Испытание (гет)

— Я могу, — Марта пошла вслед за дядей Володей к окну, остановилась совсем рядом с ним, взяла под руку. — Я точно знаю, что получилось бы.

Сальников смотрел в ночь и молчал, и в этом молчании отчётливо ощущались усталость и горечь.

— Если это и ошибка, Мартуся, то не только Риммина, — сказал он через несколько долгих минут. — Я тоже... поучаствовал. Так что спасибо, конечно, что хочешь утешить или обнадёжить, но того, что сказано, сделано и прожито, не отменишь. Не получится.

— Это мёртвых оживить не получится, — воскликнула она с жаром, — но вы-то с Риммочкой живы! И пока живы, можете ещё многое исправить...

Он тут же обернулся к ней, заглянул в глаза, проговорил сочувственно:

— Зря я тебя разбередил, прости. Иди спать, тебе и так досталось сегодня.

— Да не во мне дело, дядя Володя! Со мной всё уже хорошо, вы же нас с Яшкой спасли, помогли в который раз, почему же себе не хотите помочь?!

Он неопределённо качнул головой, решительно отвёл Мартусю к столу, водворил на табуретку, а сам сел напротив, пододвинув чашку с отваром к ней поближе. Но Мартуся на чашку и не взглянула, она смотрела только на своего визави.

— Расскажите мне! — попросила она.

— Да что?

— Что вы сделали? В чём ошиблись? Почему молчите столько лет?

— У нас сегодня ночь откровений? — протянул Сальников не без иронии. — Мы с тобой давно свои люди, так что вроде бы можно и рассказать. Только зачем?

— Я хочу понять... и помочь.

— Про то, что я в Крыму в семьдесят восьмом за Риммой ухаживал, а она мне дала от ворот поворот, ты знала?

— Догадывалась.

— Она это тогда очень красиво сделала, ничуть не обидно, даже наоборот. До сих пор помню, что говорила и как⁽¹⁾. И всё всерьёз, без всякого кокетства, но, уезжая из Крыма, я вовсе не был уверен, что не стану искать с ней встречи в Ленинграде. Зацепила она меня очень. Но искать ничего, как ты помнишь, не понадобилось, потому что в августе убили вашу соседку-певицу и мы со Штольманом взяли это дело в разработку.

Сначала я, несмотря на обстоятельства, был просто страшно рад вас с ней видеть, но потом... Со мной Римма общалась вроде бы вполне дружественно, но при этом очень аккуратно держала дистанцию, зато с Яковом начала стремительно сближаться. Очень скоро я понял, что они уже взаимодействуют и помимо меня, секреты у них от меня появились.

— Так это же, наверное, из-за дара! — влезла Мартуся.

— Даже наверняка из-за дара, но это я теперь понимаю, а тогда мне никто и ничего про дар рассказать не соизволил. Так что я смотрел на их быстро теплеющие отношения, смотрел и в какой-то момент пришёл к выводу, что Римма всерьёз Яковом увлеклась. Ну, понять можно, Штольман и сейчас может произвести неизгладимое впечатление почти на любую женщину, а в те времена и подавно. Про Якова я, к чести своей, ничего подобного не думал, потому что знал, что у них с Августой раз и навсегда, но то, что он то ли не замечает Римминого особого отношения, то ли делает вид, что не замечает, мне очень не понравилось. И решил я... влезть не в своё дело и с ними обоими поговорить.

— О-ох...

— Да, вот так. Ревность, Мартуся, ещё никого умнее не сделала. Разговоры эти, как ты можешь себе представить, не задались. С Риммой я вообще от неловкости едва что-то связное смог выдать, а потом от её "спасибо за заботу" чуть сквозь землю не провалился. Ну, и отношения с ней испортил, холодом обдала только так. Штольман тоже посмотрел на меня, прямо скажем, неласково, ответил, что это совсем не то, что я подумал, и решительно перевёл разговор на рабочие вопросы. А несколько дней спустя мы нашли убийцу, и для меня всё надолго закончилось. Осадок от той истории остался горький...

Следующий год вообще у меня выдался таким, что было не до романов. Сначала в январе я поймал пулю в плечо, месяц на больничном провёл, а летом в Карелии в такую переделку попал, что отстранили от работы на неопределённое время — до окончания лечения. Маша меня в Севастополь забрала — морским воздухом дышать и восстанавливаться. Когда чуть попустило, стал ребятам помогать из УВД Севастопольского горисполкома. Пришёлся ко двору, уговаривали совсем у них остаться после выздоровления. Не знаю, может, и остался бы, но... пришло известие о гибели Платона. В тот же день мы с Машей вылетели в Ленинград.

