Возвращение легенды (гет)

ПРОЛОГ

Битва Пяти Воинств завершилась победой, но не такой ценой, как предписывает канон (и Джексон). Торин убил Азога, оправился от ран и был коронован на трон Эребора. Фили — наследник и его правая рука. Кили… это Кили. Едва вскочив с постели после ранений, он бросился в воронятню слать весточку в Лихолесье. Потом, отбившись от Оина с его микстурами, при первой возможности улизнул из Горы — на опушку Великой Пущи, где уговорено было, что встретит он свою эльде с осенними волосами.

Так оно и пошло с тех пор. Так шло почти полгода (БПВ произошла в конце ноября, потом с месяцок все выздоравливали, а сейчас апрель 2942 года Третьей эпохи). Из каждого дозора или с каждой охоты младший Дуринсон тишком убегал, ворон при виде него уже дергал глазом: так он того загонял. Тауриэль простил Трандуил (не без протекции сына), и она по-прежнему жила в Лихолесье — от встречи до встречи со своим науг. Путь до опушки Леса, где они раз от раза встречались, она могла бы уже пройти даже с закрытыми глазами.

Обещание

Кили сидел на остове поваленного дерева и сосредоточенно дымил трубкой. С невысокого обрывчика открывался чудесный вид на молодой перелесок, окаймлявший, будто оправой, древнюю Пущу, перекаты Лесной реки у окоема слева и величественный пик Одинокой прямо по курсу. Но юный гном не смотрел туда: Эребора ему и так хватало, и в него предстоит вернуться так, чтобы Торин снова ничего не заподозрил. Нет, ореховый взгляд был прикован к чаще по левую руку, откуда он выслушивал каждый шорох и высматривал каждую тень.

И так и не выслушал: Тауриэль снова, в какой уже раз, застала его врасплох. Кусты за другим плечом едва заметно качнулись, и из-за них, стоило ему заполошно обернуться, высунулся кончик эльфийской стрелы, нацеленный прямо в гномский нос.

К чести его, Дуринсон даже не моргнул. Только расплылся в улыбке, занявшей, казалось, всё лицо, отсалютовал трубкой и вскочил, поспешно отряхивая зад от налипшей коры и хвои. Стрела ещё краткий миг смотрела на него в упор (теперь, вскочившему, она напрашивалась в селезенку), потом уползла назад, спряталась, а ей на смену, едва потревожив пару самых мелких листочков, показалась высокая эльфийка в зеленом камзоле.

— Приветствую тебя, Тауриэль, — пробились сквозь всё ширящуюся (хотя куда уже шире) улыбку слова. — Если я тебе больше нравлюсь, фаршированный эльфийскими стрелами, так скажи: я сам воткну себе стрелу-другую, прежде чем идти сюда. Чего ж тебе утруждаться!

— Всё шутишь, — бросила эльфийка, выходя на поляну. — А между тем, мне вовсе не до шуток!

Она отвернулась от дерева и от гнома, скрестила руки на груди и вперилась взглядом вдаль, где за границей Лихолесья маячила туманная вершина Эребора.

— Какую байку ты сочинил на этот раз, чтобы улизнуть ко мне от дяди?

Кили хмыкнул, пряча трубку за пояс, и подошел к эльфийке, стараясь выглядеть искренне виноватым — хотя в его глазах всё равно плясали смешинки.

— Байку? Обижаешь, Тауриэль! Чистая правда, приправленная легким художественным вымыслом, — он взмахнул рукой, будто отгоняя муху. — Дядя Торин нынче пребывает в таком восторге от «стратегического развития горных угодий», что когда я упомянул, что нам позарез нужны свежие меха для посольских покоев — и непременно из тех лесов, что прилегают к вотчине твоего Владыки, ведь там, по слухам, водятся самые пушистые горностаи, — он даже не поднял головы от своих свитков. Только буркнул: «Ступай, племянник, не маячь». А что я задержался на лишние сутки... так горностаи нынче пошли пугливые, пришлось делать огромный крюк вокруг всей рощи!

Он шагнул ещё раз, оказавшись совсем рядом, и веселье на его лице поблекло, а светлый взгляд потемнел, становясь удивительно серьезным. Юный гном склонил голову набок, присматриваясь к её профилю.

— Но ты не смеешься, — тихо сказал он, и в его голосе исчезла игривость, уступив место искренней обеспокоенности. — И даже не норовишь воткнуть в меня пару стрел. Что за тень легла на твой лоб, Тау? Что-то случилось в твоем Лесу? Трандуил опять показывает характер? Или… или встречи со мной тяготят тебя, Тауриэль?

Эльфийка бросила на него быстрый взгляд, острый, как давешняя стрела.

— Почему ты приходишь сюда, Кили? Бросаешь брата на охоте одного, врешь дяде — зачем, ради чего?..

Кили опешил. Тряхнул головой, как пони, и челка, точно грива, упала ему на глаза. Он нетерпеливо сдул ее, во вновь открывшемся взгляде мелькнула гремучая смесь нежности и обиды.

— Разве же непонятно? Я просто хотел увидеть тебя снова. Даже если ты сердишься на меня за шутки… даже если жалишь словами, как эльфийской сталью. Ты всё равно для меня светлее любого рассвета над вершиной Эребора. А дядя… должен же он когда-нибудь понять.

Взгляд Тауриэль смягчился. Она глянула сверху вниз на лохматую макушку гнома с непередаваемой нежностью, за которой виднелась тревога. Потом присела на бревно, уравнивая их разницу в росте.

