Испытание Воина (гет)

С первыми лучами солнца, когда иней еще покрывал траву серебристой коркой, роханская колонна двинулась из Эдораса. Холодные лучи освещали равнины, расстилавшиеся перед ними, но вид их не приносил облегчения. Путь предстоял долгий и тяжёлый. Мужчины верхом прикрывали колонну со всех сторон, старики и дети, кутаясь в тёплые меха, ехали на телегах, нагруженных нехитрыми пожитками. Молодые женщины, с покрасневшими от холода щеками, вели лошадей за уздцы, запряженных в тяжелые телеги с припасами, их лица выражали усталую решимость. Плакать сейчас было нельзя: не время, не место.

Им нужно было пройти равнины, миновать несколько селений, где к ним могли присоединиться те, кто ещё оставался в окрестностях. Путь до Хельмовой Пади занимал два дня, если не делать долгих привалов, но с такой компанией о роскоши отдыха нечего было и мечтать. Страх гнал их вперёд: война была ближе, чем когда-либо.

Эодред оседлала свою лошадь — тёмно-гнедую кобылу с густой зимней шерстью и гривой, чёрной, как ночь, и яркими огненно-карими глазами. Звали её Майдис, что в переводе с древнего языка означало «дух огня». Она постучала по шее лошади, и та недовольно фыркнула, выпуская облачко пара, будто упрекая хозяйку.

— Ну, прекрати злиться, дурашка, не могла я тебя взять с собой в Морию, — сказала Эодред, глядя на неё с лёгкой улыбкой. Похоже, лошадь до сих пор не простила хозяйку за то, что та оставила её у врат Мории. Плечи и руки Эодред теперь были в синяках — один оставил Брего, конь брата, когда накануне она хотела отвязать его. Он слишком сильно переживал смерть хозяина. А остальные пять были делом «зубов» Майдис. Та фыркала и брыкалась, даже несмотря на лакомства, которые принесла ей Эодред. Она даже начала думать, что придётся ехать в Хельмову Падь на другой лошади, потому что Майдис упорно не позволяла себя седлать, лишь лягалась и кусала.

Майдис в принципе была ревнива и своенравна, как и многие роханские лошади. Эовин рассказывала, что в отсутствие хозяйки она вела себя просто невыносимо: стоило кому-то прийти за своим конём, как Майдис норовила укусить и владельца, и лошадь. А однажды, дождавшись что всадник подойдет к соседнему к ней загону, демонстративно повернулась хвостом к калитке и наложила кучу, как бы заявляя, что ей наплевать на всех. Такая привязанность и ревность были нормой для роханских коней: если они любили хозяина, то безраздельно, а если ревновали — то делали это громко и открыто.

Эодред поравнялась с Эовин, чей белоснежный жеребец с золотистой гривой выделялся на фоне других. Его звали Селемар, и, как говорили в Эдорасе, этот конь был почти столь же красив, как его хозяйка.

— Майдис, ну не надо, — устало произнесла Эодред, когда её кобыла, получив свободу движения, игриво боднула Селемара. Эовин улыбнулась, потянувшись рукой, чтобы погладить дерзкую кобылу.

— Ты и твоя лошадь — одно целое, сестра, — сказала Эовин с теплотой в голосе. Сегодня её настроение было на удивление приподнятым. Её светлые волосы трепал холодный ветер, а в глазах горел огонёк, который редко можно было увидеть в последнее время.

— Думаешь, это хорошо? — усмехнулась Эодред. — Говорят, что с такими как я и Майдис, беда одна.

Эовин рассмеялась, но ничего не ответила. Казалось, утро принесло ей странное облегчение, которое она не могла или не хотела объяснить. Её смех разлился в воздухе, будто отголосок солнечного света в этот тревожный день.

Эодред чуть сильнее натянула поводья, чтобы Майдис прекратила свои шалости. Кобыла недовольно фыркнула и потрясла гривой, но подчинилась, её широкие копыта мягко ступали по промёрзшей с ночи земле, будто отмеряя каждый шаг с врождённым достоинством.

— Она скучала по тебе, — заметила Эовин, глядя на Майдис. — И я тоже, сестра.

Эодред кивнула, но её взгляд оставался устремлённым вперёд, на раскинувшиеся равнины. Ветер приносил запах морозной травы и едва уловимые нотки дыма от костров, которые остались позади. Впереди был путь, а в сердце — всё ещё кипела буря.

— У тебя странное настроение сегодня, — заметила она, оглядывая сестру. — Улыбаешься, будто мы не бежим, а едем на свадьбу.

Эовин слегка пожала плечами.

— Как и у тебя. Просто я рада, что ты здесь. Слишком долго тебя не было.