Последние фразы он произнёс совсем медленно. Мартуся понимала, что он не хочет и не будет говорить в подробностях о тех скорбных днях. Речь сейчас шла о другом.

— Вас с Риммой я до похорон почти не видел, Якову помогал, а Маша неотлучно с Августой была. Тогда только и узнал от Якова о твоей беременности. При других обстоятельствах рассердился бы на него за то, что "такие вещи по телефону не обсуждают", но тогда не до того было. Только через день после похорон, когда ты уже родила до срока и попала с Яшкой в больницу, я решился зайти к вам домой, поговорить с Риммой, спросить, какая помощь нужна. А она, только увидев меня в дверях, вдруг расплакалась, да горько так! Я и испугаться успел, и бог весть что подумать, прежде чем дошло, что ей просто больше не с кем, что остальных уже ей приходится утешать и поддерживать. Долго мы с ней в тот день просидели, тогда она мне и про дар рассказала.

В Севастополь я больше не вернулся, Маша одна уехала. Прошёл военно-врачебную комиссию, вернулся в управление — на более лёгкую работу, без беготни с пистолетом. Очень непривычно было бумажки перекладывать, но это оказалось даже кстати, потому что Якову была нужна помощь с так и не пришедшей в себя Августой. Вам я тоже старался помочь, чем мог, хотя Римма и говорила каждый раз, что ничего не нужно и вы справляетесь. Ухаживать за ней мне тогда и в голову не приходило, вообще ничего романтического между нами не осталось, одна лишь надежда продержаться всем вместе и никого больше не потерять. Я с тобой и Яшкой-карапузом тогда больше общался, чем с ней.

Но... не продержались. Улучшения с Августой оказались временными и обманчивыми. Да что говорить, ты всё помнишь. Сама потом у Якова в больнице дневала и ночевала, чередуясь с Риммой. Яков после реанимации странный был, слишком спокойный. Его только одно волновало, чтобы тебя с внуком в квартире прописать, а когда мы эту задачу решили, его вообще стало невозможно на разговоры о личном вывести. В шахматы играл со мной, о работе рассказы слушал, да и только. Чувство было, что всё он уже для себя решил, итоги подвёл и просто ждёт... отплытия. Я не выдержал в конце концов, поделился с Риммой. Она сказала, что и сама это видит и попробует что-нибудь сделать. И у неё получилось, есть женщины, которые могут всё. Но что именно она сделала и как, я тогда не понял и разбираться не стал. Решил, что раз чудо сотворила, отмолила его, выходила, то и пусть... Что угодно пусть. Я тогда уже очень её любил, но к Якову ревновать не мог.

— Да что же это такое! — всплеснула руками Марта. — Какая ещё ревность! Это у них как раз ничего романтического никогда не было. Просто Риммочка, пытаясь спасти Якова Платоновича, завязала на него свой дар.

— Не надо возмущаться, Мартуся, — устало вздохнул Сальников, — я и сказал, что больше не ревновал. Лишним себя чувствовал, это да, вроде третьего колеса от велосипеда, потому что Яков с Риммой стали ощущаться как единое целое. А о том, что это может быть связано с даром, я тогда никак не мог догадаться. Куда мне, если даже они сами далеко не сразу поняли, что именно произошло. Так что я просто чуть в сторону отошёл, чтобы быть в курсе всех ваших дел, но глаза не мозолить.

— Это так неправильно, — сказала убеждённо Мартуся.

— Не знаю... — Он пожал плечами. — Тогда это казалось лучшим решением: не мешать, не нарушать установившегося хрупкого равновесия и делом заняться, тем более что меня тогда после повторной медкомиссии в прежней должности восстановили. Правда, всего на шесть лет, в восемьдесят восьмом радостно на пенсию ушли, как и Якова за год до этого. Под антикоррупционную перестроечную компанию мы с ним не попали, поскольку во взяточничестве замечены не были, но очередной реорганизационной волной и нас накрыло...

Он опять замолчал надолго, так что через пару минут Мартусе пришлось его окликнуть:

— Дядя Володя, а что сейчас?

— Сейчас, по-моему, надо идти спать, — отозвался он, — пока я не стал, как водится, по-старчески клясть перестройку и её последствия.