— Я… ценю. Правда ценю твои порывы, Кили. Но… ты думал, что с нами будет дальше? — эльфийка закусила губу. — Да, твой дядя и король не может не понимать, что если уж кхазад отдает свое сердце, то это однажды и навсегда. Но это не помешает ему попросту запретить нам быть вместе. Он никогда не разрешит тебе на мне жениться. Даже если это будет означать, что у тебя и вовсе никогда не будет никакой жены. Для наследников рода Дурина у него есть Фили. Мой же Владыка… — тень пробежала по прекрасному ее лицу, когда она продолжила: — он вовсе не верит в любовь, тем более — в такую. И ни за что не даст своего благословения мне и тебе.

Кили сначала задохнулся, зажмурился, как кот, в морду которому брызнули водой, потом набрал полную грудь воздуху, стиснул кулаки, как перед дракой с невидимым противником, и уж совсем собрался разразиться протестующей отповедью в духе «да пошли они все на иш ка кхе и далее по тексту», но Тауриэль, оказывается, сказала ещё не всё.

— Ну и зачем тогда всё это, Кили?! — горько воскликнула Тауриэль, и ее удивительные зеленые глаза наполнились слезами. — Зачем ты сбегаешь от дяди, а я из лесного дворца, зачем мы… мучаем друг друга?..

От горьких ее слов из ореховых глаз сверкнули не мальчишеская беспечность и озорство, а то, что скрывалось под ними, как самоцветы под слоем руды.

— А затем, что я не умею иначе, — с жаром отозвался он. — Да, у сидящих на тронах свои законы и свои представления о «правильном». Но разве мы — часть их планов? Я не выбирал, в кого влюбиться, Тауриэль. И если весь мир против того, чтобы гном и эльфийка смотрели на закаты вместе, то… пусть. Мне не нужно их разрешений. Я прихожу сюда за тобой. Когда я смотрю на тебя, я вижу... свою жизнь.

— Жизнь, которая длится хорошо если пару часов в неделю, — губы эльфийки исказила горечь. — А потом — снова разлука, и так до следующего раза… Сколько ещё таких кусочков жизни нам отведено? Разве могут они заменить целую?

Кили опустил голову — одновременно упрямо и виновато. Провел по лицу широкой ладонью, задержав ее на глазах. Потом опустил руку и вскинул отчаянно-вопрошающий взгляд исподлобья:

— Разве лучше... совсем не иметь и этого?

Тауриэль взглянула на него, и глаза ее залучились ясным весенним светом.

— Нет… Не лучше, — провела она нежными пальцами по щетинистой щеке гнома. — Но я не привыкла разрываться напополам. Как и ты. Ты не выдержишь долго скрываться, бегать и прятаться. Ты не умеешь врать. Ты сломаешься, Кили, если продолжишь так, как оно сейчас. А я этого не хочу!

В темных глазах гнома сверкнуло что-то горячее и горящее, осветило его изнутри. С внезапно прихлынувшей решимостью он шагнул к ней, сидящей, так, что коснулся кожаными штанами ее колен, а рука ее, всё ещё остававшаяся на его щеке, легла на нее полностью, как лепесток прилегает к бутону:

— Ты для меня дороже всех сокровищ Горы вместе взятых, Тауриэль. Дороже самой Горы и… — он переглотнул и, словно шагая с обрыва, закончил: — Дороже всех. Если так нужно, мы просто уйдем от всех куда подальше — и никого не нужно будет спрашиваться, ни от кого убегать.

Выдав эту тираду, Кили закрыл глаза и прижался, почти боднул ее в руку, стремясь продлить и усилить касание.

— Мелет нин…* — растроганно прошептала эльфийка, скользя ладонью по его лицу — вверх, через скулу и висок к волосам. — Я слишком хорошо тебя знаю, чтоб допустить такое, о чем ты только что сказал…

— Сомневаешься во мне? — досадливо, но тихо, потому что как тут досадовать в полную силу, когда лёгкие ее пальцы через растрепавшиеся патлы, кожу и кости трогают, кажется, напрямую его душу. — Думаешь, гоню тебе тут пустую породу**, а сам не оторвусь от Ториновой штанины…

— Не-ет, — то ли шепнула, то ли пропела Тауриэль. — Никогда я в тебе не сомневалась, мой храбрый науг. Но уходить так — это всё равно рвать себе надвое сердце. Ты уйдешь, в это я верю. И верю, что даже не оглянешься. Но… за спиной твоей останется Фили. И Торин, не король, но дядя, почти отец. И к ним нельзя будет вернуться, нельзя свидеться. Как будешь жить, потеряв эту свою половину?

Гном стек к ее ногам, присев на корточки, умостил тяжелую голову ей на колени.

— Лучше ту, чем эту, — бормотнул он в них. — Чем тебя.

— Неправда твоя: лучше быть целым, не выбрасывая ни одной. У меня есть мысль, — вдохновенно начала Тау, а руки ее перебирали в это время спутанную каштановую гриву — какие же густые у него волосы! — Если… Если нам удалось бы совершить нечто героическое, нечто небывалое, как в легендах, такое, как совершили Берен и Лютиэн, то ни твой дядя, ни мой названный отец не смогли бы противиться тому, чтобы мы были вместе. Потому что с легендами не спорят и уж подавно им не перечат. И мы смогли бы… смогли бы просто быть. Без вранья, без уверток, без разрывания пополам, без этих крох на ладонях, тающих так быстро!

Когда она упомянула легенды, Кили оторвал голову от её колен, глядя на неё снизу вверх, и в ореховых глазах полыхнуло то самое любопытство, что вечно гнало его вперед. Он выпрямился, усаживаясь на пятки, и его лицо стало сосредоточенным, почти жестким — как когда он целился, прикидывая в уме поправку на ветер.

