Возвращение легенды (гет)

Несколько дней они шли вдоль моря, не упуская далеко из вида его изрезанный берег. А затем море кончилось (потому что оно отнюдь не было бескрайним, а, скорее, огромным внутренним озером), и дальше потянулась пустыня. С растрескавшейся землей, редкими пучками колючих растений и невесомыми шарами перекати-поля, гонимыми ничем не задерживаемыми ветрами.

Днем было жарко, ночью душно. Поиск воды превращался в постоянную и нелегкую задачу. Хорошо ещё, что Тауриэль, с ее чутьем лесного эльфа, чуяла редкие родники или мелкие речушки издалека. Порой до воды приходилось пробиваться через слой затвердевшей почвы, и тогда в ход шла гномья сила. Да и с дичью было напряженно в этом иссушенном краю.

* * *

Тауриэль всё быстрее уставала — и не понимала причины, сердилась на себя, ведь эльфу, тем более воину, не пристало так легко сдаваться под тяготами пути.

Потом добавились и дурные сны. От одного такого ее пробудил Кили, когда горизонт едва окрасился розовой полосой.

Он сидел на часах и, как частенько делал в ночных вынужденных бдениях, рассматривал ее лицо. Ему не просто не надоедало — не было, казалось, зрелища занимательнее. В последние дни оно было бледнее обычного и словно светилось в темноте, как ещё одна луна. Он беспокоился об этом, но Тауриэль сказала, что это из-за жары. Жара донимала обоих — позавчера Кили пошел на то, что закопал на месте очередного пробитого «колодца» свою куртку, решив не вариться в ней дальше и не тащить с собой. Но, наверное, эльфам от нее и правда приходилось хуже — они же привыкли к свежей прохладе леса, а не к печам и горнам кузниц.

В эту ночь Кили снова смотрел на неё, в сотый раз изучая каждую черточку: безмятежный лоб, аккуратный носик, ставшие заметнее в скудном предутреннем свете легкие тени под прикрытыми веками. Поэтому он сразу уловил перемену: мраморный лоб раскололся страдальческой морщинкой, брови выгнулись, глаза зажмурились крепче, а губы скривились, как будто она сейчас то ли закричит, то ли заплачет.

Кили протянул руку — коснуться ее щеки, чтобы пробудить или успокоить, как уж получится, но тут она застонала, и вместо легкого касания гном поспешно потряс Тауриэль за плечо, спеша вырвать ее из тенет кошмара.

— Тау!.. — громким шепотом позвал он.

Эльфийка вздрогнула всем телом, как будто он ее ударил, распахнула всё ещё затянутые чем-то нездешним глаза.

— Она идет!.. — по-прежнему находясь в плену кошмара, испуганно прошептала она, вцепившись в его руку.

— Кто? — спросил Кили, дивясь ее усиленной страхом хватке. Его отважная эльде не боялась никого и ничего, так что же такого ей могло привидеться?..

— Тьма… — проговорила эльфийка, снова зажмурилась, а когда вновь подняла ресницы, то будто очнулась. Взгляд прояснился, из него исчез хтонический ужас, рука на гномьем запястье немного расслабилась. — Ох, не тревожься, мелет нин, мне просто приснился плохой сон!..

Она старалась звучать убедительно — даже почти поборола нервную дрожь в голосе, но Кили не убедила. Слишком близко они уже подобрались к средоточию той самой Тьмы, чтоб считать явление ее во сне простым совпадением. Кили многие считали наивным и легковерным. Может быть, порой он таким и бывал, но не в этот раз.

— Тау, это может быть важным знаком, — сказал он мягко, стараясь разговорить Тауриэль.

— Я всего лишь маленькая лесная эльфийка, — с жаром бросилась доказывать себе и ему Тауриэль. — У меня никогда не было пророческого дара, как у леди Галадриэль или Владыки Элронда. Это просто сон. Мы устали, намаялись накануне на солнце, вот и лезет всякая ерунда…

Может быть, подумалось Кили, он и правда делает из мыши олифанта. Мало ли что приснится порой — ему вот приснилось минувшей зимой, что он умер. Не пережил Битву пяти воинств, как и Фили. После того сна тоже крыло вязкой жутью, он даже, не выдержав, тишком пробрался к спальне брата и, отворив дверь, постоял какое-то время в проеме, слушая, как тот сопит. И ничего — никаким ужасным предзнаменованием этот кошмар не стал.

— Наверное, так, Тауриэль, — отступаясь, пробормотал Кили. Ему не хотелось бередить ее ещё больше. Он присел рядом с эльфийкой на одеяле, притянул ее к себе, заключая в кольцо своих рук. — Наверное, ерунда. Мама говорила, — чуть улыбнулся он, обратившись к давним детским воспоминаниям, — что если рассказать плохой сон, то он точно не сбудется. Может, расскажешь, что тебе снилось?

