Начать сначала (гет)

Грейс выдвинула ящик комода и начала складывать вещи — аккуратно, ровными стопками, как учила мама в детстве. Движения были механическими, отточенными годами переездов, и это было хорошо, потому что думать о том, что она делает, означало бы дать волю чувствам, а сделать это она сейчас не могла — иначе просто не собрала бы чемодан до конца.

За окном снова моросил дождь — бесконечный лондонский дождь, который, казалось, шёл всегда и будет идти вечно. Грейс на секунду замерла, глядя на капли, стекающие по стеклу, и вспомнила, как пять лет назад она также собирала вещи — только на этот раз в их маленькой квартире и с пустотой в груди, которую ничем нельзя было заполнить.

-

Июль 2000 года

Она собирала вещи уже четыре часа, хотя вещей было немного — только самое нужное, только то, что помещалось в один чемодан и одну сумку. Остальное оставалось здесь, в этой квартире: его свитер на спинке стула, его зубная щётка в стакане, его запах, въевшийся в подушки, его молчание, которое заполняло все комнаты.

Она ждала.

Всё это время, раскладывая вещи по стопкам, застёгивая молнии, проверяя раз за разом, всё ли она сложила, Грейс ждала: что дверь спальни откроется, что он войдёт, что скажет хоть что-то — не обязательно то, что всё исправит, просто хоть что-то, что значило бы: я здесь, я вижу, что ты уходишь, мне не всё равно.

Но дверь не открывалась.

Она знала, что он на кухне. Слышала, как скрипнул стул полчаса назад, как звякнула бутылка — значит, он снова пил. Он пил, а она собирала вещи, и между ними было десять шагов по коридору и пропасть, которую нельзя преодолеть, даже если очень захотеть.

Грейс вспомнила, как два месяца назад он сидел рядом с ней в больничной палате, держал за руку и повторял: «Я здесь, я с тобой». Вспомнила, как впервые за долгое время поверила, что они справятся, что эта потеря не сломает их окончательно, что из этой ямы можно выбраться, если держаться друг за друга.

А потом они вернулись домой, и он ушёл в себя — туда, куда она не могла достучаться, сколько ни пыталась.

Он перестал есть, перестал разговаривать, перестал замечать, что она рядом. Он просто сидел на кухне, смотрел в стену и пил, а она носила ему еду, которую он не трогал, и говорила слова, которые он не слышал, и каждую ночь засыпала одна, прижимая руки к пустому животу.

Она продержалась два месяца — и однажды утром поняла, что больше так не может.

Грейс застегнула чемодан и поставила его у двери. Потом прошла на кухню. Джордж сидел за столом, сжимая в руках стакан с чем-то прозрачным, и на её появление даже не отреагировал.

— Я уезжаю, — сказала она.

Тишина.

— Джордж, я уезжаю. Сегодня. Сейчас.

Он медленно, очень медленно поднял на неё глаза. В них не было ни удивления, ни боли, ни злости — только глухая, мёртвая пустота, которую она надеялась больше никогда не увидеть.

— Я слышал, — ответил он.

И всё.

Ни «не уходи». Ни «подожди». Ни «давай поговорим». Ничего.

Она стояла в дверях кухни и ждала. Ждала, что он встанет, подойдёт, обнимет, скажет хоть слово — любое, лишь бы не было этого чудовищного, убийственного равнодушия, которое было хуже любой ссоры.

Он не встал. Он просто сидел, смотрел на неё пустыми глазами и молчал.

И тогда Грейс поняла, что всё кончено.

— Прощай, Джордж, — сказала она тихо.

Он не ответил.

Она взяла сумки, вышла из квартиры, закрыла дверь и долго сидела на лестничной клетке, беззвучно плача. А потом взяла чемодан и пошла вниз, оставляя за спиной три года жизни, которые должны были стать счастьем, а стали самой большой раной в её жизни.

Он не остановил её.

Он даже не выглянул в окно.

-

Грейс моргнула, прогоняя воспоминание, и посмотрела на свои руки. Они сжимали свитер — белый, немного растянутый, тот, в который она куталась холодными вечерами в Париже, когда тоска становилась невыносимой. Свитер был старый, но всё ещё пах домом — тем, которого у неё больше не было.

Чемодан был почти собран. Отчёты и прочие документы лежали на столе, рядом с портключом, который передал ей Гарри. Всё было готово к отъезду, который должен был случиться через три дня, но который она решила ускорить, потому что оставаться здесь, в этом городе, было просто невыносимо после того разговора под дождём.