— Берен и Лютиэн... — повторил он. — Легенды творят те, кто не боится поставить всё на кон, верно? Против них тоже было всё и вся, но они победили и остались вместе. Говори, Тауриэль. Что ты придумала? Какую такую Гору нужно отвоевать или какому дракону накрутить хвост? Что за подвиг нам нужно совершить? Только, молю, — вновь зажглись в карих радужках лукавые искорки, — пусть не окажется, что нужно опять договариваться с твоим Владыкой — тут, я боюсь, моя дипломатия закончится ровно на первом же слове.

— Я лучше отправилась бы в одиночку против дракона или снова сразилась с Болгом, — тонко улыбнулась Тауриэль, — чем заставила бы тебя ещё раз противостоять Владыке Трандуилу. Боюсь, он не успел ещё соскучиться по гномьему красноречию, — последнее слово прозвучало в ее устах незлой насмешкой, — а ты — соскучиться по его темницам. Думаю, что и ты предпочел бы дракона, да вот только их более не осталось в Средиземье. Но то, что я задумала, хуже дракона и Трандуила с Торином вместе взятых…

Над взлохмаченной гномьей макушкой она снова поглядела вдаль с холма, замыкавшего Лихолесье — туда, на восток, к Одинокой горе, но не остановила на ней взор, а устремилась им дальше, к югу, в теряющиеся за горизонтом степи.

— Это может быть опасно. Очень опасно. Но… это шанс, понимаешь? — Тауриэль явно не знала, как начать, как объяснить то, что она задумала.

Кили фыркнул с видимым небрежением:

— Кто говорит «опасно»? Я как-никак от крови Дурина и не вчера взял в руки лук и меч. Я охраню тебя от любой опасности! Так что говори, не тяни, — он взял ее за руку, скользнувшую в задумчивости с его головы на обтянутые зеленым колени. — Я ведь знаю тебя, Тау. Ты смотришь и говоришь так, будто всё уже решила, и это «всё» — точно что-то интересное.

— Что ж… — решилась она. Поудобнее уселась, скрестив ноги, поправила перекинутый через плечо лук, чтобы не тыкал в спину. И начала рассказ.

— Пару месяцев назад, почти сразу после Битвы пяти воинств, когда Торин возложил на себя корону Эребора, Гэндальф заезжал в Лихолесье. Они вместе с хоббитом ехали на Запад, в родные для Бильбо края, и останавливались у Владыки на несколько дней, чтобы подкрепить силы. Я не хотела подслушивать, правда! — горячо вскинулась эльфийка, хотя Кили и не думал ее обвинять. — Просто слух старших детей Арды слишком тонок, чтобы не услышать, о чем они говорили между собой. С хоббитом, а потом и с Владыкой. Они говорили о некоем могущественном Кольце. Кольце, что дарует невидимость и долголетие. Кольце, что когда-то ковал Враг для власти над миром. Кольце, что полтысячи лет оставалось сокрытым, пока не встретился у него на пути один периан… невысоклик, — быстро поправилась на Всеобщем она и коротко глянула на гнома, ловя его реакцию: понял ли он, о чем она толкует.

— Что?! — вскинулся Кили. Балин приложил немало усилий, чтобы вбить в головы принцев хоть немного истории Средиземья. Кое-что там даже удержалось, так что общую канву древней саги о Кольце Всевластья, отнятом у Черного Властелина в какую-то там замшелую Эпоху, он знал. — Невысоклик… то есть Бильбо?! Так вот как он смог вырваться незамеченным из Мглистых гор! А потом отвлечь пауков и вызволить нас из темниц Лесной феи… прости, твоего Трандуила!.. — от своей оговорки, подцепленной от Торина и выскочившей по привычке, он смешался и умолк, но глазами продолжал спрашивать, прожигая в ней дырку размером с огненную луну.

— Всё так, мой смелый гном, всё так, — усмехнулась Тауриэль, словно и не заметив нелестного прозвища своего Владыки. — Если я правильно разобрала, то Гэндальф полагает, что кольцо Бильбо и есть то самое Кольцо. Но Бильбо не хотел в это поверить, а волшебник не стал давить. С Владыкой они обсуждали, что Тьма слаба после поражения в Дол-Гулдуре и нескоро ещё сможет поднять голову. Что остатки разбитой армии орков стекутся на юг, в крепость Мордора, и туда же улетел дух Некроманта, которого Гэндальф именовал иначе. Ты догадался о его имени, Кили? — она вновь испытующе покосилась на него.

Кили нахмурился, враз став гораздо больше похожим на Торина, чем на себя.

— Саурон... — тихо процедил он сквозь зубы имя Всеобщего Врага.

— Да… — глаза Тауриэль затуманились эхом древних преданий. — Тот, кого раньше звали Гортхауэром, а потом — Властелином Тьмы. Ученик самого Мелькора, падшего Вала, великий кузнец и великий искуситель. И его Кольцо, без которого ему не будет ни власти, ни жизни, сейчас хранит у себя невысоклик из Шира, даже не подозревая о его истинной ценности… и опасности. Кольцо, выкованное у Роковой Расселины и только в ней же способное сгинуть. Тогда как сейчас Мордор почти пуст и почти безнадзорен.

Эльфийка со значением посмотрела на Кили, ожидая, что он правильно поймет ее намек.

Взгляд Кили, потемневший, растворивший все искры, вперился вдаль — в сторону юга, где, скрытый за окоемом, лежал Мордор. Лицо его, только что полное нежности, окаменело. Он не спрашивал, зачем это нужно — для него само существование такой угрозы уже было достаточным поводом схватиться за оружие. Но теперь, когда на кону стояло еще и благословение их любви, путь к легенде стал для него единственно возможным.