Эодред хотела что-то сказать, но остановилась. Слова не приходили. Вместо этого она положила руку на шею Майдис, как будто пыталась найти утешение в тепле её шелковистой шерсти. Казалось, что в этот момент весь мир вокруг замер: только хруст инея под копытами и далёкий крик птиц напоминали, что жизнь всё ещё идёт своим чередом.

Раннее утро окрашивало равнины в золотистые и розовые тона, Эодред ехала рядом с Эовин, обе держались в середине основной колонны. Лошади шли размеренным шагом, и вокруг царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь хрустом подмерзшей мартовской травы под копытами да скрипом повозок.

Мысли Эодред крутились вокруг предстоящего пути, но, глядя на фигуры позади, она невольно задумалась: стоило ли попрощаться с Боромиром сейчас? Да и стоило ли вообще? Он ехал чуть позади в компании мужчин, окружённый оруженосцами и воинами. Её взгляд на мгновение задержался на его поясе, где был закреплён подаренный ею меч — впрочем, иначе и быть не могло, ведь воину нужно оружие.

Совсем скоро они достигнут развилки, где дороги расходились: одна на юг, к Гондору, другая вела на запад, к Хельмовой Пади. Но что-то удерживало её от того, чтобы подъехать к нему, как будто её присутствие было сейчас нежеланным.

Развилка приблизилась быстрее, чем она ожидала. Она обернулась, и взгляд её скользнул по лицам Арагорна, Леголаса и Гимли. Все трое сохраняли странное спокойствие, будто и не стояли на пороге расставания. Но всё же больше удивил её сам Боромир. Вместо ожидаемой грусти или сожаления о расставании с братством, он был полностью поглощён горячим спором с Эомером. Их голоса, наполненные эмоциями совсем другого рода, доносились даже до передних рядов.

Она наблюдала, как они, увлечённые своим спором, пересекли развилку. Путь на юг остался за спиной, и Боромир, словно ничего не заметив, продолжал следовать вместе с караваном. Эодред нахмурилась и отвернулась, махнув головой. «Если его выбор таков, то пусть будет», — подумала она, стараясь подавить странное чувство облегчения, которое накатывало волной.

— Ты слишком долго смотришь на гондорца, — раздался насмешливый голос Эовин.

Эодред резко повернулась к сестре и усмехнулась.

— Ой ли, Эовин? Мне сказать вслух, на кого ты слишком долго смотришь?

Щёки Эовин тут же залились краской, и она отвернулась, словно пытаясь скрыть смущение.

— Я не…

— Брось, сестра, — перебила Эодред, её голос был мягким, но в нём сквозила насмешка. — Если он причина твоего приподнятого настроения, то смотри на здоровье. Но…

Эодред замолчала, не зная, как сказать то, что вертелось у неё на языке. Она прекрасно знала, что у Арагорна была возлюбленная, и хоть сам он говорил, что она покинула Средиземье, его сердце, как чувствовала Эодред, навсегда останется с ней. Сказать это прямо сейчас казалось жестоким.

— Просто будь осторожна, — закончила она тихо, её взгляд устремился вдаль.

Эовин нахмурилась, но не стала задавать вопросов. Обе молчали, пока колонна роханцев продолжала своё неспешное движение вперёд, оставляя за спиной развилку и всё, что могло быть связано с ней.

Иногда сестра бросала украдкой взгляд на Арагорна, который, казалось, полностью сосредоточился на наблюдении за обстановкой. Его осанка, спокойная и уверенная, притягивала взгляды не только Эовин, но и других воинов, которые явно видели в нём лидера.

— Ты уверена, что не хочешь поехать с дядей? — неожиданно спросила Эовин, нарушая тишину. Её голос звучал тихо, почти робко.

Эодред посмотрела на неё, подняв бровь.

— И что, оставить тебя одну развлекать наследника Исильдура? Нет уж, спасибо.

— Это не то, что я имела в виду, — поспешно возразила Эовин, слегка покраснев. — Просто… если ты останешься здесь, то… это будет ещё больнее. Ты должна подумать о себе.

— Я уже подумала, — отрезала Эодред. Её голос звучал жёстче, чем она хотела. — Моё место здесь.

Эовин хотела что-то сказать, но передумала. Её взгляд вновь вернулся к Боромиру, который всё ещё спорил с Эомером, явно пытаясь доказать свою точку зрения. Эодред заметила это и слегка усмехнулась.

— Может, он и прав, — вдруг сказала она, кивнув в сторону спорящих. — Без него будет уже тяжелее.

— Тяжелее? Ты же сама привязалась к нему больше, чем хочешь признать, — парировала Эовин с неожиданной смелостью.

Эодред посмотрела на сестру, её глаза сверкнули, но вместо возражения она лишь пожала плечами.

— Ну вообще я имела ввиду его опыт в защите осаждаемых городов. Но это не важно. Сейчас или позже. Он всё равно вернётся в Гондор, а я останусь здесь.