— Нет, — возразила она нахмурившись, — я не о том и вы не о том. Что у вас с Риммочкой сейчас?

— Ох и упрямая ты... — Сальников покачал головой. — Допрос ведёшь, как профессионал. Только чего добиваешься, не пойму. Сама же видишь, что ничего сейчас нет, они — в Москве, я — здесь. Раз в неделю они звонят мне или я — им. Беседуем по-дружески, за жизнь, и про вас с Яшкой — это главная тема. Когда они здесь, общаемся больше, но так же и о том же. На октябрьские я к ним на недельку съездил, давно звали. Тогда мне Яков про дар и объяснил, примерно теми же словами, что и ты сегодня пыталась, но до меня и без того уже дошло, что отношения у них не те, из-за которых нормальные люди ревнуют. Не сразу, но дошло.

— И что?!

— Да всё то же, с чего мы разговор начали! Поздно уже, жизнь идёт, мы не молодеем, отношения устоялись, всё спокойно — во всяком случае, пока вас с Яшкой в ночи́ на приключения не потянет — вот и хорошо.

Мартусе отчаянно захотелось его стукнуть.

— Кому хорошо? Как так можно? Вы же её любите!

— Люблю, — сказал он просто. — И прекрасно, что люблю, это жить помогает... Всё, отбой, Мартуся, а то многовато откровений для одной ночи.

Марта лежала в кровати, уставившись в потолок. Стоило ей лечь, как откуда ни возьмись явился Штолик и устроился рядом, прямо под рукой. Она знала, что если сдаться, закрыть глаза и заснуть здесь, во сне, то она немедленно проснётся дома, рядом с Платоном. Но сдаваться было ни в коем случае нельзя!

Сегодня она, казалось бы, заполнила огромный пробел, нашла ответы на очень важные вопросы. Но в первый раз от этих ответов ей не стало ничуточки легче. Как вернуться и рассказать об этом близким, как объяснить дядя Володе, что здесь он тот же, но другой? Добрый, светлый, любящий, но... уставший бороться? Фаталист, решивший не только за себя, но и за любимую, как ей будет лучше? У-у-у... Она едва удержалась от того, чтобы завыть вслух.

В коридоре вдруг тихонько звякнул телефон. Это был не привычный звонок и даже не ползвонка. Мартуся было подумала, что показалось, но "звяк" повторился, насторожившийся Штолик соскочил с кровати и протиснулся в чуть приоткрытую дверь. С третьим "звяком" она села, вытирая слёзы.

— Не надо сердиться на благородных решателей, Мартуся, — сказал удивительно приятный, глубокий и тёплый женский голос на другом конце провода. — Это бесполезно. Есть только один способ помешать им молчать, самоустраняться, брать всё на себя из лучших побуждений.

— Какой? — спросила опешившая Марта.

— Действовать самостоятельно. Ехать в Сибирь, бежать на помощь с собакой, ставить чемодан поперёк двери.

— Ч-что за чемодан?

— Неважно. Это ещё одна совершенно замечательная история...

— Какая история? Анна Викторовна, я ничего не понимаю!

— Так я ведь дух, мне положено изъясняться туманно... — рассмеялась собеседница и тут же продолжила совершенно серьёзно: — Мартуся, я хотела сказать, что, к счастью, этой ночью откровенничали не только в Ленинграде, но и в Москве.

— Ой, мамочки! — Мартуся даже дыхание затаила. — А как мне узнать, о чём?

— Теперь тебе уже достаточно просто захотеть...

Голос в трубке замолчал, но не раздалось ни коротких, ни длинных гудков. В возникшей тишине Марта опустила трубку на рычаг и задумалась. Значит, просто захотеть? Но как? Долгое время она вообще не могла предвидеть, в какой эпизод из морока её забросит. В последние дни, осмелев, отчётливо представляла себе одну из многократно виденных сцен, шагала вперёд, как в воду с обрыва, и оказывалась... там. Но московскую квартиру Риммочки и Якова Платоновича ей никогда не показывали. А разве дело в месте? Нет, не может быть. Она сосредоточилась, вспоминая, как напряжённо и высоко звучал обеспокоенный голос Риммочки два часа назад. Или меньше? Да это не важно!

— ...Володя, спасибо. Огромное. Я не знаю, что ещё сказать.

— Да будет тебе, Римм, ничего я такого не сделал. Подобрал двух пассажиров и проехал с ветерком километр — службишка, не служба. Иди отдыхай, ты очень устало звучишь. Спокойной ночи...

