Театральный роман (джен)

Дальнейшие явления внезапно прошли как по нотам и уложились в пару кратких репетиций. Произошло это, очевидно, из-за того, что обсуждение чужого сумасшествия в Хогвартсе считалось делом совершенно обыденным. Психами в замке назначали всех подряд, от директоров до первокурсников, и не то чтобы совсем безосновательно. Кулуарное шипение за спиной Чацкого давалось труппе легче всего — это оказалось их естественной средой обитания.

Этот в высшей мере странный спектакль, напоминающий пазл, детали в который загоняли пудовым молотом, всё же дожил до премьеры. Зал был набит до отказа: от преподавательского стола, где Снейп уже приготовил лицо величайшего мученика в истории человечества, до задних рядов, занятых восторженными младшекурсниками.

Тем не менее, несмотря на практически полное несоответствие всему на свете, спектакль выглядел в глазах зрителей не столь безумно, как прошлые премьеры кружка. Актёры, доведённые Гермионой до полного изнеможения, не смеялись на сцене, не пинались и даже — о чудо! — немножко помнили свои реплики.

Гарри Поттер в лучах магических софитов играл ревнивца воистину пугающе убедительно. Вектор его ярости, правда, по-прежнему оставался направлен не на изменчивую Софью, а куда-то в сторону кулис, где Молчалин-Уизли меланхолично ожидал финала пьесы. Софья-Гермиона демонстрировала ледяную холодность, перемежающуюся вспышками огненной страсти, которая в её исполнении выглядела как ненависть, смешанная с чистой яростью в пропорции один к одному.

Гойл превзошёл сам себя: он предстал настолько тугоухим князем, что производил впечатление ещё и глубоко немого, зато органично вписывался в ландшафт сцены. Ханна выглядела измученной ровно настолько, насколько должна быть мать шестерых дочерей, особенно если две из них — это одна и та же Гринграсс.

Таким образом, скрипя и подрагивая, как ветхая карета на ухабах, спектакль благополучно доехал до двенадцатого явления четвёртого действия.

За кулисами пахло жжёными перьями и валерьянкой. Чацкий-Гарри замер в тени декораций, сжимая палочку так, что костяшки белели под кружевными манжетами. На сцене Лиза-Сьюзен подавала знак Молчалину.

Рон, уже неоднократно получавший от Сьюзен увесистые затрещины, в отличие от Малфоя нисколько этим не огорчался. Напротив, он замер на лестнице с восторгом классического злодея из дешёвого балагана. В тени бутафорской колонны, едва сдерживая рычание, затаился Чацкий-Гарри, чьи пальцы на рукояти палочки побелели от напряжения.

— Вы, сударь, — ледяным тоном начала Сьюзен, которую Рональд за время репетиций достал лишь немногим меньше, чем Гермиону, — своим невыносимым поведением уже довели барышню до крайнего отчаяния.

— Очень меня она волнует, — фыркнул Рон, одергивая жабо с видом человека, которому глубоко плевать на чувства наследниц. Он подался вперёд, и его глаза хищно блеснули в свете рампы. — А вот ты...

Гарри, невидимый для актёров, но прекрасно заметный первым рядам, потряс в воздухе кулаками, беззвучно артикулируя нечто явно нецензурное.

— Кто бы поверил, что это прелестное личико ещё не заливало румянцем любви? — пророкотал Рон своим самым вкрадчивым, паточным тоном, от которого у половины женской части зала пошли мурашки ярости и желания надавать ему по ушам.

Сьюзен взглянула на него с таким плохо скрытым отвращением, будто перед ней был не Молчалин, а особенно склизкий флоббер-червь.

— Если уж ухаживаете за одной девушкой, — сухо отрезала она, и в её голосе зазвенела сталь, — извольте уделять время только ей. А то вместо свадебных колоколов по вам зазвонит похоронный. Причём очень скоро.

Эта угроза была не совсем по сценарию, но настолько органично вписалась в контекст их отношений, что Гермиона за кулисами даже не пикнула.

— Свадьба?! — Рон изобразил такой натуральный, экзистенциальный ужас, что зрители в первом ряду невольно подались назад. — С кем?!

— Да с барышней! — сердито бросила Сьюзен, упирая руки в бока. — Она спит и видит, когда вы наконец на ней женитесь и станете её законным мужем.

Это было настолько откровенной ложью (учитывая, что «барышня» Грейнджер в этот момент за кулисами судорожно сжимала флакон с успокоительным), что по залу прошло волнообразное движение. Гриффиндорцы дружно хмыкнули, а слизеринцы затаили дыхание.

— Ах! — Рон всплеснул руками с таким драматизмом, будто отряхивался от налипшей грязи. — Это?! Да я ей всего самого хорошего желаю, честное слово! Любила же она этого... Чацкого, бог весть почему — вот и меня разлюбит, дело нехитрое. Мне на неё даже глядеть-то неприятно. А как с тобою наедине останусь, вот тут меня всего и пробирает!

