Травинка (гет)

Я — демон.

Астарион остолбенел. Он смотрел на ЖИВОГО человека у которого есть боль, эмоции, мимика, что выражала усталость и страдание. Однако, было для демона самым страшным то, что он всеми своими фибрами чувствовал: человек этот — далеко не плохой.

— Вот, знакомься, — буднично произнёс Шет, подходя ближе и окидывая котёл взглядом. — Это наш «клиент». Три месяца уже тут. Скоро отмучается, но пока — наш. Я просто с ним на "ты" . Он откликается. Итак, первое правило: всегда здоровайся с грешником. Сам решай — словом или делом. Но поприветствовать надо. Таков порядок. Ну, давай. Он ждёт. — С нотой повседневного, рабочего позитива произнёс старший чёрт, поворачивая голову на своего новоиспечённого подменщика

Астарион от этих слов резко повернул уши и округлил глаза , будто его разбудили: посмотрев на Шета, он похлопал веками, пытаясь сориентироваться в том, что ему только что сказали. Когда понимание происходящего всё же дошло до его головы — он изменился в лице, показав свою неуверенность. Слишком большое впечатление от предстоящей работы, а вернее — от предмета труда. Заставив себя выдохнуть, после чего, слегка поджавши и прикусив губы, молодой работник нехотя произнёс:

— Я вижу тебя, — голос предательски дрогнул, из-за чего Тар заволновался сильнее. От такой неожиданности, взгляд нервно забегал, пока не встретился с томным взором мужчины. Астарион уставился : что-то в этом зрительном контакте заставило его остолбенеть

Мужчина смотрел. В повидавших многое глазах не было ни злобы, ни мольбы — только глубокая, всепоглощающая, мучительная усталость. Три месяца в котле, три месяца боли. Но почему-то, глядя на этого тощего, побитого чертёнка, он вдруг издал звук, похожий на смешок. Горький, сухой, надтреснутый

— Привет-привет...Надо же... — Прохрипел он. — Совсем ещё молодой... А здесь, в аду, хоть тебе, наверное полегче чем мне будет, да?... Неужели тебе не нашлось другого занятия, мальчиш? — Довольно ласково поприветствовал он в ответ. Так, словно пытался успокоить

— Моя работа... Это ты. — Ответил Астарион, не отводя взгляда. Любое движение, любой звук жертвы ставил демона в ступор, заставляя активнее наблюдать за каждым его шевелением

Грешник немного помолчал. Его худые пальцы чуть шевельнулись, на что парень сразу же среагировал бдительным слежением

— Понимаю. Понимаю, парень. Я не против... Я заслужил... Учись на мне... У вас ведь... Никак по-другому, да?... У вас тут не выбирают...

Повисла тишина. Даже смола, казалось, булькала тише

— ... Тебя зовут Орен... — пробормотал Астарион, фокусируя свои зрачки

— Надо же... Уже прознал... Давно меня не называли по имени... Ты уже что-то да умеешь...

— Я... Астарион

На это Шет нервно завилял кончиком хвоста. Я думаю, это нервное виляние видел каждый из вас, кто живёт с кошечкой. В аду лучше не использовать имена, особенно — своё

— Красивое имя... Звёздное...

— А у тебя оно означает... Ясень... Сосна...

— Забавно... Никогда об этом не думал... — Выдержав молчаливую, задумчивую паузу, он добавил:

— Действительно, всю жизнь тянулся вверх, к карьере... Совсем как дерево... Только если бы я и был деревом... Я был бы баобабом или дубом... По-глупому непробиваемый... Хех, как вы яхту назовёте, так она и поплывёт, да, мальчиш?

— Ты... Поэтому здесь?...

—Да... Ангел сказал, что мне нет места в раю... Моя душа жестока... А потом я открываю свои глаза здесь. Не успели они отдохнуть от увиденного света, как их ослепили местные темнота и жар...

— И... Чем же она... Неприглянулась ему? — Продолжил демон

— Игнорированием... Неумением ценить свою жизнь, которую я тратил совсем не на то... Тратил, тратя вместе с тем жизнь своей любимой жены и своей драгоценной дочки...