— То есть ты предлагаешь не просто «подвиг», но поход, способный перекроить силы мира, — выдохнул Кили, и на дне его выдоха прокатился тяжелый гномий рык. — Пока Гэндальф и короли заняты своими высокими вопросами, мы, двое изгоев, пойдем туда, куда боятся смотреть самые могущественные из них.

Он всё ещё держал ее руку, но теперь накрыл ее сверху второй ладонью — и эльфийская кисть утонула, спряталась в них, как лисенок в норе.

— Ты права, Тау. Если мы вернемся оттуда, исполнив это... если мы сделаем то, что очистит Арду от тени, то уже не имеет значения, кто там был против. Нас будут знать не как ослушника-принца и капитана стражи, нас запомнят как тех, кто спас всё, что дорого в этом мире. Если не это, то что ещё могло бы затмить подвиги из легенд!

— Да, Кили. Я думала о том, что узнала, все эти месяцы, порой мне казалось, что стоит выбросить всё это из головы — однако у меня так и не получилось. Но я не вправе уговаривать тебя! — поспешно добавляет она. — Путь туда — огромный риск, даже теперь, когда Враг слабее, чем когда бы то ни было. Это может быть путешествием в один конец, и тогда вместо легенд нас ждет забвение. Но… даже если ты откажешься…

Она выдернула ладошку, сжала обе их, длиннопалые, в кулаки, и в глазах ее вспыхнул опасный огонь.

— Так или иначе, я всё равно попытаюсь сделать это. Если не ради нас, то ради мира, который я люблю.

От мысли, что она допускает, будто он может отпустить ее одну, Кили коротко рассмеялся, но звук вышел невеселым.

— Тау, всё, что я люблю в мире, сосредоточено в тебе. А значит, нам нужно придумать план. Нам нужно найти нашего «невысоклика» раньше, чем Тьма спохватится. Ты уже думала, с чего мы начнем? Где мы будем искать Бильбо, и как нам заставить его довериться, если сам Гэндальф не смог его уговорить?

— Гэндальф не сильно-то и пытался, — дернула тонким носиком Тауриэль. — А в будущем месяце Бильбо приедет в гости в Эребор. Он говорил Митрандиру, что Торин звал его на праздник Майского дерева, — старательно не глядя на гнома, чтобы не повлиять на его решение, продолжала эльфийка. Его смех, его горячность трогали ее безмерно, но, может быть, до него дойдет, что именно она ему предлагает. И тогда ей не хотелось бы видеть его глаза. — Туда же приглашен и Владыка ради налаживания дипломатических связей. И он берет с собой меня. Я уговорю Бильбо отдать мне Кольцо. Думаю, что точно справлюсь хотя бы с этим, если не силой убеждения, то вязью эльфийского красноречия. А потом…

Тауриэль вздохнула, грудь под кожаной бригантой поднялась, задержалась на пике, а после медленно опустилась.

— Потом я отправлюсь в Мордор. От Эребора он почти по прямой на юг, но пойду я вдоль русла Быстротечной, минуя Дикие земли. До моря Рун и дальше, чтобы обойти Изгарные горы с востока. Там их пики невысоки, Тьма никогда не ждала вторжения из земель истерлингов. Если ты не придешь на следующий день после Праздника, утром, ко склону Горы, где начинает свой бег Келдуин, я пойму. И никогда не осужу тебя за это. Если же ты придешь…

Кили казалось, что он всё уже сказал, что его намерение ясно, как свет самоцветов в эреборской шахте. Но раз она всё ещё сомневается…

Он мягко развернул ее за плечи к себе, подцепил широким пальцем остренький подбородок, вынуждая посмотреть себе в глаза.

— Я приду… — сказал он прямо в них без всякого шутовства, и слова его были тверды, как гранитные подошвы Горы. — Если ты думаешь, что я буду потягивать эль у камина, пока ты идёшь в Мордор, то ты просто не знаешь меня.

Едва не захлебнувшись в волне зеленой радостной благодарности, плеснувшей ему навстречу, он кашлянул и заставил себя закончить:

— Вот только один вопрос у меня есть…

— Спрашивай всё, что угодно, Кили, — уголки губ Тауриэль приподнялись, она почти не сомневалась, что ответ ее храброго гнома будет именно таким. И это полосовало сердце страхом за него, но и… грело ей душу.

Глаза Кили — невозможные, невероятные глаза, в которых она пропала с первого взгляда через тюремную решетку (или ещё раньше — через переплетение паучьих нитей в лесу) и продолжала пропадать всякий раз, как они обливали ее расплавленной янтарной смолой — смотрели на нее открыто и прямо, но лоб скомкала упрямая морщинка.

— Если... если мы пойдём туда и вернемся обратно — ты обещаешь мне кое-что? — он запнулся. Кили никогда не чувствовал себя мастером в серьёзных разговорах. — Обещаешь, что когда всё закончится… ты останешься со мной? Не уйдёшь обратно к Владыке и своим эльфам без меня?

— Твой рунный камушек у тебя с собой? — вместо ответа спросила его Тауриэль, с головой ныряя в ночную темень зрачков, потеснивших солнечную смолу на самый край.

— Да, конечно, — удивленно сбился Кили, и смолу с теменью на миг спрятало покрывало ресниц. — Он всегда у меня с собой.

— Дай мне его на минутку, пожалуйста, — мягко попросила Тауриэль.

Кили нехотя оторвался от нее руками и взглядом, закопошился в потайном кармане кафтана у самого сердца. Там он хранил камень-обещание, данный ему когда-то Дис и превратившийся в символ их с Тау любви. Он положил рунный оберег в узкую ладошку и ожидающе воззрился на нее.