Он сделал шаг к Сьюзен, и полы его сюртука взметнулись, как крылья гигантской рыжей летучей мыши.

— Какая низость, — пробормотала Сьюзен. Она осторожно уклонилась от нахлынувшего энтузиазма Уизли, выставив вперёд локоть как жёсткое заграждение.

— Подлец! — глухо подтвердил из-за колонны Гарри. В его взоре, метавшем искры сквозь стёкла очков, читалось ещё как минимум пару сотен уничтожительных эпитетов, которые явно не поместились бы в классический двенадцатисложник.

— Есть ли у вас совесть? — почти равнодушно спросила Сьюзен, прикидывая, не пора ли применить физическую силу.

— Нет! — честно и с облегчением признал Рон. Он настолько вымотался от этой бесконечной примерки чужой шкуры, что теперь безжалостно резал реплики, пользуясь тем, что Гермиона за кулисами не могла выбежать и задушить его при полном зале. — Совершенно нету! Кручу любовь с бариновой дочкой исключительно ради карьерного роста и по долгу службы. Ну что, пойдём к нашей самодуре? Будем одаривать её неземной любовью, пока она не начала швыряться книжками? Дай я тебя хоть приобниму на дорожку...

Рон потянулся к Сьюзен, растопырив руки, как медведь, учуявший мёд.

Гарри за колонной широко раскрыл рот в беззвучном припадке ярости. Его лицо приобрело оттенок спелого граната, а рука с палочкой задрожала так сильно, что декоративная колонна опасно пошатнулась. Зрители в первом ряду замерли: всем было ясно, что «Чацкий» сейчас перейдёт к немедленной аннигиляции «Молчалина».

Тут на вершине лестницы, словно мстительное божество в кружевах, явилась торжествующая Софья. Гермиона выглядела так, будто этот момент был вершиной всей её жизни — наконец-то она могла легально высказать Уизли всё, что накопилось за годы дружбы, не боясь обидеть его маму.

— Ужа-а-асный человек! — восторженно возопила она, картинно и обрекающе указывая на Рона пальцем. Рука её не дрожала. — Я всё слышала! Каждое слово! Мерзавец! Проходимец! Лжец! Мне за вас стыдно! Вы...

Гермиона на мгновение прикрыла глаза, буквально впитывая в себя сладость этого мгновения. Рон, сунув руки в карманы сюртука, даже не думал изображать раскаяние или оправдываться. Он стоял с видом человека, который наконец-то дождался конца длинной очереди в министерстве.

— Молчите! — продолжала Гермиона со страстью, от которой пламя немногочисленных свечей в зале пригнулось к фитилям. — Я на всё готова! Всё выскажу! У вас что ни слово — сплошное враньё! Вы, верно, думали, я слезами зальюсь?! А вот нет!

— Да я уж вижу — вы в полном восторге, — беспечно бросил Рон, ковырнув носком ботинка половицу.

— Выметайтесь из моего дома, чтобы я вас больше не видела ни-ког-да! — Гермиона вошла в такой раж, что её голос зазвенел под самым потолком, пугая сов в совятнике. — Чтобы даже на слуху вас не было! Даже мимо дома не проходите! И скажите спасибо, что я добрая — была бы злая, вы бы у меня и кнута получили! На конюшне! Прямо по рыжей спине!

Рон демонстративно закатил глаза, всем своим видом показывая: «Ну, началось».

— И скажите спасибо, — вдруг вспомнила Гермиона, что она вообще-то играет Софью, а не просто отчитывает Рона за разгильдяйство, — что здесь нет Чацкого!

— Я здесь! — немедленно выскочил из-за колонны Гарри. Он ждал этой секунды как манны небесной, получив наконец законное право выйти из сумрака. — И я в ярости!

Вместо того чтобы, согласно сценарию, обрушить праведный гнев на вероломную Софью, Гарри с перекошенным от ревности лицом ткнул пальцем прямо в грудь Рона. В зале повисла мёртвая тишина — зрители почуяли, что сейчас классический Грибоедов окончательно превратится в гриффиндорскую потасовку.

Рон с силой взмахнул руками, окончательно отбрасывая в сторону маску подобострастного секретаря. На сцене Большого зала больше не было Молчалина — там стоял Рональд Уизли, достигший точки кипения.

— Ну, сговорились! А сами-то куда как хороши! — громко, на весь зал, чеканя каждое слово, сообщил он. — Вы, Софья, крутили романчик с секретарём прямо под носом у папеньки — чего уж там, у такого олуха! А вы, господин Чацкий, вообще помешанный со своими дочерьми князя и вечной скорбью на лице. Как я вас терплю все эти годы — загадочно! Наперебой обвиняете меня во всём, а у самих в головах тараканы размером с синего кита.

Рон резко развернулся к опешившему Гарри, который от такой тирады даже выронил палочку.