— Что же это... За грех такой. Ты не воровал, не убивал, не насиловал... — С непониманием говорил Астарион, слегка покачивая головой. Неясно, спрашивал он это у грешника, или задавал этот вопрос самому себе, в попытках найти на него ответ. Однако, было понятно лишь то, что такой предлог попадания в ад ошарашил молодую, неопытную голову

— Я... Был офисным планктоном, мальчиш... Всю свою жизнь я просидел в своём кабинете, в куче бумажек... Мне сказал об этом Ангел... Однако, признаться... Я и при жизни часто корил себя за это, всё понимал...

Астарион не перебивая, слушал, спрашивая своими большими и выразительными глазами о продолжении истории. Одновременно в нем боролись желание знать... И не знать таких подробностей

— Моя доченька, Элли... Лиёночек-котёночек... Появилась на свет поздно... Сейчас ей всего-то 8 лет. Мне же ведь было не до детей, я весь из себя занятой... Кх-... Хех... Работа... Бесконечная работа, а дом... Дом только лишь чтобы поспать и помыться. Редко — поесть. Я жрал всякую дрянь из автоматов и доставок, пока моя Стеша ломала голову, чем бы порадовать своего непутёвого мужа... Меня ждали... Меня любили... А я... Всё понимал, Астарион... — Орен прижмурился. В адском полумраке на ресницах блеснули такие драгоценные, и такие запоздалые слёзы

— Понимал, но каждый раз думал, что выделю себе побольше выходных, что успею. В последнее время моя Стефонька уже и перестала плакать... И лишь сейчас, в котле, я вспоминаю, как изменились её глаза... Они стали такими уставшими и пустыми, из них ушла былая синева, сменившись на рутинную серость разочарования в замужестве со мной... Никак не выходит у меня из головы её взгляд, в котором она пыталась из последних сил зажечь искорку радости, при виде меня... А знаешь, что самое глупое?...

— ?...

— Я даже умер мордой в документах... Мне закололо сердце. Мимолётно, словно ужалила пчела. Последнее, что я почувствовал — это удар с глухим звуком. Глухим звуком моей пустой, пятидесителетней бошки, что свалилась на столешницу...

Мой отец тоже умер рано, тоже от сердца. А я даже ведь и не задумывался о том, что такое может коснуться и меня. Хоть я это и знал. Знал, и не напугался своего возраста, что приближался к отцовскому, не одумался, не отставил работу на второй план...

— Но...Ты ведь хотел только добра... Ты хотел, чтобы твоя семья ни в чём не нуждалась... — По-прежнему непонимающе говорил Астарион себе под нос

— Да. И я думал, что она не нуждается не в чём, оправдывал этим себя. Оправдывал, собственноручно отбирая у них самое важное: то, что не заменит никакая еда и одежда — себя. Отца и мужа, мальчиш... Моя долгожданная дочка видела своими ясными глазками только маму, мучая её вопросами про меня: где я, приду ли я сегодня, сходим ли мы вместе в парк, про который я ей наплёл в усталости... Астарион, она ведь у меня уже взрослая, чтобы запомнить меня, и понять, что папа уже не придёт...

Голос захудалого человека надломился. Слёзы уже не просто смачивали его ресницы, а потекли ручьями по морщинам, появившимся от голода и жары. Они выглядили словно капли ртути, так сильно схожие по цвету с сединой на его былых тёмно-русых волосах

Шет стоял чуть поодаль, держа руки за спиной, молча наблюдая словно с каким-то... Одобрением? Он не вмешивался. Не поправлял. Не подгонял. Его глаза, внимательные и мудрые, видели — мальчишка сейчас проходит через что-то важное. Через то, что не объяснить словами. Через то, что либо сломает, либо закалит навсегда.