Они снова замолчали, и в этот момент караван замедлил ход. Боромир и Эомер, наконец, прекратили спор, хотя по их выражениям было ясно, что каждый остался при своём мнении.

Караван роханцев остановился у небольшой речушки, извивавшейся через равнину. Люди спешили, чтобы передохнуть, напоить лошадей и немного набраться сил перед долгим путём. Эодред, спешившись, направилась к воде. Она приникла к прохладной струе, пытаясь умыться, но вода не могла смыть тяжесть утраты, что камнем лежала на сердце. Смерть брата всё ещё терзала душу острыми когтями, а мысли о грядущей битве лишь усиливали внутреннюю дрожь. И всё же она держала спину прямо, стараясь не выдать своих чувств — этот привычный жест самообладания был последним, что удерживало её от того, чтобы рассыпаться на части.

Майдис осталась позади, неохотно оторвавшись от травы. Через мгновение кобыла всё же подошла, словно чувствуя смятение хозяйки, и с тихим фырканьем потянула за собой её платье. Эодред, взглянув на свою верную спутницу, почувствовала, как напускная уверенность начинает давать трещины.

— Спасибо, что больше не кусаешь, — пробормотала она, улыбнувшись с горечью, — но знаешь, я всё же хочу умыться. Можно?

Майдис не собиралась сдаваться. Лошадь настойчиво продолжала тянуть ткань подола. Эодред, чувствуя, как раздражение накапливается, всё же попыталась вразумить её.

— Послушай, я больше не уйду, даже если ты отпустишь, все равно тебя не брошу, — сказала она, решительно. Но Майдис фыркнула и дернула ещё раз, напоминая своей поведением, кто тут в доме главнее.

Эодред, вздохнув, подняла руку, а её терпение начало иссякать. Это уже было не просто упрямство, а настоящая борьба, и она готова была её выиграть.

— Ну давай, ещё раздень меня, Майдис! Фу! — с раздражением произнесла она, когда лошадь снова задрала её верхнюю юбку.

Но Майдис не унималась. Лишь после того, как Эодред подошла совсем близко, кобыла наконец отпустила ткань, фыркнув в знак того, что всё же согласилась уступить, и улеглась на траву. Эодред покачала головой, оглядывая повреждённую ткань, на которой расползалось пятно от лошадиной слюны.

— Ну что с тобой делать? — произнесла она, почти с улыбкой, потрепав гриву Майдис.

Майдис фыркнула, словно отвечая на её слова, но даже не успела как следует напиться — привал оказался короче, чем ожидалось. Людям дали лишь время напоить лошадей да промочить пересохшие горла, после чего караван тронулся дальше. В этот момент раздался голос Эомера.

— Эодред! Нам пора выдвигаться. И прекрати потакать капризам этой избалованной лошади! — крикнул он, уже седлая своего коня.

— Слышала? Наверное тебе понравилось, пока за тобой мой братец ухаживал? Может, стоит попросить его продолжать? — Эодред ответила с лёгким сарказмом.

Эомер всегда уделял особое внимание лошадям. Но он подходил к ним с строгостью и требовательностью, привык использовать дисциплину, чтобы добиться от животных послушания. И это не нравилось Майдис, которая, наоборот, привыкла к мягкому подходу своей хозяйки.

Майдис, словно услышав насмешку, издала короткое протестующее ржание и, одним плавным движением, встала, потрясая своей густой гривой. Эодред не смогла сдержать усмешку, наблюдая за её демонстративной реакцией.

— Вот видишь, всё гораздо проще, когда мы работаем вместе, — сказала она, слегка потянув поводья.

Эодред на мгновение проверила седло и поправила свою лошадь, когда Боромир, незаметно подойдя, произнёс:

— Это было похоже на битву, а не на общение с лошадью. Но, кажется, ты победила.

— С Майдис победить невозможно, — фыркнула Эодред с нежной усмешкой, встряхнув головой, чтобы убрать непослушные волосы с лица. В её голосе звучала смесь раздражения и гордости. — Она всегда остаётся победительницей, упрямая как все роханские кобылы. Но если найти правильный подход и уговорить её, — она многозначительно посмотрела на Боромира, — можно добиться того, что она сама считает правильным. — Эодред помолчала секунду, затем добавила с лёгким вызовом в голосе: — Кстати о правильном… Развилка осталась давно позади, а ты всё ещё здесь. Неужели настолько нравится спорить с моим младшим братом?

— Спорить с Эомером — всё равно что пытаться переспорить ветер. Он неумолим — ответил Боромир, и Эодред напряглась, заметив, как он нахмурился. Он так стремился к брату, к дому, к народу, но всё же добавил, качая головой: — Провожу вас до Хельмовой Пади. Пусть задержусь на 4 дня в пути, но хоть избавлюсь от мысли о том, что вы идёте через эти равнины таким беззащитным караваном… — он не договорил, но его тон ясно выражал, что он считает этот план безрассудным.