— И что бы ты там себе ни думал, я вовсе не волочился за Лизой. Очень оно мне надо! Я, в отличие от некоторых, не мазохист. У Сьюзен удар справа сильнее, чем у Крама.

Гермиона стояла, открыв рот и позабыв все гневные тирады Грибоедова. Она напоминала статую Софьи, которую забыли заколдовать.

— Семь лет! — воскликнул Рон, подняв руки к заколдованному потолку, где сейчас сгущались настоящие грозовые тучи. — Семь лет дебильного энтузиазма, страданий на пустом месте и бесконечных воплей! Полгода этого грёбаного театра! Если бы за долготерпение давали Нобелевскую премию мира, я бы уже был трижды лауреатом! Да, я мерзавец, циник и нахал, но даже я этого не заслужил!

Зал замер в таком глубоком, звенящем потрясении, что было слышно, как на кухне домовики роняют половники. Даже Снейп за преподавательским столом оценил масштаб деконструкции образа Молчалина.

— А вы?! — Рон внезапно обернулся к зрителям, обведя ряды яростным взглядом. — Вы думаете, вы лучше меня? Вот уж нет: вы тоже британские волшебники!

Он сорвал с себя нелепый шейный платок и швырнул его на пол.

* * *

— Я гений, — самодовольно выдохнул Рон, глядя прямо в занавес, упавший перед его лицом. — Вне всяких сомнений. Это был триумф.

Но триумф длился недолго. Гермиона, чья нервная система окончательно превратилась в оголённый провод, издала вопль, от которого в подземельях наверняка взорвалось пара банок из коллекции маринадов Снейпа. Грейнджер совершила акробатический прыжок с лестницы, пролетев не менее шести футов, и всем весом обрушилась на Рональда, впечатывая его в сцену. Пыль взметнулась столбом.

Из кулис, придерживая пышные юбки графини, стремительно вылетела Джинни.

— Гермиона! — крикнула она, притормаживая у кучи-малы из помятых кружев, взбешённого режиссёра и одного «триумфатора». — Не бей его так! Прекрати!

— Правильно, — кивнула Сьюзен, подходя ближе и с интересом наблюдая за тем, как Грейнджер пытается завязать пальцы Рона узлом. — Ногами его, Гермиона!

Гермиона, оседлав поверженного «секретаря», старательно и целеустремлённо его душила, бормоча как одержимая.

Гарри в этот момент как никогда чувствовал близость к той самой спокойной жизни, о которой так долго мечтал. Однако Джинни, призвав на помощь монументальную чету Тугоуховских-Гойлов, всё же оттащила разъярённого режиссёра от «невинной жертвы».

Пока труппа, утопая в шуме и криках, пыталась сосчитать потери, Гарри тихо отдрейфовал к ящикам с реквизитом. Он уселся на один из них в позе мудреца, меланхолично наблюдая за мельтешением юбок и разлетающимися веерами. Вскоре к нему, точно такие же беженцы от великого искусства, присоединились Дин Томас и Драко Малфой.

Увидев Драко, Гарри встрепенулся. В нём проснулся не боец, а исследователь.

— Малфой, — позвал Поттер, поправляя очки. — Сколько дочерей у Гойла?

— Шестеро, — послушно и как-то совсем по-домашнему ответил Драко, вытирая пот со лба серым от пыли кружевным платком.

— Назови их по именам, — потребовал Гарри.

— Патил Парвати, Патил Падма, — принялся загибать пальцы Малфой. — Та носатая с Рейвенкло — Макдугал, кажется. Ваша пятикурсница... и Гринграсс.

— Ну! — Гарри подался вперёд. — Это пятеро. Кто шестая?!

— Дафна Гринграсс... — продолжил Драко.

— А я думал, она Дульсинея, — вставил Дин Томас, задумчиво разглядывая свою «арапскую» туфлю.

— ...и Астория Гринграсс, — закончил Драко, глядя на Гарри как на идиота.

— Так их двое?! — с таким облегчением выдохнул Гарри, что, казалось, его лёгкие уменьшились вдвое. — А я думал, Рон с Гермионой меня окончательно с ума свели. Ну надо же, они совершенно неотличимы!

— Астория вообще-то ниже ростом, — педантично заметил Драко, поправляя жабо. — И волосы у неё светлее, и осанка совсем другая. Но их все почему-то путают. Я, по-моему, вообще единственный на факультете, кто помнит их имена и различает лица. Странно это всё.

Гарри задумчиво посмотрел в сторону, где «дочери Гойла» стайкой проплывали за кулисы. Вычленить момент, когда одна Гринграсс распадалась на двух, по-прежнему было невозможно.

— А, — махнул он рукой, окончательно приходя в норму. — Чёрт с ними. У меня есть дела поважнее.

Он спрыгнул с ящика и посмотрел на выход. Похоже, премьера закончилась, и теперь самое время было найти Сьюзен.