Эльфийка сжала камушек, сливая свое тепло с тем, что он напитал ещё от груди Кили, и медленно, напевно и четко произнесла:

— Я Тауриэль Лихолесская, названная дочь Владыки Трандуила, обещаю тебе, Кили Дуринсону, наследнику Эребора, на рунном камне твоей матери, отданном мне и который я возвратила тебе как знак своей верности. Обещаю тебе, что если оба мы будем живы, совершив задуманное, я стану твоей до последнего твоего дня.

Произнося эту клятву, Тауриэль словно бы засветилась внутренним светом, как тогда, когда силой светлой магии исцеляла Кили в рыбацкой хижине Барда. Когда она закончила говорить, свечение медленно угасло, оставив ее прежней: немного усталой, но решительной.

Пока же слова звучали, Кили казалось, что вся его жизнь — от исхоженных вдоль и поперек Синих гор до торжественных чертогов Эребора — в этот миг сузилась до рунной памятки в её пальцах и сияния её глаз.

— Ты произнесла это, Тау, — его голос, обычно глубокий и полновесный, скатился в хрипотцу, взгляд заволокло поволокой. — Теперь я буду знать, что у меня есть кое-что посильнее любого королевского неодобрения. Если мы вернемся... Когда мы вернемся... клянусь камнем моей матери, я сделаю всё, чтобы этот путь стал концом наших скитаний, а не началом новых.

Тауриэль не нашлась, что сказать, но взгляд ее, устремленный на гнома, говорил о многом.

— Значит, план принят, — продолжал между тем Кили. — Бильбо, праздник Майского дерева, и... путь на Юг. Я буду ждать тебя, Тауриэль. И пусть хоть сами Валар попробуют встать у нас на пути.

— Не знаю, как Валар, но, если, паче чаяния, твой или мой король всё равно будут против, я пойду с тобой, Кили, хоть на край земли, — добавила Тауриэль с нежностью. — Если, конечно, нам удастся вернуться живыми…

Кили смотрел на неё — и в глазах его читалась та лихая бесшабашная отвага, что ещё чуть-чуть и родит улыбку. Не ведающая страха ни перед Торином, ни перед Мордором, ни перед самим Сауроном. За них — за эти отвагу, улыбку и ясный до самого дна души взгляд — Тауриэль его когда-то и полюбила.

— Тогда мы вернёмся живыми, — просто сказал он, забирая рунную памятку у нее с ладони и снова пряча под одежду, к сердцу. — Обязательно вернёмся. И у нас будет всё, чем кончаются хорошие сказки: счастье, покой, дом… Я выстрою для тебя любой дом, какой только захочешь: хоть из камня, хоть из дерева, хоть на самом дереве, — улыбка всё-таки расцветила его лицо белоснежным прочерком, безмятежная, точно все тяготы давно миновали и сгинули. — В любом месте Арды, которое придется тебе по нраву. И…

Тауриэль всегда поражалась, как быстро его настроения сменяют друг друга на подвижном открытом лице. Вот и сейчас: улыбка погасла, губы подобрались в строгую линию, глаза блеснули опасной силой.

— И я тоже тебе кое-что пообещаю: пока я жив, никто не тронет тебя даже пальцем.

Эльфийка смотрела на своего гнома так, как ни один кхазад не смотрел ни на одно сокровище. Как не смотрел даже Трандуил на белые камни Ласгалена.

— Да будет так, — проговорила она, и закатное солнце, пробившееся через кроны Леса, золотило ее волосы, словно венчая короной.

Она склонилась к Кили и запечатлела на его губах поцелуй: всего третий в их пока ещё не длинной истории. Первый был солон от крови, пота и слёз — там, на Вороньей высоте, где она едва его не потеряла. Второй сладок — при первой, хмельной от восторга и облегчения встрече после. Этот отдавал терпкостью клейкой весенней листвы — вкусом надежды, будущего, Обещания.

Когда ее губы вновь отдалились, Кили, вспомнивший, как дышать, сперва подышал, чтоб вернуть мыслям и голосу твердость, а потом зыркнул на неё из-под челки:

— Пообещай ещё одну вещь.

— Еще одну? — вскинула шелковую медную бровь эльфийка. — Тебе не хватило моих обещаний на сегодня?

— Более чем я мог надеяться, — вновь сверкнули в подступающих сумерках белые зубы. — Но я всё же рискну попросить ещё кое-что.

— Слушаю тебя, мой науг, — тоже растянула губы эльфийка, пряча в ресницах лукавство.

Ей думалось, она знает, каких обещаний может возжаждать горячий сын гор: не заглядываться на человеческих мужчин, например, или перестать шутить про бороду. Но Кили вновь стал предельно серьезен и даже как будто выше, схватил и сжал тонкую белую руку в своих широченных ладонях.

— Постарайся... не помереть раньше меня, ладно? — шепнул он без всегдашней своей бравады, поднося ее запястье к губам.

Наверное, это должно было прозвучать, как очередная шутка, и Тауриэль предпочла ответить именно так, спасаясь от тугого комка, рожденного этой неловкой искренностью.

— Меня не так-то просто убить, гном! — рассмеялась она звонким колокольчиком, рассыпав по плечам свои прекрасные волосы. — Разве ты забыл, кто спас тебя от паука? Кто не дал оркам истыкать вас стрелами? Кто сражался с тобой против Болга — и победил? Я — капитан лихолесской стражи, и лук мой так же верен, как мой кинжал.

И добавила уже другим голосом, теплым и мягким, как апрельский ветер в лесных вершинах:

— Это ты пообещай мне, что не сложишь свою буйную голову, пока не отметишь хотя бы свое трехсотлетие, мелет нин.

