был неудобным. Говорил вслух то, что другие молчали. Моргану это и нужно.

— Неудобным для кого?

— Для тех, кому надо, чтобы парк выглядел хорошо.

Она записала. Посмотрела так, что Андрей почувствовал себя подозреваемым.

— Вы нашли дверь открытой. Никого не встретили?

— Калитка распахнута — обычно притворена. На гравии у крыльца следы: к двери и обратно, и не раз. Пешком. Дядя запирал даже днём. Открыл бы сам — закрыл бы.

— Сосновский, Симферополь, двадцать три шестнадцать. Что за человек?

— Серьёзный, осторожный в выводах. Водохранилище, прибрежная растительность. Дядя его уважал.

— Звонок в одиннадцать вечера — не бытовой и не вымогательский. — Она взглянула на него. — Если позвонит вам — со мной. По существу не говорить.

— Понятно.

— И ещё. Вы ботаник. Кому нужна копия генетических образцов? Сад из неё не вырастишь.

— Не семена — ДНК. Паспортизованный сорт — патенты, лицензии, другие деньги. Признаки для селекции: болезни, засуха, засоление. Сад в пробирке. Не страховка — оружие. Плюс каталог: пробирка без записи бесполезна.

— Сколько места она может занимать? — с явным интересом спросила Луговская.

— Не так и много, как кажется. Шкафы и полки. Один рейс, хоть в багажнике — если знаешь как. Тот, кто делал, знал. Сбоева подозреваете? — вырвалось у Андрея.

— Меньше всего. И это и беспокоит. Если не он — то кто? У кого есть лаборатория, деньги и планы на эту землю. Кому в Крыму это нужно? Кроме институтов.

— Не знаю. С деньгами и лабораторией — ничего в голову не идёт.

— Подумайте. Вечером, без свидетелей. — Она помолчала. — И вот о чём. Вы сказали: в руке был лист. Потом: листа нет. Что верно?

Он не говорил ей про лист. Значит, она сама видела — или проверяет.

— Я видел лист. Я не придумываю.

— Не сомневаюсь. Либо показалось — на таком дне кажется многое. Либо лист был и исчез до нас. Тогда в дом кто-то вошёл между вами и нами. Кто?

Андрей кивнул. Опять он в стороне от собственной жизни: дядя, сад, работа — всё часть чего-то большего, куда его пускали по необходимости. Она помолчала и добавила мягче:

— Кто ещё знает о смерти?

— Фалина.

— Екатерина Николаевна? — Майор впервые подняла бровь.

— Я сразу позвонил. Мы…

— И что она?

— Пишет, чтобы взял свидетельство о смерти.

— Понятно. Чего ждать от неё, я знаю. Пусть говорит только нужное: смерть, дата, обстоятельства — без подробностей. На расспросы — «следствие идёт». Попросите?

— Попрошу. А Сидоров?

— Придётся. Но не сегодня. Сегодня — только что задержитесь: семейные обстоятельства, подробности позже. Когда поймём, куда смотреть, поговорим по-настоящему. — Она обернулась. — И ещё. Дядя вёл всё в планшете. Значит, есть облако, почта, может быть, компьютер. Пароли знаете?

— Нет. Никогда не спрашивал. Я живу в Москве, два года был на стажировке в Индии, вернулся в аспирантуру — и сразу сюда, переводчиком при делегации. В парк, на несколько дней. К дяде заехал погостить. Живу в гостинице в Алуште.

— Планшета ни в доме, ни при нём. Лейтенант машину проверил — пусто. Синхронизацию установим по аккаунту, но нужен доступ, а доступа нет. Так что пароль всё равно попробуйте вспомнить. Не код — привычку: слово, дату, что он любил. Люди редко придумывают совсем случайное.

Андрей покачал головой. Он правда не знал. Дядя держал дела при себе — не из недоверия, а по привычке человека, всю жизнь отвечавшего за всё сам. При встречах говорили о растениях, о погоде, о том, как перезимовали пальмы, — и никогда о том, что в ящиках стола.

— Тогда последнее, и я вас отпущу. Литвинова. Кто она вам?

— Коллега, — ответил Андрей, помедлив. — Вместе приехали, обоих направили в парк. Она палеоботаник, я ботаник. Нас потому и взяли в делегацию — не только за язык, а за профиль.

— Дядю знала?

— Лично — нет. Только статьи. И что я его племянник.

Луговская записала фамилию и подчеркнула. Андрей заметил и понял: имя Литвиновой теперь тоже легло в пазл, хотя повода не было. Хотел сказать, что Александра тут ни при чём, что человек прямой и открытый, — но вовремя остановился. Майор мнения не спрашивала, а защита, высказанная раньше времени, только вредит.

— В Алуште — ни с кем. Ни с коллегами, ни с Литвиновой, ни по телефону. Спросят, почему задержались, — семейные дела. Это и есть правда. Идите. И помните про Сосновского.