Когда она уже поставила одну ногу в стремя, готовясь подняться в седло, Майдис вдруг рванулась вперёд, почти прижавшись к коню Боромира. Эодред, потеряв равновесие, успела ухватиться за луку седла и, оттолкнувшись свободной ногой от земли, ловко запрыгнула в седло. Его жеребец, с видимым удивлением, встал на месте, фыркнув от неожиданности. Эодред мгновенно потянула поводья, чтобы остановить Майдис, но та, игриво дразня, ещё пару раз толкнула жеребца.

— Майдис! — с раздражением в голосе крикнула Эодред, пытаясь удержать её. — Прости, они с Алдором старые знакомые.

Боромир с удивлением наблюдал за этой сценой, крепче сжимая поводья. Жеребец, привыкший к строгой дисциплине, слегка растерялся от такого фамильярного внимания.

— Надеюсь, он не слишком оскорблён таким… неформальным приветствием? — с усмешкой заметил Боромир.

— О, поверь, ему нравится. Он сам не прочь пошалить, вот только Эомер отбил у наших жеребцов всякое желание это делать. Нет послушания — нет яблок.

Эодред изо всех сил пыталась удержать Майдис на месте, но та ловко уворачивалась от каждого натяжения поводьев, явно наслаждаясь ситуацией. Было сложно понять, кого именно она пыталась раззадорить — статного жеребца, который старался сохранять достоинство военного коня, или свою хозяйку, чьи попытки призвать её к порядку, казалось, только подстёгивали её озорной настрой.

— Так все, нужно эту парочку разлучать. А то она не даст твоему коню сосредоточиться на дороге. Он и так слишком отвлечён, — сказала Эодред, посмеиваясь, заметив, как Алдор, несмотря на всю свою военную выправку, слегка прядал ушами, когда та проходила слишком близко.

— Знаешь, я даже завидую твоей лошади, — произнёс Боромир с улыбкой, взбираясь на коня. — Она точно знает, чего хочет, и не боится этого добиваться.

— Если бы ты был чуть внимательнее, то понял бы, что это касается не только Майдис, — усмехнулась Эодред, отпуская поводья. — Езжай.

Боромир кивнул, не заметив её тонкого намёка, и пришпорил коня, направляя его вперёд колонны. Алдор, как бы невзначай, махнул хвостом, ударив Майдис по морде. Та возмущённо фыркнула, но не успела возразить — жеребец уже горделиво двинулся вперёд, высоко подняв голову. Эодред не могла сдержать улыбку, наблюдая за тем, как статный гондорский воин и его конь пытаются сохранить достоинство после этого маленького столкновения.

— Это было грубо, согласна, подруга, — прошептала она, ослабляя поводья, — Но ты сама как себя вела, а? Ладно, Алдор — он привык. Но что теперь подумает о тебе этот гондорский наследник, после такого представления? Не надейся, что получишь сегодня яблоки.

Майдис фыркнула, но, с некоторым усилием, послушно двинулась вперёд, хотя и продолжала бросать заинтересованные взгляды в сторону удаляющегося Алдора. Эодред лишь покачала головой, не в силах сдержать улыбку от проделок своей своенравной спутницы.

По мере того, как путь продолжался, Эодред всё отчетливее понимала, что её отношения с Майдис стали чем-то большим, чем просто связь наездника и лошади. В этой нескончаемой игре упрямства и нежности, в каждой их маленькой битве за главенство она находила странное утешение. После потери брата боль стала её постоянным спутником, но своенравный характер кобылы, её безусловная преданность и даже шалости каким-то необъяснимым образом помогали притуплять эту боль, заполняя пустоту в сердце теплом живого существа, которое любило её просто так, без условий и ожиданий.

Они остановились на более длительный привал только к ночи первого дня. Усталая от долгого пути и усилий, Эодред наконец спешилась и пошла пешком, давая Майдис передохнуть. Когда объявили, что будет привал, она, опустившись на землю рядом с Эовин, закрыла глаза на мгновение, пытаясь обрести покой.

Скромный лагерь постепенно окутывался уютной вечерней дымкой — языки пламени весело плясали в разведённом костре, распространяя вокруг себя тепло и свет, над котелком поднимался аппетитный пар от готовящегося ужина, а вокруг двигались тени людей, которые, чувствуя приближение ночной прохлады, заботливо укутывались в плащи и одеяла. Тихие разговоры и потрескивание поленьев создавали особую атмосферу спокойствия, пусть и ложного в этих краях. Боромир, верный своим привычкам, держался немного поодаль от основной группы, его внимательный взгляд методично скользил по окрестностям, словно на эти пару часов, он не мог позволить себе ослабить бдительность. И всё же его молчаливое присутствие, несмотря на эту характерную отстранённость, придавало всему лагерю какое-то необъяснимое чувство надёжности и защищённости — будто сама могущественная тень Гондора простиралась над их маленьким временным пристанищем, оберегая от невзгод.