Грейс не знала, что делать с его словами, с его признанием, с тем, как он смотрел на неё, когда говорил, что любит. Пять лет она ждала этих слов, а теперь, когда услышала, они только сделали больнее, потому что за ними стоял выбор — либо снова рискнуть и, возможно, потерять всё, либо уйти и сохранить то, что осталось.

Она выбрала уйти.

Стук в дверь прозвучал так неожиданно, что Грейс вздрогнула, но тут же постаралась успокоиться. Наверное, это Гарри зашёл за документами — он единственный знал, как попасть в этот дом. Она помедлила мгновение, а потом вышла в прихожую, надевая на себя привычную маску дружелюбия, открыла дверь — и замерла.

На пороге стоял Джордж.

Мокрый, растрёпанный, с тёмными кругами под глазами и с таким выражением на лице, которого она никогда у него не видела — он выглядел как человек, который наконец понял, чего хочет, и пришёл за этим.

— Можно войти? — спросил он и смущённо добавил: — Гарри рассказал мне, как попасть сюда.

Грейс мгновение смотрела на него, не в силах сказать ни слова, а потом отступила на шаг, впуская его в дом, и дверь за его спиной закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

* * *

Они стояли друг напротив друга в прихожей, и между ними повисла тишина, потому что они оба понимали, что следующий шаг, следующее слово может изменить всё, и ни один из них не решается этот шаг сделать.

Грейс первой отвела взгляд.

— Проходи, — сказала она, пропуская его в гостиную. — Мантию можешь оставить здесь, — она кивнула на вешалку у двери, но Джордж уже снял её и повесил сам, машинально, не глядя, потому что всё его внимание было приковано к ней — к тому, как она идёт впереди, прямая, напряжённая, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

В гостиной горел камин, который Грейс зажигала даже днём, потому что он был для неё не только источником тепла, но и напоминанием о тех временах, когда всё ещё было хорошо, как в детстве. Она остановилась около него, глядя на огонь, а потом повернулась к Джорджу.

— Будешь что-нибудь? — спросила Грейс, окидывая его взглядом. — Виски, вино?..

— Нет, — ответил Джордж, и в этом коротком «нет» прозвучало что-то такое, от чего Грейс на секунду замерла. — Я не пью. Уже давно почти не пью.

Она ничего не сказала, только кивнула, прошла к бару и налила себе бокал белого вина — медленно, не спеша, словно это помогало ей держать себя в руках. Потом отошла к большому столу и облокотилась на него, выжидающе глядя на Джорджа, который стоял напротив, не делая ни шага.

Пламя танцевало, отбрасывая тени на стены, и тишина тянулась, тянулась, тянулась, пока не стала почти невыносимой.

— Я уезжаю завтра, — сказала Грейс, повернув голову к камину и медленно выдыхая. — Завтра утром.

Джордж почувствовал, как внутри у него всё оборвалось.

— Завтра? — хрипло переспросил он. — Но Гарри сказал, что через три дня...

— Я передумала, — ответила она, стараясь не смотреть на него. — Завтра в восемь утра я снова буду в Европе.

Джордж смотрел на неё, на её профиль, освещённый пламенем, на тонкие пальцы, сжимающие бокал, на прядь волос, упавшую на лицо, — и чувствовал, как внутри него поднимается что-то такое, что должно было подняться пять лет назад, когда она стояла в дверях их кухни с чемоданом в руках, а он молчал, и она ушла, не дождавшись от него ничего.

Но сейчас он не собирался отпускать её так просто.

Грейс видела, как в лице Джорджа что-то меняется — как будто бы слетает маска, которую он держал все эти годы, и она не могла понять, хорошо это или плохо, но понимала, что сейчас что-то произойдёт. Она могла бы отступить на шаг, могла бы сказать «нет», и он, наверное, ушёл бы — но она стояла, смотрела ему в глаза и не делала ни того, ни другого. А Джордж шагнул к ней — и, пока она ещё пыталась осознать, что происходит, притянул её к себе и поцеловал — отчаянно, горячо, жадно, не давая опомниться и отстраниться, словно пытаясь этим поцелуем сказать то, что не решался произнести пять лет. Его руки скользнули по её спине, сжали тонкую ткань платья, притягивая ближе — так близко, что она чувствовала, как бьётся его сердце, часто, испуганно, в такт её собственному.

И Грейс ответила.