Андрей вышел на крыльцо и остановился. Двор был прежний: тихий, ровный, лужа под водостоком, калитка, которую теперь уже никто не собирался закрывать. Он пошёл к машине, глядя под ноги, — следов на гравии не было, затоптали. Долго не заводил двигатель, глядя на дорогу, вниз, к морю.

* * *

Катя обняла его по-домашнему — теплее, чем он ждал, и чуть холоднее, чем хотелось. Платье то же, что в эфире: чёрное, в белую крапинку. Траур, надетый так, чтобы никто не подумал, что он её касается.

Андрей сел напротив, положил на стол файл — с утра, из квартиры дяди, — просто чтобы руки были заняты, и только теперь понял, до чего устал. За окном темнело быстро, по-южному, без сумерек.

— Как ты? — спросила она тихо.

Он не ответил сразу.

— У меня первые похороны. Отца хоронили без меня — я был на стажировке.

— А я в одиннадцать видела смерть и похороны бабушки. Потом в двадцать четыре схоронила отца.

— Так вот откуда ты так разбираешься в свидетельствах о смерти.

— …и в том, как устроены похоронные документы, — закончила она за него. — Да. Не из учебников.

Она помолчала, глядя в окно, где уже зажглись фонари — южные, тускло-жёлтые, будто света в них ровно столько, чтобы обозначить дорогу, а не осветить её.

— Самое странное в смерти — не она сама, — сказала Катя. — А то, что в один день всё вокруг становится другим. Простые вещи делаются доказательствами: кровать, стол, часы, письмо в ящике. Тебя спрашивают, кто ты ему, и от ответа зависит, дадут ли тебе увидеть тело, закрыть глаза, взять фотографии. В двадцать три я стояла у стола в холодной комнате и объясняла женщине в окошке, что мой отец умер, а она смотрела так, будто я пыталась что-то продать. — Катя перевела взгляд на него. — А потом, в кафе после похорон, я поняла: я умею говорить с людьми о смерти. А с самыми близкими — не умею. С матерью мы после этого так и не научились.

Андрей смотрел на неё и впервые за весь день чувствовал что-то, кроме тревоги.

— Я не знал, что твой отец… Ты про него никогда не говорила.

— Не умею делать это, как другие. Без надрыва, с правильным лицом. — Она усмехнулась краем губ. — Поэтому говорю о динозаврах и папоротниках. О папоротниках можно сколько угодно.

— Про папоротники можно, — согласился Андрей. — Про дядю я тоже пока не умею.

Официант принёс воду и хлеб, ушёл. Катя положила ладонь на стол рядом с его рукой — не взяла, а просто положила, и он понял, что она ждёт. Не признания в чём-то большом. Просто ждёт, когда он сам начнёт говорить.

— А мама? — тихо спросил Андрей.

— Бросила нас с отцом, когда мне было семнадцать. Уехала с любовником в одну африканскую страну. — Катя отломила хлеб, не глядя. — Осталась. Другая жизнь, другой язык, ребёнок от того самого любовника.

Она произнесла это без горечи, как произносят вещи, которые давно перестали болеть и стали простым фактом, вроде погоды.

— А отец от чего умер?

— Спился. — В синих глазах сверкнул холодный огонёк. — Если совсем честно — от алкоголизма.

Андрей не отвёл взгляда и не сказал ничего из того, что говорят обыкновенно. Просто кивнул — медленно, серьёзно.

— Спасибо, что сказала, — проговорил он. — Не «сочувствую». Спасибо, что сказала. Это другое.

— Сочувствия я не достойна? — спросила Катя.

— Сочувствие — не награда за хорошее поведение. И не точка. Когда я говорю «сочувствую», я будто ставлю точку. А мне не хочется.

Катя смотрела внимательно, и в её лице что-то неуловимо менялось — не смягчалось, а проверялось: верить или это очередная вежливая формула, которую мужчины выучивают, чтобы удобнее было молчать.

— Мать считала иначе. Всё время: «Сочувствия от вас не дождёшься!» Иногда звонила подруге и громко, чтобы я слышала: «От чужого сына-двоечника сочувствие получишь, а от своей дочери-отличницы — никогда!»

Андрей отставил стакан, который вертел в руках, и посмотрел на Катю так, будто она назвала пароль.

— «От чужого сына-двоечника», — повторил он. — Господи. Я думал, это только у нас так говорят. У бабушки была ровно та же интонация.

Он взял кусок хлеба, но есть не стал.

— Твоя мать не сочувствия хотела. Она хотела, чтобы ты заметила, что ей плохо. Но сказать прямо — «заметь меня» — значит признать, что ты в чём-то нуждаешься. Вот и придумывают формулы.

Катя молчала дольше, чем ему бы хотелось. Потом спросила ровно, без перехода:

— Ты сейчас со мной говоришь как с ней?