Кили фыркнул, стреляя на нее шальными влюбленными глазами:

— Да-да, я помню, что ты бесстрашная эльфийка! И что без тебя меня бы несколько раз уже похоронили. Моя жизнь принадлежит тебе. Если ты просишь, мне придется стать самым что ни на есть долгожителем среди гномов! А уж Мордор мне и вовсе окажется нипочем.

Тауриэль снова смеется, целует его в кончик носа, легко вскакивает на ноги, возносясь над ним на добрых пол-локтя:

— Тогда проводи меня до опушки леса, и до встречи на утро после Майского торжества!

Кили шагает рядом, сжимая ее ладонь — торжественный и вдохновенный, сверху им кивают одетые в молодое древесные исполины Великой Пущи — и Тауриэль кажется, что вся их безумная затея непременно закончится успехом.

* * *

На опушке, где резвятся на раскинувшемся просторе прозрачные тени под выглянувшей луной, Кили останавливается, не в силах отпустить ее руку. Каждый раз он, уходя от нее, чувствует, что отрывает живой, брызжущий кровью кусок.

— Береги себя, Тауриэль, — говорит он перед тем, как повернуться и направиться прочь, оттягивая ещё хоть на чуть момент расставания.

— И ты себя, мелет нин, — отвечает она, прощально сверкает улыбкой и скрывается среди темных стволов — как ещё одна лунная тень.

Кили не знает синдарин, но эти два слова, которыми она зовет его, давно ему внятны. «Моя любовь».

«Амраллин мэ»* * *

, — шепчет он в ответ на кхуздуле.

_______________________

* «любовь моя», синдарин

** гномья идиома, обозначает «бахвалиться»

* * *

то же, что «мелет нин», только на кхуздуле

* * *

Месяц пролетел быстро. Тауриэль некогда было скучать и маяться сомнениями. Готовился большой выезд королевского двора, официальный визит пусть и к союзному правителю, но так и не преодолевшему отголоска древней вражды. Капитан стражи носилась по лесу и по дворцу, выполняя бесчисленные поручения, и только ночью, взбираясь на самые верхушки исполинских деревьев, чтобы увидеть звезды, она позволяла себе помечтать, поволноваться и потосковать. Подумать о Кили.

День выезда приближался неумолимо, и вот он настал. Король Трандуил с малой свитой выступил из-под сени Леса и направился в Эребор. На ночлеге, бессонно глядя в полог своего шатра, Тауриэль считала часы.

Уже завтра праздник Майского дерева. Она увидится с Бильбо, выполнит первую часть задуманного сумасшедшего плана. Увидится наверняка и с Кили — на пиру и мельком, среди гномско-эльфийской толчеи, официальных речей и взаимных здравиц. Пара взглядов украдкой — вот что им достанется завтра.

Зато послезавтра… Послезавтра начнется их путь в неизвестность. С самой опасной ношей во всей Арде. В логово самого опасного существа с той поры, как Вечный Враг Моргот, некогда бывший валой Мелькором, был вышвырнут за пределы сущего. Что ждет их на пути?.. Что бы ни ждало, они проделают его вместе. До конца, каким бы он ни был.

* * *

Для Кили этот месяц был пыткой, замаскированной под «служебную деятельность».

Он стал образцовым племянником и наследником. Он до изнеможения тренировался с мечом и луком сам, а после — гонял новобранцев на тренировках, придираясь к каждому выстрелу или удару с дотошностью, которой позавидовал бы и Двалин. Он безропотно и без отлучек таскался на охоту, пополняя запасы съестного к приему гостей, помогал Дори в мастерских и Бомбуру в кузнице.

Его усердие смущало даже Фили: Кили перестал шутить над чопорностью дворцовых протоколов и покорно просиживал часы на советах, где обсуждались поставки зерна, запоминая всё, что хоть отдаленно касалось Южных земель.

Вечерами, укрывшись от посторонних глаз, он приводил в порядок походное снаряжение, подновлял кольчугу, точил клинок и строгал заготовки для стрел. По ночам же, когда Гора затихала, выходил на стены и, глядя на южный горизонт, доставал и сжимал в руке рунный камень, хранящий ее обеты.

Кили ждал Майского праздника сильнее, чем своего дня рождения в глубоком детстве. И лучшим подарком тем вечером ему станут не разудалые песни и реки пива, а новая встреча с Тауриэль, пусть и на самую малость. Следующий же рассвет принесет ему то, о чем он мог только мечтать: многие дни и недели только с ней, поделенные на двоих лиги, все дороги необъятного мира, словно кинутые к их ногам.

Куда должны привести эти дороги, Кили не слишком беспокоило. Он — воин не из последних, она — неистовый огонь Махала во плоти, кто может им помешать совершить задуманное?!

Больше всего он боялся не пути по затененным землям, не грозного Властелина Мордора, пусть и растерявшего нынче часть своей силы, и, тем паче, не тягот пути (напугали кхазад бочкой эля!), а того, что что-то сорвется, не сладится, что Торин или Фили почуют неладное и догадаются, что их младшенький опять хочет сунуться в полымя. Поэтому старался, как мог, не видя со стороны, что это-то как раз и выглядит от него, вечного шалопая и насмешника, максимально подозрительным.

* * *

Торин встречал своего союзника у ворот Эребора. С ним были Двалин как главный ярл хирда Горы, Балин — вечный советник, и оба племянника: золотоволосый и темноголовый.

И если за старшего он не беспокоился — Фили всегда вёл себя, как подобает наследнику рода Дурина и истинному кхазад, то младший вызывал его беспокойство. Слишком шебутной, слишком упрямый, слишком горячий и порывистый. Единственный из отряда, предпочитающий лук топору, и единственный, по этой причине так и не отрастивший приличествующую гному бороду: чтобы не путалась в тетиве.