Она ответила, потому что все эти годы тоже ждала именно этого момента — и в глубине души надеялась, что он когда-то наступит. Она запустила пальцы в его волосы, притянула ближе, и поцелуй стал ещё глубже, ещё горячее. Бокал, который она держала в руках, упал на пол, раздался звон разбитого стекла — но они этого даже не заметили. Они вообще сейчас ничего не замечали, потому что наконец-то позволили себе то, о чём боялись даже мечтать.

Джордж чувствовал, как кровь стучит у него в висках, как его захлёстывает возбуждение, как сильно, до дрожи ему хочется касаться её губ, её рук, чувствовать её дыхание, сбившееся, прерывистое, такое же отчаянное, как и его собственное. Он оторвался от её губ и перешёл к шее, и Грейс запрокинула голову, отдаваясь этому поцелую, позволяя себе хотя бы сейчас забыть обо всём, что их разделяет.

Его губы скользили по её шее, по ключицам, и она чувствовала, как внутри разгорается давно забытое возбуждение, от которого перехватывает дыхание и подкашиваются колени.

— Я люблю тебя, — прошептал Джордж, снова возвращаясь к её лицу и покрывая его поцелуями, — я больше никуда тебя не отпущу, Грейс, я не отпущу тебя, не отпущу...

Он повторял это снова и снова, целуя её, прижимая к себе, и Грейс чувствовала, как её решение уехать тает, и это было неправильно, потому что она никогда не меняла своих решений — но он был так убедителен, так отчаянно просил её остаться... А ей очень хотелось поверить, что наконец-то они могут попробовать что-то починить.

Она почти готова была сдаться — её рука скользнула по его плечу, по груди — она чувствовала, как бьётся его сердце под тканью рубашки, — нащупала его ладонь и сжала её, переплетая свои пальцы с его...

И в ту же секунду наткнулась на холодный металл обручального кольца.

Грейс отдёрнула руку, как от ожога, и оттолкнула Джорджа — он, задыхаясь, ошарашенно посмотрел на неё, пытаясь осознать, почему она так резко отреагировала, поймал её взгляд, проследил за тем, куда она смотрит — и всё понял. Он попытался неловко снять кольцо, но оно как будто вросло в его левую руку — и Грейс перехватила его пальцы, останавливая.

— Нет, — выдохнула она смущённо и тихо добавила: — Нет, Джордж. Не надо.

Внутри неё всё переворачивалось, потому что этот кусочек металла напомнил ей о том, что у Джорджа есть жена, что он никогда не принадлежал и не будет принадлежать Грейс, и это не изменится, как бы она не хотела обратного. Джордж молчал — стоял в шаге от неё, всё ещё пытаясь снять кольцо, глядя на Грейс так, как будто она ударила его ножом, тяжело дышал и выглядел таким потерянным, что у неё снова сжалось сердце.

Грейс стало тошно — но не от него, а от себя, от того, что она позволила себе забыть, позволила себе надеяться, и она закрыла глаза, пытаясь собраться с силами.

— Я не стану твоей любовницей, — наконец сказала она, зажмуриваясь. — Я ведь ушла тогда от тебя не для того, чтобы через пять лет вернуться и спать с чужим мужем...

Грейс открыла глаза, и Джордж увидел, что они блестят от слёз.

— Ты сказал, что жалеешь о том, что отпустил меня, — продолжила Грейс тише. — Но это не значит, что ты можешь вернуть меня вот так, одним поцелуем. И я не могу... Я не хочу быть той, из-за которой ты разрушишь свой брак, даже если этот брак ты считаешь ошибкой. — Грейс прерывисто выдохнула и подняла глаза к потолку, стараясь сдержать слёзы.

Джордж медленно отошёл, сел на диван и провёл рукой по лицу, пытаясь унять дрожь, которая била его изнутри. Она была права. Чёрт возьми, она была права во всём, и от этого было только больнее.

— Прости, — сказал он хрипло. — Я не должен был... Я не имел права...

— Ты имел право хотеть, — перебила она устало и опустилась на диван рядом с ним. — Я тоже этого хотела. Но хотеть и делать — разные вещи. И сейчас делать этого нельзя. Не так.

Они замолчали и долго-долго сидели рядом, глядя на огонь, который всё горел в камине. Каждый из них думал о чём-то своём, не решаясь заговорить, и в воздухе всё ещё висело возбуждение, которое они оба не испытывали давным-давно — но не позволяли себе больше переступать черту.