Андрей замер с хлебом в руке — и понял, что не знает, как ответить честно и не обидеть.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Возможно. Я вырос в такой же семье, где чувства не называли, а требовали. Так что, может, я сейчас объясняю не твою мать, а свою бабушку. Или себя.

Катя посмотрела на него долгим взглядом и вдруг усмехнулась — по-настоящему, не краем губ.

— Ладно. Считается. Так даже интереснее.

Она помазала масло на булку.

— Наверное, поэтому в детстве я обожала Англию. Там неприлично показывать своё настроение — оно всегда ровно приподнятое. Никто не орёт. Есть готовые фразы: «I'm finding this difficult». А у нас дома — истерика, унижение.

Андрей отломил кусок булки, но не съел.

— Можно. Только тот, кто кричит, так не скажет, потому что ему не всё равно. За вежливостью можно спрятаться.

Он наконец откусил хлеб, прожевал.

— И ты нашла свой идеал в Колосове… прости, я видел, с каким восторгом ты смотрела на него на передаче.

— Николай Александрович? — Лицо Кати посветлело так, что стало видно: ей редко выпадает случай о ком-то рассказать. — А что, так заметно?

— Ещё как.

Она чуть подалась вперёд, ладони на столе.

— Он гений… понимаешь? Вёл у нас социологию. Рассказывал про Политбюро, ЦК, как дрались за пост генсека после Брежнева. А потом — я пила с ним кофе, и он мне рассказывал столько…

— Ты уже тогда в «Nature» публиковалась, — вставил Андрей.

— Ну и что? Зато я столько от него узнала. Помню, спросила про Перестройку, а он так спокойно: «Глупости, Катя. Идеология к восемьдесят пятому уже была мертва. Партия осудила Сталина в пятьдесят шестом, Хрущёва — в шестьдесят четвёртом, Брежнева — в восемьдесят третьем. Не американцы и не диссиденты — сама же партия, генсек за генсеком. А элита была циничной и давно ни во что не верила. Главное — сохранить пост».

Андрей перестал жевать. Он смотрел на Катю так, будто она только что тихо и просто перевернула перед ним стол.

— И ты поверила?

— А что не так? — пожала плечами Катя. — Он не обличал и не оправдывал. Показывал, как устроено. Часовщик не злится на сломанные часы — видит, где выскочила пружина.

Андрей отломил ещё кусок булки, на этот раз съел.

— Красиво. Только одного не понимаю. Часовщик не злится, потому что часы не его. А тут — его страна, его люди. Всё разложить на пружинки, назвать механизмом — и как будто ни за что не отвечаешь. Удобно: не злодей, а наблюдатель. — Он помолчал. — Не боишься, что за этим «механизмом» просто спрятано: мне не больно, потому что я умный?

Катя не ответила сразу. Помешала в салате, отложила вилку, и вот это — отложенная вилка — сказало Андрею больше, чем её слова.

— Боюсь, — сказала она наконец, тихо, как признаются в чём-то, что не собиралась признавать. — Сегодня не первый раз об этом думаю. Колосов меня научил не плакать над механизмом. А меня никто не научил плакать при нём.

Он вдруг понял, что весь вечер делает с ней одно и то же. Объяснил ей мать. Объяснил английскую сдержанность. Она подставлялась под каждое объяснение и не спорила, и смотрела так, будто он доставал ей из груди занозу, о которой она забыла. А потом сама нашла четвёртого, кто её объяснит: Колосов, механизм, часовщик.

— Он тебе и про экологию так объяснял? — спросил Андрей, и сам удивился, что его это задело.

— И про экологию. — Катя чуть оживилась. — Колосов говорил: в шестидесятые третий мир начал требовать перераспределения. Западу это не нравилось, завоевать снова не получалось. Значит, нужна была тема, где можно встретиться и всё перевести в разговор о планете. Так появился Римский клуб и устойчивое развитие. Не смейте индустриализироваться и загрязнять среду — то есть законсервируйте свою отсталость.

— Погоди. — Андрей поднял руку. — То есть экология, устойчивое развитие, Римский клуб — всё это, по его версии, не про спасение планеты, а про то, чтобы законсервировать бедных?

— Не «по его версии», — поправила Катя. — Он не говорил «заговор». Он говорил «интерес». Заговор — когда злодеи договариваются. А интерес — когда всем по отдельности выгодно одно и то же, и сговариваться не нужно. Тебе не надо запрещать человеку не пускать конкурента на рынок — ему и так этого не хочется.

— И никто не заметил? — спросил Андрей, и понял, что задаёт вопрос не потому, что согласен, а чтобы поймать её на чём-нибудь. — Опять «все понимали, но молчали»? Так можно объяснить всё — от перестройки до землетрясения.

— Можно, — согласилась Катя. — Ну и что? Это и есть наука. А вот самое интересное. — Она наклонилась к нему. — У третьего мира одно требование: переделить. У Запада один ответ: как это требование обесценить. А Союз сидит на сырье: ему индустриализация юга не нужна, ему нужны покупатели на нефть и газ. Значит, объективно он ближе к Западу, чем кажется. Только одно «но»: он социалистический, ему нельзя открыто встать на сторону капиталистов. И тут — Римский клуб. Разговор о том, что планете грозит, а не о том, кто кому должен.