—Я...Я ничем не могу помочь...Я... Орон... Орон, не плачь...! — Астарион, будучи не в силах удержать эмоции, подался вперед, и, немного разводя руки в стороны, начал пригибаться

— А НУ СТОЯТЬ, АСТАРИОН. — Гулким, хрипловатым басом вырвалось из груди Шета. — У тебя таких будет гора и куча поменьше, по каждому будешь плакать и кажого будешь обнимать?! Жалко, да, бесспорно. Но ты один. Твоя жизнь длинна и она ЗДЕСЬ. И она ЕДИНСТВЕННАЯ. Они свою жизнь потратили. ПОТРАТИЛИ а не прожили. Наша работа— наказывать. Ты не плохой и не хороший, друг мой. Ты в этом мире — нейтральный для них. Но как только ты позволишь себе склониться в ту или иную сторону — ты пропал Астарион, пропал, понимаешь? Мне тоже жаль его, я тоже не разделяю мнение небожителей в том, что он находится здесь. Но это НАША работа. А работу нужно выполнять. Не смей привязывать и привязываться самому, ТЫ не вытянешь этого.

Астарион вздрогнул. Он застыл в полусогнутом положении, после чего его глаза и уши опустились. Медленно разогнувшись, он надолго замолчал

-Астарион... Ты ведь уже неплохо начал выполнять наше дело: он довольно давно не сожалел и не лил слёз... Ты смог вывести его на это, — сбавив обороты, продолжил Шет

— Я и руки на него не поднял...

— Можно поднимать руку, а можно разговаривать. Итог должен быть один — получить раскаяние грешника. Напомнить ему, вытащить всеми силами из него понимание собственных ошибок. Да, через боль, душевную или физическую. Но это не равно колотить его до потери сознания. Колотят лишь монстры, которые ходят здесь вместе с тобою по одной земле . Ты начал хорошо, продолжай.

— Это очень трудно, дядя Шет... Я думал будет легче...

— Трудно, верю, особенно тебе, с твоей мягкой душонкой. Но продолжай. Рано или поздно, Астари-

— Я знаю. — Нервно прервал его Тар

— Быстро. Вон крюк в ручке котла. Возьми, может попроще станет. Бегом, я тебе сказал. Ты можешь не быть моим напарником, но жизни я тебя научу. Ты должен знать, с чем столкнёшься. И уж поверь, я чувствую свою ответственность за твой первый шаг. Лучше со мной, чем с кем-либо другим, и ты это знаешь.

Астарион, всё так же молча и медленно, достал, признаться, для виду, гарпун, на котором красовался крюк. Это остриё было отполировано до блеска о многострадальные тела. Когда Тар окончательно вынул оружие из ручки котла —он почувствовал тяжесть. Непонятно, была ли она от того, что орудие металлическое... Или от чего-то другого, глубоко находящегося в душе демона. Пальцы чувствовали шероховатость: нагар и кровь всех тех, кто ощутил на себе жестокость этого сплава

Попроще не стало.

Глаза Астариона медленно поднялись на грешника. Он видел в нём всё: боль, вину, отобранную любовь и утёкшую, собственноручно неуспевшей стать счастливой, жизнь. Сейчас его глаза мало отличались от тех, что были у мученника.

Они друг на друга смотрели,

Под звуки тяжелых оков.

Такого они не хотели:

Никто к тому не был готов.

Они друг на друга...Смотрели

Один видел тремор в юнце,

Другой видел то, как тускнели

Глаза на добрейшем лице.

В месте, где не было цели,

Он думать устал о конце.

В ушах его чаны кипели,

Шипя свою песнь о глупце.

Он был человеком обычным,

Работал лишь, больше других.

Однако, до жути, привычно

Забыл о семье, о родных.

Погиб на своей же работе:

Сердечко впустило удар...

И умер в рабочей заботе,

Растративши жизненный дар.

В аду тело в муках томится,

Не в офисе будучи впредь...

С семьёй не успевши проститься,

Он вынужден ЗДЕСЬ сожалеть.

Глаза у чертёнка блестели,

Глядя на тяжёлую смерть.

Они... Друг на друга смотрели.

Смотрели, стараясь терпеть.