— Я хотел сказать тебе спасибо, — наконец произнёс Джордж. — За то, что ты вернула меня к жизни. Я не шучу, Грейс, — быстро сказал он, видя, что она хочет возразить. — До того, как ты приехала, я просто существовал. Работал, ел, спал, делал вид, что у меня есть семья, есть дело, есть всё, что нужно нормальному человеку. А внутри была пустота. И только когда я увидел тебя в Министерстве, когда мы начали работать вместе, когда ты... Когда ты снова стала частью моей жизни, я вспомнил, каково это — что-то чувствовать.

Грейс молчала, пытаясь найти слова, которые смогли бы передать всё, что она чувствовала — и не находя таких слов.

— Я желаю тебе счастья, — сказала она после долгой паузы, сжимая руки. — Правда. Ты заслуживаешь быть счастливым. Но я не могу... Не сейчас.

Он резко повернулся к ней, и Грейс поняла, что он сейчас будет её уговаривать, скажет, что он будет ждать вечность, если она даст ему хоть какую-то надежду — но это ожидание означало лишь то, что ничего в его жизни не изменится, что он снова останется на том же месте, что и сейчас.

— А если я изменюсь? — спросил он с мольбой. — Если я разведусь, если докажу тебе, что я уже не тот сломленный человек, который отпустил тебя пять лет назад? Если я...

— Если ты изменишься, — перебила она, поворачиваясь к нему, — то сделай это для себя, Джордж. Не для меня. Может быть, мы ещё встретимся... Когда-нибудь. И тогда, возможно, если мы оба будем готовы... Тогда у нас будет шанс. Но не сейчас.

Джордж замер, раздираемый двумя противоречивыми чувствами: с одной стороны, он хотел схватить её, не отпускать, сказать, что они справятся, что они будут счастливы вместе — а другая его часть понимала: если он сейчас не отступит, если продолжит настаивать и давить на неё, то Грейс сломается и уйдёт окончательно. И тогда всё то, чего он добился за эти недели — их разговор под дождём, этот поцелуй, её признание — всё это превратится в прах. И Джордж кивнул, соглашаясь с ней, потому что неожиданно понял: любовь — это про то, что иногда надо отпустить того, кого любишь, и надеяться, что он вернётся.

Грейс благодарно улыбнулась ему в ответ на этот кивок — а потом вдруг протянула свою руку и осторожно погладила его по плечу. Джордж не ответил, не перехватил её руку, даже не выдохнул — просто сидел, воспринимая это прикосновение, как прощание, и чувствуя, как внутри что-то предательски дрожит.

За окном медленно сгущались сумерки, и совсем скоро единственным источникам света в комнате остался только камин. Они просидели у него ещё долго, почти не разговаривая, просто чувствуя присутствие друг друга в последний раз. Потом Джордж поднялся.

— Мне пора, — медленно сказал он, глядя на неё так, как будто хотел запомнить каждую чёрточку её лица. Грейс кивнула, отвела глаза и встала, чтобы проводить его до двери.

На пороге она остановилась, глядя на него — на человека, которого любила больше всего на свете, с которым потеряла ребёнка, из-за которого потеряла столько лет жизни, потеряла надежду — и обрела её снова только для того, чтобы отпустить.

— Прощай, Джордж, — сказала Грейс тихо.

А потом подняла руку и медленно, очень медленно провела ладонью по его щеке — так, как делала тысячи раз в их прошлой жизни, и в этом жесте было всё: любовь, боль, прощание — и прощение.

Джордж закрыл глаза на секунду, и Грейс увидела, как напряглись его скулы, как он сжал зубы, и поняла, что он держится из последних сил, чтобы не развалиться на части прямо здесь, в её прихожей. Он открыл глаза, перехватил её руку и поднёс к своим губам, целуя сначала её ладонь, а потом каждый палец по отдельности — как тогда, на кухне, когда она впервые подумала, что у них, может быть, не всё потеряно.

Потом он медленно, нехотя выпустил её руку и сказал, подбирая слова так, чтобы она поверила в то, что он искренне хочет исправиться — потому что он правда этого хотел всем своим существом:

— Я стану лучше. Для себя. И для тебя. Обещаю.

Она не ответила, только улыбнулась — так, как он помнил все эти годы, и Джордж понял, что она его уже простила. И отпустила.

Он вышел на крыльцо, слыша, как за ним захлопывается дверь, и вдохнул свежий воздух — а потом прислонился головой к двери и долго стоял так, не зная, что с другой стороны она делает то же самое.

...Утром следующего дня Грейс Уэйн навсегда покинула Лондон.