— Общая тема, где можно встретиться, не называя вещи своими именами…

— Именно. И Косыгин его протащил — своего зятя Гвишиани, председателя ГКНТ. Всё чинно, всё про науку. А на деле Союз подписался под тем, что третьему миру надо не помогать, а «сдерживать рост».

Андрей сидел, глядя в тарелку. Сыр подстыл.

— И Горбачёв, по этой версии, просто доделал начатое?

— Не просто доделал. — Катя покачала головой. — Колосов говорил: к середине восьмидесятых Запад уже знал про Союз главное — элита готова играть по общим правилам, лишь бы её признали. И вся перестройка — не «предательство» и не «прорыв». Окончательное оформление того, что было решено раньше.

— Красиво говорит твой Колосов, — сказал Андрей, и сам не понял, восхищение это или упрёк.

— Хуже. К середине восьмидесятых рядом с обычным институтом был ВНИИСИ, где то же самое обсуждали свободно и ездили в Вену. И никого не трогали: сразу Косыгин звонил Андропову — «это же учёные». Каждый думал: «Вот цена вашему коммунизму. А я чем хуже?»

Официант убрал тарелки. Андрей посмотрел на пустое место, где только что лежал сыр, и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Сыр был хороший.

Катя замерла с салфеткой в руке. Перевела на него глаза — без раздражения, с любопытством.

— Что?

— А я его не почувствовал. Ты про Вену и ВНИИСИ, а я жую и думаю: подстыл, но ничего. И так весь вечер.

Он повертел стакан.

— Если завтра каждый пойдёт тянуть свою выгоду — я сегодня даже сыра не заметил. Как-то это не вяжется с тем, что мы тут разбираем механизм.

Официант принёс кофе с пирожным и бесшумно отступил.

— Так и разбирают, — сказала Катя и придвинула к себе чашку, будто собиралась пить, но не стала. — Тихо, без единого выстрела.

Андрей усмехнулся — криво, уголком рта.

— И знаешь, что самое неприятное? Это ведь не про них. Про нас. Сидим здесь, едим сыр, разбираем всё это, как часовой механизм на детали. А завтра каждый пойдёт тянуть свою выгоду.

Катя разгладила салфетку, отложила.

— Николай Александрович сказал бы: это и есть норма. История работает не злодеями, а интересами. Когда механизм встаёт, стрелочника искать бесполезно.

— И ты согласна? — Андрей поднял глаза.

— А ты нет?

— Человек для Колосова — вообще что-нибудь решает? — сказал он вместо ответа. — Тот, что сидел в НИИ за сто двадцать рублей и завидовал, — пружинка?

— А! — оживилась Катя. — Он говорил: «Мы живём в переразвитом бюрократическом обществе. Ты можешь быть семи пядей во лбу, но без бумажки ты никто. Есть позиция института, от которой ты зависишь».

«И этот человек подписал приговор Никитскому саду, — думал Андрей. — Впрочем, что ему сад? Инструмент оптимизации. Мешает — уберём». Он не знал наверняка. Но мог. Теперь понимал: мог.

Катя вдруг замолчала, поглядела на него — и осеклась, будто услышала себя со стороны.

— Ладно, что-то я увлеклась… твой дядя умер. Расскажи о нём. Хоть он меня и не любил…

— Не любил, — не стал скрывать Андрей. — Старый ботаник, генной инженерии не признавал. А сейчас думаю: он был… анти-Колосов.

— Оба Николаи! — Катя подняла палец. — Только твой — Петрович.

— Один институты строил, бумаги подписывал. Другой всю жизнь в теплице просидел и за карьерой не гнался. Предлагали кафедру — отказался: «В лаборатории больше пользы принесу. А бумаги пишут другие — они в этом лучше меня».

— Сознательно от бюрократии отказывался?

— Сознательно. Лет десять назад приехала комиссия — про «оптимизацию», про «мировые тренды». Дядя послушал: «Молодой человек, вы объясняете, что я должен перестать делать то, что умею, и начать делать то, чего не понимаю. Зачем? Чтобы вам удобнее отчитываться?» В зале тишина. А он сел и дальше пишет.

— И ничего не было?

— А что ему сделаешь? Три сорта вывел, фамилия в справочниках. Пометили «сложным» и отстали. Он против бюрократии той же логикой пользовался: институт его не тронет, потому что формально ценен. Только не гордился. Прикрывался, чтобы работать.

— А гены? Ботаник — и не любил?

— Боялся, что возьмутся те, кто хочет быстро и громко. Спорил с молодым профессором: «Прогресс — когда понимаешь, что делаешь. А вставить ген, не зная, что будет через три поколения, и назвать это победой, потому что дали грант, — игра в напёрстки. Только напёрстки у тебя — живые организмы».