— Ничего, что могло бы хоть как-то походить на что бы то ни было реальное, — сложившись втрое, подтянув колени к подбородку и мостя голову ему на плечо, сказала Тауриэль. — Просто… огромная черная туча, какой не бывает даже при самой страшной грозе, надвигалась, надвигалась, будто сжирая всё на своем пути. И никли цветы, засыхали деревья, вспыхивали, как сухой хворост, хижины… А над этим всем, как ужасный соглядатай, багровело огромное око, зрящее сквозь тьму. Видишь, это просто обычный кошмар…

Она слабо улыбнулась, почти совсем успокоившись в надежных и уютных объятиях.

А вот Кили наоборот снова забеспокоился. Он не мог бы сказать, с чего: черные тучи снились порой и ему, а еще — грозы, сильнее которых не бывало ещё на свете. А нелепый красный глаз (где? в небесах? в туче?) он так и не смог себе толком представить. Но что-то — может, чутье? — не давало полностью согласиться.

— Это весь сон, или что-нибудь ещё было? — не понимая, чего же хочет добиться, спросил гном.

— Весь, — чуть запнувшись, ответила Тауриэль. — Когда тьма подобралась вплотную к моему дому, оставшемуся в сердце Лихолесья, я готова была закричать, но ты меня разбудил. Спасибо тебе, — она снова сжала руку Кили, прижимающую ее к нему, но уже не судорожно, а признательно.

— Не стоит благодарности, — Кили коснулся губами ее лба и бережно уложил эльфийку к себе на колени. — Поспи ещё хоть часок, азбаду мен. Обещаю не подпускать к тебе больше дурные сны.

Тауриэль, повозившись, уснула — а он всё смотрел на нее, опасаясь, что кошмар вернется, и готовясь выполнять свое обещание. Но до самого восхода лицо ее было светло и спокойно, а дыхание, задевавшее его руку — невесомым и легким, как крылышко бабочки.

* * *

На следующую ночь Кили снова пришлось ее будить. В этот раз она успела — нет, не закричать, а почти беззвучно заплакать во сне, но он, сидящий на часах свою обычную вторую стражу (более тяжелую, так как под утро сильнее хочется спать) уловил даже самый тихий ее всхлип. Внутри у него захолонуло, когда он поднимал ее, полусонную, с одеяла, вновь прижимая к себе.

И спустя ещё ночь — снова. На четвертую ночь она сама проснулась от своего крика, одновременно с тронувшей ее за плечо рукой. Баюкающему ее Кили хотелось сгрести ее в охапку, спрятать к себе под рубашку к самому сердцу и не отпускать никогда. Туда, где у него лежал рунный камень — талисман, напитанный любовью.

Только у неё на этом же месте угнездилось Вражье Кольцо — и Кили с каждой новой побудкой всё больше хмурился.

* * *

Днем Тауриэль выглядела в порядке, разве что побледнела и осунулась. Но он и сам чувствовал, что пояс стал ему свободен — есть вволю им давно не удавалось. Однако вместо бледности он загорел до тёмного, что немудрено под таким-то солнцем. А вот она словно становилась прозрачнее с каждым днем.

Кили встревоженно смотрел на её исхудавшие руки, слишком заострившиеся скулы, огромные, лихорадочно блестящие глаза. Чаще устраивал привалы, раньше останавливался на ночлег. Иногда она соглашалась, но чаще спорила с ним, доказывая, что не устала. В основном же — просто шла рядом с ним своей легкой летящей походкой — оживленная, бодрая, тоже, кажется, чересчур.

— Ничего, мелет нин, — отвечала она ему каждый раз, как ловила его обеспокоенный взгляд. — Всё хорошо.

И порой просила его:

— Спой мне? Когда я слышу твой голос, мне ничего не страшно…

Конечно, он не отказывал. За эти дни Кили перепел уже все песни, какие знал — начиная от разухабистых плясовых, продолжая тягучими балладами, замешанными на крови и золоте, и заканчивая дурацкими куплетами про любовь. Под конец, совсем исчерпавшись, с отчаяния затянул старую колыбельную, которую им с Фили когда-то напевала Дис. Колыбельная была заунывная и на кхуздуле, совсем не подходящая, чтоб под нее идти. Но Тауриэль неожиданно понравилось. Она просила повторить ее трижды, говорила — от нее пахнет домом.

— Когда-нибудь я выучу ее, мелетрон, — обещала она. — И буду петь.

Кому — Кили не спрашивал. Слишком многое должно было исполниться прежде, чем появилось бы это «кому».