И ладно бы всё это! Торин, вынянчивший Кили с детства, заменивший им с братом отца, давно привык к выходкам родича. Больше всего его тревожило, что Лесная Фея, как за глаза он «величал» Владыку Лихолесья, непременно привезет с собой свою капитаншу, которая слишком глубоко проникла в сердце его взбалмошного Кили. Торин не был слепым и слишком уж часто замечал на губах племянника мечтательную рассеянную улыбку, видел пламенные взоры, которые то и дело бросал его младшенький в сторону запада: Лихолесья, древесной твердыни и… рыжей остроухой, будь она неладна.

Кили думал, что дядя слишком занят, чтобы замечать всё это, но королю положено быть бдительным во всем. Торин был уверен, что знает, куда по временам исчезал Кили. Хорошо хоть, последний месяц эти отлучки прекратились. Может, и обойдется.

Когда в ворота, вслед за Трандуилом, Леголасом и свитой вступала эльфийская полусотня во главе с рыжей начальницей стражи, Торин оглянулся на племянника, поймал пылающий восхищенный взгляд, неотрывно провожающий тонкую гибкую фигуру, и понял: не обошлось.

* * *

Кили стоял за дядиным плечом, как положено — сурово и гордо, с непреклонным видом и без вечных своих улыбочек. Но глаза… Они были ему неподвластны.

Как только перед коваными эреборскими воротами, распахнутыми во всю ширь, показалась эльфийская свита, его взгляд заметался, выискивая среди одинаковых высоких фигур одну-единственную. И когда различил рыжий сполох рядом с лесным королем, глаза его прикипели к легконогой, тростниково-звонкой эльфийке и не желали смотреть куда-то ещё.

Он видел её впервые за месяц — и она казалась прекраснее любых воспоминаний: волосы цвета осеннего дуба сияли на солнце, невесомая поступь впечатывалась каждым шагом в самое сердце, любимое лицо, собранное и строгое, туманило взгляд растроганной влагой.

Кили искал встретиться с ее взглядом, поймать его, перехватить — и вот два чарующих изумруда, каких не встретить и в сокровищнице Трора, поднялись на него. Кили замер, прошитый насквозь острой радостью. Тауриэль наметила улыбку в уголках губ — мимолетную, скрытную, предназначенную только ему.

И этого хватило. Внутри всё взметнулось, жаркая кровь бросилась ему в лицо — и в другом, противоположном направлении. Теперь он точно уверен был, что не просто дотянет до вечера, не окочурившись от нетерпения, но и пролетит до Мордора и обратно как на крыльях — если нужно, с ней на руках…

И тут крылья ему подрубил голос дяди:

— Кили!

Торин ковал слова, как заготовку на наковальне — тяжело и четко.

— Ступай в подземелья, проследи, чтобы к пиру подготовили лучшие бочки нашего пива. Лично проверь каждую, чтоб не текла и не прокисла! К вечеру как раз управишься, — строго глядя на племянника, велел Король-под-Горой.

Так-то лучше. До самого пира услать отсюда этого сопляка, занять его делом, чтоб не толокся тут раньше времени и не искал встреч со своей зазнобой. А там им будет недосуг секретничать по углам: на пиру Кили должен сидеть рядом со своим королем, а остроухая — со своим.

* * *

Кили спустился в прохладные, пропахшие хмелем и дубовой доской кладовые, заранее проклиная каждую из той полусотни бочек, что выстроились в два ряда, словно караул.

— Ну давай, проверим тебя, красавица, — проворчал он, с остервенением толкая первую тяжеленную ёмкость.

Дерево стонало под его руками. Кили провел по лбу запястьем, разукрасив его пыльной полосой, и скрипнул зубами. Из головы не шел солнечный образ — как он увидел ее в воротах Эребора. Нудная работа раздражала безмерно. «Проверь, чтоб не текла… — передразнил он дядю под нос. — Да я бы сейчас все их золотом залил для прочности, лишь бы оказаться в зале приемов вместе с ней!»

Кили проверял каждый обруч с такой яростью, будто пытался высечь из них искры, и каждая откаченная в сторону бочка становилась песчинкой в колбе часов, отмеряющих время до пира. Он умудрился вогнать занозу в палец, облить кафтан щедрой пенной струей, а под ним в два голоса нетерпеливо отстукивали сердце и рунный камень. Первое жглось так, что и второй, казалось, раскалился — так, что и всем погребам Горы не остудить.

Еще десяток бочек. Еще пара часов изматывающего ожидания. И тогда он разогнет спину, выберется из подземелий и наконец-то снова встретит её взгляд.

* * *

Не найдя Кили в огромном приемном зале, Тауриэль огорчилась, но не слишком: было не до того. Больше, чем Кили, она искала сейчас в толчее гостей двоих других — старого волшебника и крошку-хоббита. Волшебник, благодаря своему росту и неизменной шляпе, нашелся первым.

— Митрандир! — окликнула его эльфийка, и серые совсем не старческие глаза уцепились за нее из-под кустистых бровей.

— Да, Дева Леса, — пряча улыбку в бороду, отозвался Гэндальф, называя Тауриэль переложением ее имени на Всеобщий.

— Митрандир, мне нужно поговорить с тобой о чем-то важном, — сдерживая трепет — ведь теперь, после беседы с волшебником и особенно с перианом, дороги назад уже не будет! — пролепетала Тауриэль.