— Суровый. Но не злой. Честный до неудобства. — Андрей поднял глаза. — Ты говорила, как идею встраивают в детство. А дядя со своими теплицами — тоже встраивание, только в обратную сторону. Водил меня, давал листья трогать. Мир проверяется руками, а не моделями.

— И поэтому ты вырос, — сказала Катя, — и до сих пор не знаешь, чему верить.

Андрей долго смотрел на неё, потом улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему.

— Слушай, а ты не так плоха, как говорил дядя.

— Он правда говорил, что я плоха? — Катя дунула на кофе.

— Говорил: «Из тех, кто всё понимает, поэтому опасна». Я тогда не понял. Теперь понимаю.

— Это комплимент?

— Как посмотреть. Но дядя редко ошибался в людях. Так что скорее да. — Он глотнул, поставил чашку. — Знаешь, что он сказал четыре года назад? Лежит, уже слабый, а в тетради что-то пишет. «Дядь, что пишешь?» — «Семена проверяю. Хочу знать, что взойдёт, когда меня не будет». До последнего про всходы думал.

— Анти-Колосов, — тихо повторила Катя.

— Ага. Только вопрос, который он задал перед концом, я до сих пор не решил. «Андрюша, а ты сам что после себя оставишь? Что взойдёт?» Я не ответил. — Он посмотрел на неё. — А ты бы что ответила?

— Я? — Катя помешала ложечкой. — Слушай… А с чего эта Луговская взяла, что со смертью что-то нечисто? Отёк лёгкого в семьдесят три — не повод для экспертизы.

— Вот и я о том. — Андрей отставил чашку. — Только за несколько минут до смерти ему позвонил Сосновский. Из Института крымской флоры. В двенадцатом часу ночи.

— Не убил же он его по телефону.

— Не убил… Но калитка была приоткрыта. А дядя её всегда закрывал. Щеколда, потом крючок — даже днём.

— Мало ли. Забыл. В семьдесят три.

— Угу… И планшет пропал.

— А точно был?

— Был, сам видел. Дом опечатан, а дядю отправили в морг — на вскрытие.

Катя поставила чашку. Улыбки как не бывало.

— Стоп. По порядку. Планшет — где лежал?

— В гостиной, на диване. Утром не было. Зарядка на месте.

— Значит, либо кто-то вошёл после смерти, до опечатывания, либо… — пауза вышла тяжелее слов, — либо был в доме ещё до того.

— Я о том же. — Андрей потёр лицо. — И калитка. «Открытая калитка — это приглашение». А тут приоткрыта.

— Может, открыли изнутри. Кто-то уходил и не стал возиться.

— Или вошёл знакомый. Дяде не пришлось бы открывать чужому.

Катя откинулась, побарабанила пальцами по столу.

— Сосновский. Что за человек?

— Из Института крымской флоры. Лет сорок. — Андрей поставил чашку. — Дядя говорил: «Слишком гладко стелет». И ещё: «Приходит не за советом, а за подписью». Звонил он ночью — вот чего я не понимаю.

— Ночной звонок — это звонок, — сказала Катя. — А вот что дядя собирался вывести Сбоева на чистую воду, всерьёз, с бумагами, — вот это интересно.

— Ты слышала?

— Ещё бы. Только не в ту сторону ты смотришь. — Она поморщилась. — Парк утвердили в Москве, на правительственном уровне. Пикнул бы Сбоев против — заменили бы махом. И дядю твоего с его вариантом послали бы. Убивать-то зачем?

— Аргумент у тебя один: «мешал». Мешал Сбоеву — значит, Сбоев. Мешал Лизе — значит, Лиза. А чем мешал? Ворчал? Мало ли кто ворчит. Стал бы бегать по инстанциям — а там бы ему вежливо: «Предложите ваш вариант. Не вообще, а здесь и сейчас».

— А у него был вариант, — тихо сказал Андрей. — Вот в чём штука. Он не просто ворчал. Два года переписывался с кем-то в Москве, в Главном ботаническом. Искал место. В тетради схемы — я мельком видел, когда он болел. Рисовал, как парк вписать, чтобы корни не трогать. Говорил: «Если им так нужен парк, пусть будет. Но не на костях».

Катя помолчала.

— Всё равно убили бы — глупость. Слишком громко.

— Может, и не убийство, — согласился Андрей. — Но что-то было. И я хочу понять что. — Он вдруг усмехнулся. — Знаешь, на что это похоже? На Гулливера. Помнишь диафильм? Летающий остров, Лапута. Учёные в халатах и колпаках, телескопы. А внизу — Бальнибарби, платит дань: не заплатишь — закроют солнце. Я так и вижу Колосова там — пиджак, жилет, часы на цепочке: «А почему бы не перекрыть солнце этой стране? Страна слишком последовательно шла против Лапуты». Лапутяне ведь не воюют. Они перекрывают свет. Бьют по условиям жизни, оставаясь в рамках процедуры. Колосову не надо рубить сад — довольно бумаги об «оптимизации». Парк не сжигают. Парк «переводят». Летающий остров не отменяет жизнь — он заслоняет ей солнце.