Эовин, сидевшая рядом, внимательно посмотрела на сестру, в её взгляде читалось искреннее любопытство.

— Вы хорошо ладите, — неожиданно произнесла она, продолжая наблюдать за Эодред.

— М? — Эодред вздрогнула от неожиданности, не сразу уловив смысл сказанного.

— Ты и Боромир, — Эовин слегка кивнула головой в сторону молчаливого гондорца.

Эодред издала удивлённый, почти насмешливый звук.

— Шутишь? Ладим, как же. Я более чем уверена, что в последнее время его куда больше занимают мысли о том, сколько мужчин было в жизни моей матери, и, поверь мне, любое число больше единицы вызывает у него явное раздражение и неодобрение. Если не сказать хуже.

Эовин нахмурилась, её обычно мягкий взгляд заметно заострился, став почти пронзительным.

— Ты несправедлива к нему, сестра. Я наблюдала за тем, как он смотрит на тебя — и поверь, он видит в тебе не дочь женщины с сомнительной репутацией, а достойного воина, которому он готов доверить прикрывать свою спину в бою.

Эодред застыла на месте, пытаясь осмыслить услышанное. Её сердце болезненно сжалось, но разум, словно защищаясь, тут же начал подбрасывать противоречивые воспоминания.

— Ты действительно хочешь сказать, что не замечаешь его постоянных сомнений? — произнесла она с неожиданной холодностью в голосе. — Не на меня он смотрит как на воина, а на «Кая». — Она резко оборвала себя, всем своим видом показывая нежелание продолжать этот разговор. — Хотя, возможно, ты права — я действительно не совсем справедлива к нему. Ладно, мне нужно немного пройтись.

— Опять сбегаешь? — спросила Эовин, и в её голосе отчётливо прозвучали нотки беспокойства.

— Просто делаю то, что у меня получается лучше всего, — ответила Эодред с горькой усмешкой, с явным усилием поднимаясь на ноги. Она машинально отряхнула пыль со своей одежды и, слегка пошатываясь от накопившейся за день усталости, медленно направилась прочь от уютного тепла костра, пытаясь скрыть свою внутреннюю тревогу за привычной маской лёгкой иронии.

Майдис, увидев что Эодред уходит, понурив голову, медленно побрела за хозяйкой, усталость после долгого дня пути нависла над ней. Её обычно гордо поднятая шея теперь опустилась, а уши лениво покачивались в такт шагам. Время от времени она тихонько всхрапывала, как бы жалуясь на утомление, но послушно следовала за Эодред, изредка тыкаясь носом в её спину, словно спрашивая, сколько ещё им предстоит идти.

— Майдис… нам ещё день идти, не волнуйся, я далеко не уйду, — тихо сказала Эодред, проведя рукой по гриве лошади. — Отдыхай.

Но та не собиралась оставлять хозяйку. Они остановились у края лагеря, где ещё можно было различить отблески костра, но достаточно далеко, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Прохладный ночной ветер играл с её волосами, принося запахи прошлогодней травы и влажной земли равнин Рохана. Эодред прислонилась к Майдис, находя утешение в молчаливом присутствии верной спутницы.

— Ты вела сегодня отвратительно себя и совершенно не заслужила это, — она стала доставать сушеное яблоко и Майдис забыв об усталости вытянула морду жадно хлопая губами, Эодред оттолкнула ее морду, — Подожди! Ты меня итак всю искусала. Посмотри какая красота

Эодред закатала рукав показывая огромный черный синяк и положив на ладонь сухую дольку протянула лошади выгнув пальцы так чтобы та точно не задела. Но Майдис почему то медлила есть, вместо этого она осторожно коснулась мордой синяка на руке хозяйки, словно извиняясь за свою грубость. Её теплое дыхание щекотало кожу, а в больших карих глазах читалось искреннее раскаяние. Только после этого она аккуратно взяла угощение с ладони Эодред, стараясь быть максимально нежной, однако от ее нежности и нерешительности лишь сильнее заслюнявила ладонь хозяйки.

— Ну конечно теперь тебе жалко, красавица. Говорят, думать нужно раньше чем делать. Но это не про нас с тобой, да?

Майдис, словно в знак согласия, качнула головой, отчего её грива мягко всколыхнулась в лунном свете. Она снова осторожно ткнулась носом в руку Эодред, выпрашивая ещё одно яблоко, и та не смогла устоять перед этим молчаливым извинением. Достав еще одну дольку, она протянула её своей верной спутнице, улыбаясь тому, как деликатно та теперь брала угощение.