Володя сам закончил разговор, пришлось повесить трубку. Она прислонилась к стене, прикрыла глаза. Так бы и отключилась, наверное, но рядом раздались знакомые шаги, а потом рука Якова легла на плечо. Сразу стало легче, она глубоко вздохнула.

— Я правильно понял, что всё в порядке?

— Да. Володя успел вовремя. Не знаю, что бы мы без него делали.

— И я не знаю. Без него уравнение не имело бы решения... Пойдём, тебе надо немного поесть.

Она поднялась, не споря, и опёрлась на подставленный локоть. Как всегда, любое прикосновение дарило облегчение и возвращало силы.

В кухне она молча наблюдала, как Яков ставит чайник и достаёт из холодильника коробку шоколадных конфет.

— Я завтра полечу в Ленинград первым же рейсом, на который смогу взять билет, — сказала Римма, едва он сел напротив. — Попробую ещё раз поговорить с Мартусей...

— Ты же знаешь, что это бесполезно, — покачал головой Яков. — Ты честно пыталась спасти её от воспоминаний, но Мартуся, как моя или твоя мать, из породы женщин, которые ждут даже тех, кто не может вернуться.

— Мартуся хочет, чтобы вернулись мы. В мой последний приезд она очень настойчиво меня уговаривала.

— И что ты решила?

— Я не могу решать сама.

— Так давай решим вместе. Я доработаю этот учебный год, ты продашь свой салон. Тем более, предложения тебе уже поступали.

— Ты не сможешь без работы.

— Римма, мне семьдесят. У меня есть невестка и внук, которых я очень люблю. Есть лучший друг, с которым можно ходить на рыбалку. Так что я могу... хотя бы попробовать. А если не получится, то у меня есть ты и твой дар, который не даст нам всем покоя, пока живы.

— Вот так просто?

— Я не думаю, что это будет просто. Но наверняка проще и правильней, чем сейчас.

Римма побарабанила пальцами по столу, потом отпила чаю из чашки. Яков смотрел вопросительно, будто чего-то ждал.

— Я всё равно полечу завтра.

— Конечно. Но всё-таки предупреди его.

— Зачем? И кого? — спросила она.

— Если хочешь изобразить недоумение, Риммуль, то порядок вопросов неправильный.

Она невольно улыбнулась.

— Чем и когда я себя выдала?

— Даже если бы я ничего не замечал раньше, то осенью, когда Володя был здесь, вы оба в любом случае выдали бы себя с головой. Я давно такого не видел, прямо как в кино. Да и сегодня, пока ты говорила с ним по телефону, у тебя было очень особенное выражение лица.

— Яков, я ни в чём не уверена.

— Разве?

— Я вредная, строптивая и... люблю командовать.

— Ты сильная женщина с характером, и именно такой он любит тебя и ждёт.

— Тогда зачем мне его предупреждать?

— Потому что в предвкушении есть особенная радость. А кроме того, на всякий случай, чтобы у него было время при необходимости сделать в квартире уборку.

— Яков, это...

— Правда жизни. Извини.

1) Вот что Римма "отшила" Володю в повести "Те же и Платон: Крым":

— ... И всё-таки я хотела бы объяснить хоть что-то.

— Зачем?

— Не знаю. Как сказал бы Платон: так будет правильно... Володя, мне с вами эти дни было интересно и тепло, а я ведь не девочка и знаю, что это очень дорогого стоит. Вы умны, деятельно добры, очень обаятельны. Вас безусловно есть за что уважать. С вами я... много чего могла бы себе представить.

Брови капитана Сальникова неудержимо ползли вверх, а в глазах плескалось эдакое весёлое изумление. Ещё бы, она ведь ему тут оду пела. С серенадой.

— Гхм, — прокашлялся капитан. — Римма, вы давайте, переходите уже к "но", а то ведь неправильно пойму.

— А "но" — оно с вами никак не связано, — грустно улыбнулась она. — Просто в моей жизни сейчас такой период, что мне не до романов. Я не только вам не могу объяснить, что происходит, я сама этого не понимаю.

— Но Платону же объяснили как-то?

— Нет, — возразила она почти резко и тут же опять смягчила тон: — Он сам понял. Почти всё.

— Ну, может быть, тогда...

— Нет. Я не буду просить вас дать мне время разобраться или что-то в этом роде, просто потому что не представляю, сколько это может продлиться и вообще, чем всё это закончится. Ждать в приёмной — вы точно этого не заслуживаете...