— Ты сейчас защищаешь Сбоева со товарищи, — прищурился он, — или просто споришь, потому что так удобнее?

— Просто ты строишь версию из воздуха. — Катя собрала крошки на край блюдца. — Ладно. Расскажи мне про Сосновского подробнее. Что за институт, кто ему подписывает бумаги, зачем он ходил к дяде.

— Сегодня уже не успею. Завтра поеду в институт.

Официант возник рядом бесшумно:

— Ещё кофе?

— Нет, — ответила за двоих Катя и потянулась за сумкой.

Андрей оставил на столе купюру, придавил чашкой и поднялся. Из открытой двери тянуло тёплым, нагретым за день воздухом. У выхода Катя обернулась — их стол уже занимали другие, а пирожное осталось нетронутым.

* * *

Стукнула дверь — Катя вышла из душа. В жёлтом махровом халате и тапочках на босу ногу она нисколько не напоминала автора формул, о которых писал Римский клуб.

— Для тебя! — улыбнулась она.

— Для меня… — глухо повторил Андрей. — Только я сегодня ночью буду не на высоте.

— Я не маньячка, — тихо ответила Катя. — Понимаю, что после дяди тебе не до скачек.

Он потянулся к ней — и остановился, будто рука опередила голову.

— Давай посидим просто? — предложила она.

Катя села в кресло, поджав ноги; халат распахнулся на коленях — не вызывающе, по-домашнему. Андрей опустился на диван напротив. Стало тихо так, что слышно было, как в ванной капает вода.

— Андрюш, — Катя помолчала, — ты всё думаешь, что «взойдёт» — это что-то большое. Парк, институт, книга. А дядя твой что оставил? Тетрадь с семенами. Калитку, которую всегда запирал. — Она улыбнулась одними губами. — Ты его помнишь — вот и взошло.

Андрей долго молчал. Капля стукнула ещё раз.

— Он не про парк спрашивал. Про то, что я оставлю. Как будто знал, что отвечать придётся не словами.

— Вот и ответишь, — Катя потянулась к его чашке, оставшейся на столе с утра, — когда разберёшься с его планшетом.

— Ты думаешь, его не сломали и не выбросили?

— Тот, кто вошёл в ту калитку, брал не сувенир. Ему нужно было то, что внутри.

Андрей подошёл к окну. За стеклом чёрной стеной стояли кипарисы, а далеко за ними тускло светились огни южного города.

— Катюш… А куда бы ты мечтала съездить отдохнуть?

— На Тувалу, — не задумываясь ответила она. — Девять атоллов, и все тонут. Лет через пятьдесят ехать будет некуда. — В её глазах появился блеск. — Так что сейчас или никогда.

Перед глазами встал образ: белый песок, тёплый, с мелкими осколками ракушек, что впиваются в босую пятку; вода двух цветов — у берега прозрачная, за рифом густо-синяя; и тихо так, что слышно, как дышит океан. В этой мечте не было ни парка, ни института, ни тетради с семенами. Только песок, вода и человек рядом.

— Ты чего улыбаешься? — Катя подняла голову от блокнота, который зачем-то принесла на диван. — Я про Тувалу, а ты, судя по лицу, уже на месте.

— Представил, — признался Андрей. — Только не Тувалу. Что-то своё. — Он сел рядом. — Катюш, а поехали. Не сейчас. Потом, когда всё это… — он махнул в сторону окна, — разберётся. Найдём остров, где песок тёплый, вода прозрачная и никто не звонит в двенадцатом часу ночи.

— Так, — Катя прищурилась. — Ты только что, если я правильно поняла, предложил мне отпуск на необитаемом острове. — Она стала серьёзной. — Ты, часом, не сентиментальничаешь?

— Может, и сентиментальничаю, — согласился Андрей. — Но я бы поехал.

Катя помолчала, глядя на него с тем самым выражением, которое раньше казалось насмешкой, а теперь было слишком внимательным, слишком настоящим. Она тихо насвистывала какую-то мелодию.

— Что это за песня? — вскинул он брови.

— Это… — Катя чуть замолчала. — «Малиновка». Мама пела её мне в детстве, но я все слова не помню. «Прошу тебя, в час розовый, пропой тихонько мне…»

— Никогда её не слышал… — покачал головой Андрей.

— Ну вот… значит, тебе просто не пели её в детстве… — мягко улыбнулась Катя.

— Значит, мама тебя всё же очень любила?

— Сначала любила. А потом разлюбила. — На губах Катерины мелькнула горькая улыбка. — Ну так бывает.

У Андрея похолодело во рту. Любила, а потом разлюбила… Как такое возможно? Он хотел что-то сказать, но посмотрел на её лицо и понял: она не ждёт ответа. Она сказала это просто вслух — как говорят с тем, кто рядом.