— А с Алдором ты что устроила? Ну неужели нельзя было хоть раз оставить его в покое? Тебя итак пересилили в другое стойло из-за того что ты постоянно его задирала.

Майдис тихонько фыркнула, словно говоря, что это Алдор сам виноват в её поведении.

— Ах Алдор твой друг, да?

Лошадь повернула голову к своей хозяйке, и в её глазах читалось что-то похожее на возмущение. Она мотнула головой, словно отрицая само предположение о дружбе с Алдором, но её уши предательски дёрнулись вперёд при упоминании его имени. Эодред тихо рассмеялась, наблюдая за этой почти человеческой реакцией своей своенравной подруги.

— Вот ты дурашка, интересно, это я себе фантазирую или вы действительно способны чувствовать так глубоко, как люди? Может быть, вы понимаете гораздо больше, чем мы думаем, — Эодред помолчала, погрузившись в воспоминания. Её лошадь всегда проявляла особенную привязанность к Брего, величественному жеребцу её брата. Когда они были рядом, Майдис становилась удивительно спокойной и послушной, словно присутствие Брего придавало ей какую-то особую грацию. Теперь же Брего был неизвестно где — его отпустили после трагической гибели хозяина, и эта потеря, казалось, оставила пустоту не только в сердце Эодред, но и в душе её верной лошади.

— Интересно, ты скучаешь по Брего… так же как я по… по Теодреду?.. — она вздохнула и сжала гриву лошади

Майдис, словно понимая тяжесть момента, опустила голову и встала вплотную к своей хозяйке, её тёплое дыхание успокаивающе касалось щеки Эодред. В этот момент тишина между ними казалась священной — два существа, потерявшие тех, кто был им дорог, находили утешение в молчаливом понимании друг друга. Эодред позволила себе на мгновение закрыть глаза, опираясь на шею Майдис и погружаясь в воспоминания о тех временах, когда её брат был жив, а Брего гордо носил своего хозяина по равнинам Рохана.

— Жив ли он? Тут опасно одному… Знаешь я так переживала когда отпустила тебя. Думала увижу ли еще когда нибудь мою красавицу Майдис

Майдис снова прижалась к руке Эодред, словно обещая никогда больше не покидать её.

— Куда попадают лошади после смерти? Думаешь мы еще встретимся, когда… — но договорить она не успела Майдис словно была не довольна такой темой разговора и резко дернула головой, отстраняясь от Эодред. Её уши прижались к голове, а глаза сверкнули почти человеческим упреком, словно говоря: «Даже не думай об этом». Она настойчиво подтолкнула хозяйку в сторону лагеря, будто напоминая, что пора возвращаться к живым, а не думать о смерти.

— Ладно, Ладно, возвращаемся, но ты должна знать, в Хельмовой Пади будет битва и тебе придется побыть одной. Но я вернуть, если выживу. Если нет… — она не договорила, но Майдис снова толкнула её, на этот раз сильнее, словно пытаясь прогнать мрачные мысли. — Ну хорошо, хорошо! Я больше не буду об этом.

Эодред медленно направилась обратно к лагерю, а Майдис следовала за ней, мягко подталкивая носом, словно оберегая от тяжёлых мыслей. Звёзды мерцали над их головами, а прохладный ночной ветер нёс с собой запахи костров из лагеря. В такие моменты Эодред особенно остро ощущала, как сильно изменилась её жизнь за последние месяцы. На краю лагеря она заметила две знакомые фигуры — брата и отца. Эомер, завидев её, выступил вперёд.

— Ты понимаешь, как опасно… — начал он, но Теоден прервал его, подняв руку. Эодред задержала дыхание и стала молиться про себя, чтобы ей хватило терпения выдержать предстоящую тираду. Удивительно, но с её приезда ни брат, ни отец не сказали ничего о её побеге и путешествии. Поначалу это радовало, но потом она приняла логичное объяснение: у них просто было слишком много других дел. Она ждала этого разговора, понимая его неизбежность.

— Ступай, Эомер, — сказал король, и Эомер, бросив последний обеспокоенный взгляд на сестру, удалился в темноту. Теоден медленно подошёл к дочери, его лицо было непроницаемым в тусклом свете звёзд. Эодред почувствовала, как её сердце забилось чаще в ожидании отцовского приговора.

Она стояла покорно, не поднимая голову и не встречая его взгляд с вызовом, как делала раньше. Сейчас она опустила глаза и склонила голову, как подобает дочери короля — не из страха или покорности, а из уважения к тому, что её отец снова стал самим собой после долгих месяцев тьмы.