— А пока расскажи лучше ещё что-нибудь о Колосове, — сказал он.

— А! Понравилось? — сверкнула глазами Катерина.

— Не знаю… успокаивает… — прищурился Андрей.

— Тогда слушай. — Она подалась вперёд. — А ещё он раскрыл мне глаза на Чернобыль.

— Чего?

Он вспомнил дядины слова: Колосов — старый технократ, после Чернобыля — за атомные станции, противников звал луддитами.

— Утром двадцать седьмого апреля, когда в Политбюро узнали об аварии, учёные были… на дачах! — Катя подалась вперёд. — Срочно поймали Легасова. Примчался в Припять и поднял истерику на весь Союз: отселять, с вертолётов бором и доломитом тушить, шахту подрывать… Щербина в физике не соображал, но принял.

Андрей хмыкнул.

— Истерика. Человек, который первым закричал «надо что-то делать», — паникёр.

— Именно, — серьёзно сказала Катя. — Взрыв был паровым с ядерным выбросом, но не ядерный. Даже труба устояла. И три блока работали в штатном режиме. Смекаешь?

Андрей смотрел на неё, и внутри поднималось глухое раздражение — с Катей спорить было всё равно что с человеком, который уже прочитал все книги и знает, чем кончится разговор.

— Смекаю. Паники было больше, чем аварии. Только люди по счётчикам это понимали. И по волосам.

— Естественно. Но Легасов начал тушить неправильно. Физики во главе с Велиховым кричали: что же он творит? Засыпая реактор, он создал тепловую подушку. К Дню Победы едва не получили второй взрыв. А потом, в Вене, он обвинил во всём конструкторов — Доллежаля. Будто кнопку нажимал не человек, а реактор.

— Конструкторов… — Андрей усмехнулся. — Легко. Их нет в зале. Они в Москве, за спинами. В Вене не отчитаешься перед теми, кто остался в Припяти.

Катя, сбросив тапочки, прошлась по комнате.

— До кнопки дойдём, — сказала она не ему, а будто самой себе. — Колосов говорит: власть секретила, что учёные оказались некомпетентны. Они с юности руководили — отделами, секторами, комсомолом… А как до науки дошло…

— Тогда что ты хочешь сказать? — Андрей уже не скрывал раздражения. — Что всё было не так страшно? Зря паниковали, зря вывозили, зря тушили?

Катя остановилась посреди комнаты. В жёлтом халате, босая, с влажными волосами, она была похожа не на генетика, а на человека, который готовится сказать то, о чём потом пожалеет.

— Я хочу сказать, что страх — плохой советчик. Реактор разрушен, но три блока стоят. Труба цела. Питание есть, вода есть, персонал на месте. Люди гибли не от того, что блоки рванули. А от того, что пошли туда, где ещё горячо. Можно было подождать. Посчитать. А вместо этого — вертолёты, солдаты, бетон. Всё сразу, всё наспех.

— Ждать, пока под боком фон, — глухо сказал Андрей. — Сидеть и считать, пока люди получают дозу.

— А ты думаешь, Легасов их спас? — Катя села на подлокотник рядом. — Он засыпал реактор тоннами и создал ту самую подушку, о которой кричали физики. К майским праздникам, Андрюш. Если бы тогда рвануло второй раз — никто бы не вспомнил, что Легасов «истерил и спасал». Все бы вспомнили, что он приказал сыпать.

Андрей молчал. Он с ужасом подумал про Мезозойский парк: атом вышел из-под контроля, академики, как школьники, мечутся вокруг своего творения. А если выйдет из-под контроля её биогенетический цикл, её формулы, возродившие динозавров, — кто будет метаться тогда?

— Ты чего? — Катя посмотрела на него. — Ты не со мной.

Она рассуждала о чужой катастрофе так спокойно, будто разбирала задачку: вот здесь ошибка, вот здесь поторопились, вот здесь страх оказался сильнее разума. О людях, которые тушили и вывозили, — с лёгким скепсисом, как о студентах, не сдавших зачёт. И это было то же, с чем она подходила к собственному делу.

— Знаешь, что меня в этом царапает? — сказал Андрей, глядя мимо неё. — Ты всё возвращаешься к одному: страх помешал думать. Мол, сядь, посчитай. А страх — не всегда помеха. Иногда это единственное, что заставляет посмотреть правде в глаза. Легасов боялся, что рванёт второй раз, что топливо уйдёт в землю. И этот страх был честнее спокойствия тех, кто на дачах сидел. Их спокойствие — не от ума. От того, что человека не было рядом с проблемой. А кто рядом — не может быть спокойным. И не должен.

Капля снова застучала — размеренно, как метроном.