Она стояла так, как должна была, как учил брат, как ей хотелось бы принимать родительский гнев при Теодреде. Хотя это было невыносимо тяжело.

— Подойди ко мне дитя, — неожиданно спокойно и даже нежно прозвучал голос Теодена.

Эодред замерла. Неожиданно для себя она почувствовала, как её сердце сжалось от смеси страха и неуверенности. Она медленно подошла, а отец, словно ощущая её смятение, крепко обнял её. Это было настолько непривычно, что она вздрогнула, замерев на мгновение. С тех пор, как она появилась в их жизни, между ними не было такой близости. Возможно, времени было слишком мало, чтобы по-настоящему привязаться друг к другу, а может быть, всё дело было в том, что Гримма Гнилоуст уже тогда начал плести свои сети при дворе, медленно отравляя разум короля речными ядами. Теперь же, когда тьма отступила, это отцовское объятие принесло странное утешение. Эодред почувствовала, как у неё защипало в глазах, а сердце застыло от непривычной близости.

Её руки беспомощно повисли вдоль тела, и в этот момент объятия отца показались ей такими чужими и непривычными. Она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала такую близость — разве что с Теодредом. Это он всегда был её защитой, её опорой, тем, кто действительно понимал и поддерживал её. Теперь же, когда брата больше нет, эти отцовские объятия, хоть и искренние, казались запоздалыми и почти болезненными. Слишком многое было потеряно, слишком поздно пришло это понимание. И всё же, несмотря на горечь утраты и годы отчуждения, она заставила себя принять эту неожиданную близость. Не потому что простила или забыла, а потому что знала — впереди их ждут испытания, и ей понадобятся все силы, чтобы встретить их достойно, как учил её Теодред.

Отступив на шаг, Теоден взглянул на неё, как будто пытаясь запомнить каждую деталь её лица, как будто желая убедиться, что она рядом. В его глазах было что-то, что она не видела раньше — не король, а отец, что-то важное и подлинное, то, что она давно не ощущала. Это был взгляд, который она так давно не получала, но от которого не могла отказаться.

— Мне жаль, — сказал Теоден, и в его голосе была искренняя боль, которую Эодред не могла игнорировать. — Жаль, что я не был рядом, когда ты нуждалась во мне больше всего. Что позволил тьме затуманить мой разум и отдалиться от собственных детей.

Эодред почувствовала, как слова отца, такие простые и честные, пробивают её сердце. Она не могла ответить, не могла говорить о том, что было в её душе. Всё, что оставалось, — это молчание, которое было полным, насыщенным болью и пониманием. Вместо ответа, она просто кивнула, потому что слов для этого момента не существовало. Она не могла говорить об утрате, о том, что слишком долго пыталась игнорировать.

Когда Теоден осторожно взял её правую ладонь, она едва сдержала дрожь. Рана, полученная в Амон Хене, только начала затягиваться, и боль от неё ещё не ушла. Теоден внимательно осмотрел её ладонь, и Эодред почувствовала, как его взгляд мягко и бережно касался каждого её движения.

— Я знаю, что ты хочешь сражаться, — продолжил Теоден, его голос стал тверже, но в нем всё ещё звучала некая неуловимая тревога. — Арагорн рассказал мне о твоей храбрости. Но ты моя дочь, моя кровь, и мне больно видеть, как ты идешь туда, где тебя может не быть рядом со мной, с нами. Если дело дойдёт до битвы…

Эодред тяжело сглотнула, пытаясь подавить нарастающее чувство страха и боли. Она ожидала этого разговора, но всё равно не была готова.

— Вы хотите, чтобы я пошла с женщинами в подземелье? — спросила она, глядя в глаза отцу, стараясь найти в его лице хоть какую-то теплоту.

— Да, дитя, — мягко, но твердо произнес Теоден, и в его голосе звучала отеческая забота, смешанная с королевской властью. — Чтобы ты и Эовин помогали в подземельях, пока мы, мужчины, будем защищать Хельмову Падь.

Он на мгновение замолчал, его взгляд скользнул к нежным белым цветам Симбельмини, что покачивались на легком ветру. Эти маленькие звездочки памяти, верные стражи могил предков, появлялись каждую весну, словно напоминая о тех, кто ушел в чертоги вечности. Их хрупкая красота хранила в себе отголоски древних времен, словно приветствие из прошлого. Голос его дрогнул, наполняясь глубокой, невысказанной болью:

— Эти цветы… Они всегда росли на могилах моих предков. А теперь… теперь они цветут на могиле моего сына, — последние слова он произнес почти шепотом, как будто само их звучание причиняло ему физическую боль. — Горько, невыносимо горько, что эти лихие дни выпали на нашу долю. Что молодые гибнут, а старики, подобные мне, обречены доживать свой век, хороня своих детей.

Его глаза, полные непролитых слез, встретились с глазами дочери, и в них читалась мольба, которую редко можно увидеть во взгляде короля:

— Эодред, пойми, я не могу… не имею права потерять ещё и дочь. Не могу жить и видеть закат своего рода. Это бремя слишком тяжело даже для короля.

В его голосе звучала не только глубокая, невыразимая боль, но и отчаяние человека, который уже потерял слишком много. Эодред чувствовала, как разрывается её сердце от понимания его слов, от осознания той тяжести, что легла на плечи её отца. Логика Теодена была безупречна и неоспорима, но как она могла согласиться с этим? Как могла спокойно укрыться в безопасности подземелья, когда каждая клеточка её существа кричала о мести, когда она поклялась на могиле брата отомстить этим тварям за его смерть? Как могла просто сидеть в темноте и ждать, считая минуты, пока другие будут сражаться с теми, кто безжалостно отнял у неё единственного брата, её защитника и друга?

Слова застряли в горле подобно комку льда, не в силах вырваться наружу. Голос Теодреда, который всегда учил её проявлять должное почтение и покорность перед волей отца и короля, теперь звучал в её голове с пронзительной ясностью, словно эхо из прошлого. Память о его наставлениях была столь же болезненна, сколь и дорога. Всё, что она могла сделать в этот момент — это молча склонить голову перед человеком, который, несмотря на годы отдаления и тьму, затуманившую его разум, оставался не только её королём, требующим подчинения, но и отцом, некогда бывшим её главной опорой и защитой, чье одобрение она всегда так отчаянно искала.

— Я не узнаю тебя, дитя, — сказал Теоден, и в его голосе было что-то большее, чем просто сожаление. — Ты слишком покорна. Раньше ты бы спорила со мной до хрипоты.

Эодред почувствовала, как его слова больно кольнули её душу. Это было так верно, так неправдиво по отношению к тому, что происходило в её сердце. Но что могла она сказать? Как могла объяснить, что потеряла столько, что каждый шаг её был наполнен сомнением и болью?

— Неужели смерть брата настолько изменила тебя? Или есть что-то ещё, о чём ты не говоришь мне?

Её сердце сжалось. Но она не могла ничего изменить. Порой даже самые сильные люди приходят к слабости, и что тут делать? Как бы она хотела сказать ему всё, как бы хотелось плакать у него на груди и попросить прощения за свою дерзость. Но нет.

— Мне нечего скрывать перед вами, отец, — она подняла глаза и нагло соврала. Решение было принято: она не останется в стороне, но и отцу не скажет об этом. Сейчас, как никогда, она была безмерно благодарна матери за подаренные знания, за то, что научила скрываться за маской в нужный момент.

Теоден посмотрел на неё с какой-то тенью боли, как будто видел сквозь её слова. Но он ничего не сказал, только кивнул. Возможно, он был слишком поглощён своей болью, чтобы расслышать её обман. Или, может быть, он не хотел видеть правду, которая могла причинить ему ещё больше страданий.

— Идём, — сказал он, усталый, но решительный. — Эомер прав. Здесь опасно быть одной.

Майдис громко фыркнула, возмущенно взмахнув хвостом. Её большие умные глаза смотрели на Теодена с явным укором, словно говоря: «А я тогда кто? Украшение?» Лошадь демонстративно переступила с ноги на ногу, всем своим видом показывая, что она прекрасно справляется с ролью защитника своей хозяйки и не нуждается в напоминаниях об опасности. Эодред не смогла сдержать лёгкую улыбку, глядя на оскорблённую гордость своей верной спутницы.

Теоден тоже улыбнулся. Это была редкая улыбка, не из королевской вежливости, а искренняя — как давно не было такой среди всех этих тяжёлых, мучительных разговоров. Он протянул руку и погладил Майдис по шее, принимая её смелость и преданность.

— Конечно, не одна. Как я мог ошибиться. Все видели, как ты «защищала» свою хозяйку у воды, — сказал он с легкой насмешкой в голосе, но в его глазах было уважение, — Впрочем, в этом преимущество жеребцов перед кобылами.

Майдис недоуменно повела ушами, явно не понимая, о чем идет речь, и с любопытством переводила взгляд с одного человека на другого.

Эодред слегка смутилась, но всё же, не отводя взгляд от отца, улыбнулась в ответ:

— Она не течная, просто молодая и своенравная. Но верная, — Эодред почесала Майдис за ушами, и та довольно прикрыла глаза.

Теоден молча наблюдал за их общением, и в его взгляде мелькнула тоска — то ли воспоминания о временах, когда его сын был таким же юным и беспечным, то ли горечь от осознания, как мало он видел, как росла его дочь, появившаяся в его жизни уже почти взрослой. Он тяжело вздохнул, словно отгоняя мысли о потерянных годах, и указал на путь к лагерю.