— И ещё, — Андрей поднял глаза. — А если бы завтра в твоём парке пошло не так — по-настоящему не так, — ты бы ждала, пока эксперты всё посчитают? Или закричала бы: останавливайте всё? — Он не дал ответить. — Вот это и есть Легасов. Он закричал не для того, чтобы позорить страну. А потому, что боялся: пока будут молчать, кто-то не успеет отойти.

Катя подняла на него глаза — и в них уже не было снисходительной уверенности. Было что-то другое. Сомнение? Или узнавание?

— Ну а теперь самое интересное, — хмыкнула она. — Саркофаг построили. В начале ноября военные проникли под него. И доложили: никакого разлива топлива нет и не было. На полу — мешки с песком. То есть Легасов угробил людей зря. В начале декабря его вывели в Политбюро, и там ему прямо: «За напрасную панику и загубленных людей кто отвечать будет? За вселенский позор страны? Пушкин?»

Она откинулась на спинку дивана — с удовлетворением человека, который только что поставил последнюю фигуру в партии.

Андрей не ответил. Он смотрел на неё — жёлтый халат, влажные волосы, блокнот на коленях — и вдруг с холодком под ложечкой понял то, чего раньше не позволял себе додумать. Катя говорила о Легасове так, будто сама стояла бы рядом с теми, кто пришёл к нему с «Пушкиным». Не от жестокости. А потому, что верила: мир устроен как задача. Кто кричит — паникёр. Кто ждёт и считает — прав. Так учил её Колосов. Гениальная — и послушная.

А гений её — ничей. Живёт в формулах, в «Геномных сонатах», в генетических векторах; уже возродил то, чего не было на земле шестьдесят пять миллионов лет. И распоряжается им пока один человек в махровом халате, всерьёз считающий, что страх — плохой советчик, а вертолёты — «истерика». Умная до ужаса и наивная до ужаса.

А если не удержится? Если её монстр выйдет из-под контроля, как тот реактор? Кто будет метаться — Колосов, который и после Чернобыля стоял за новые станции? Академики, как школьники? Она сама?

Он прошёлся до окна и обратно — и заговорил, глядя мимо неё, будто проверял мысль на прочность.

— Ладно. Допустим. Только ты помнишь, чем кончается «Гулливер и летающий остров»?

Катя прищурилась.

— При чём тут…

— Ты сама сказала: Лапута прилетает и в Лаггнегг. Учёные с неба — злодеи для всех. Удобный урок, правда? Вложили в детстве, раньше, чем Колосов. — Он помолчал. — Только кончается диафильм не тем, что надо сидеть тихо. Кончается тем, что нашёлся один, кто взял чужой приём — линдалинский — и применил. И старики выжили не потому, что были умнее. А потому, что кто-то за них вступился, пока остальные считали.

Он повернулся к ней.

— Вот тебе и весь Легасов. Он не страну позорил. Он сделал то же, что Гулливер: не стал ждать, пока Лапута сама улетит. Крикнул. Может, зря — ты говоришь, топлива не было. А если бы было? Тогда тот, кто промолчал, и есть тот, кто «загубил людей». Ты выбираешь, кого судить за ошибку. А я — за то, что не промолчали.

Катя не отвела взгляда. И вдруг усмехнулась — коротко, почти беззлобно, но с той въедливой уверенностью, к которой Андрей уже привык.

— Красиво. — Она села ровнее, подобрала под себя ногу. — Только Гулливер-то приём применил правильный. Линдалинцы его сто лет отрабатывали, и он знал, за что берётся. А Легасов, по-твоему, какой приём применил? Засыпал реактор с вертолётов — и создал тепловую подушку, о которой кричали физики. Взял чужой опыт и перепутал. Вот тебе вся разница между Гулливером и паникёром: один знал, что делает. Другой кричал, потому что не знал. — Она чуть подалась вперёд. — Крик — не заслуга, Андрюш. Крик — это когда нечего сказать по существу.

И тут же вспомнилось другое — Кайли в кафе. Про то, что когда-то американские физики передавали советским важные данные: не из выгоды, а потому что наука не признаёт границ. Пусть посмотрят со стороны. Пусть проверят.

Не потому, что Катя была неправа. А потому, что была права — слишком гладко, слишком уверенно, как человек, который заранее знает ответ. И ему захотелось услышать ещё один — не от неё и не от Колосова.

Формулы он трогать не собирался. А вот про «Энерго-техно-плюс» и его президента Елизавету Иванову — об этом говорить вслух было кому-то нужно. Не Колосову, который всё оправдает, и не Кате, которая всё объяснит. А человеку со стороны. Он и не заметил, как примеряет к себе чужую роль — того, кто крикнул первым.

Андрей встал и подошёл к окну. За стеклом кипарисы стояли чёрной стеной. Где-то там, в номере с видом на море, лежала визитка с телефоном Кайли. Он её ещё не выбросил.

Капля в ванной стукнула — и затихла.

Андрей достал телефон. Экран высветил в темноте его лицо. Он нашёл номер, набрал одно слово и, не давая себе передумать, нажал «отправить».

«Да».