Истари глянул на нее внимательно и остро, будто зная заранее то, что таилось за ее ещё не сказанными словами, и махнул ей на узкий коридорчик, предлагая следовать за собой. Незнакомая с бессчетными переходами Горы, эльфийка лишь понадеялась, что Гэндальфу они известны лучше, чем ей, и они не заблудятся навеки под тяжкими сводами без глотка вольного света.

Так и вышло. Спустя десяток поворотов и полстолька же лестниц волшебник вывел ее на маленькую площадку высоко по склону, откуда открывался вид на присыпанные травой и молодой древесной порослью пустоши.

— Скоро здесь снова будут шуметь эреборские леса, — с довольным вздохом сказал волшебник, присаживаясь на скальный обломок и извлекая трубку. — Скоро — даже по гномьим меркам, для эльфов же этот десяток лет пролетит, как мгновение.

Тауриэль, вместо того, чтоб порадоваться пробуждающейся после драконьего пламени зеленой жизни, как радовалась каждому новому росточку у себя дома, почувствовала горький укол: Гэндальф, сам того не желая, снова напомнил ей — что для эльдар мгновение вечности, то для наугрим — целая жизнь. Отмахнувшись от этого, неуместного сейчас, чувства, эльфийка набрала воздуху и на следующий вопрос старого мага ответила без пауз и без запинок.

— Что хотела поведать ты мне, дитя?

— То Кольцо полурослика, Митрандир, о котором шла речь у Владыки прошлой зимой, — сказала, как прыгнула в пропасть, Тауриэль. — Я знаю, что с ним нужно сделать. И знаю, кто за это возьмется…

Разговор с Гэндальфом вышел сложный, но результат устроил Тауриэль. Волшебник, не чуждый опасных авантюр и свято верящий в успех тех, кем движут благородные порывы, без долгих споров согласился с кандидатурой Тауриэль на роль Хранителя Кольца.

— Эльфы, — говорил он, попыхивая трубкой, — всегда оставались самыми устойчивыми ко злу. Кроме, может быть, хоббитов…

Тауриэль, знавшая о нежной дружбе, связывавшей бессмертного Майа с одним из низкорослого народца, лишь улыбнулась, заподозрив волшебника в предвзятости. Но указывать на нее не стала, ответив:

— Может быть, только хоббиту будет непросто преодолеть три сотни лиг по нехоженым землям. Эльдар же легки на ногу, а наугрим неутомимы в пути…

— Наугрим? — кашлянул дымом Гэндальф. — Ты хочешь взять с собой отряд гномов?

— Лишь одного… — потупилась эльфийка. И добавила, хотя маг уже всё и без того понял, собрав под бровями лучики улыбчивых морщин. — Кили…

— Юный Дуринсон… Горячее сердце порой важнее застывшей мудрости, — только и сказал Гэндальф, снова затягиваясь.

Отчего-то он благоволил их странной небывалой связи — если бы это его благословения нужно было добиться, а не двух упрямых владык, всё было бы не в пример проще. Митрандир вообще был необычным и странным — что по меркам волшебников, что по меркам любого народа Средиземья. Не зная, что ещё добавить, Тауриэль просто кивнула.

— Но, дитя, никому больше — слышишь? — никому не говорите, куда вы собрались и зачем, — Гэндальф переменил тон на обеспокоенный, и даже его трубка задымила как будто иначе: плотнее и горше. — Чем меньше народу знают о цели вашего похода, тем безопаснее. Уши в наши времена бывают не только у стен, но и у птиц, зверей и даже деревьев. Кто знает, чей разум и сердце прельстили уже речи Врага.

— Никто больше не знает о том, Митрандир, — эльфийка наклонила голову, соглашаясь. — И не узнает ни от Кили, ни от меня.

— Это славно, — вновь улыбнулся волшебник. — Тогда, пожалуй, пора позвать сюда нашего мистера Бэггинса и немного потолковать с ним. Подожди здесь, Дева Леса, — предупредил он, вставая, тоже вскочившую было Тауриэль. — Я схожу поищу его, а ты разведи-ка пока костер.

Он кивнул на валяющиеся тут и там мелкие сучья от изломанных драконом деревьев. Последние из них умерли здесь, когда Смауг бушевал, пытаясь добыть из недр Горы спрятавшихся там гномов. Тауриэль никогда не бывала на этом склоне и, тем паче, на этой площадке, но Кили столько рассказывал ей обо всём их пути — в том числе, заполняя по рассказам собратьев те части, которых не видел сам, что она догадалась, куда привел ее волшебник. К потайной двери Трора, секреты которой оберегал кирт итил, лунные руны, некогда изобретенные ее народом.

Оглядев столь значимое для друзей своего избранника место, эльфийка принялась собирать хворост, доверяя волшебнику, хоть и не понимая, зачем тому в такой теплый весенний вечер вдруг понадобился костер.

* * *

— Да кто сказал, что моё колечко имеет хоть какое-то отношение к тем ужасам, что ты мне понарассказывал?! — таращит глаза Бильбо, непроизвольно сжимая кармашек своего жилета, где прячется предмет обсуждения. — Мало, что ли, в мире всяких волшебных побрякушек?

Гэндальф, раскуривающий уже третью трубку, хитро щурится. Как бы ни хорохорился мистер Бэггинс, а повесть волшебника о кровавом противостоянии прошлых Эпох, о Последнем Союзе и о бесславной кончине Исилдура произвели на хоббита впечатление. Остался только последний аргумент, и время для него как раз настало.

— Я не знаю этого, Бильбо, — отвечает истари и, предупреждая кинувшегося было возмущаться хоббита, заканчивает: — Потому и хочу убедиться вместе с тобой. Положи-ка свою «побрякушку» в костер, будь добр.

— Что?! — взвивается хоббит, костяшки, стиснутые на вельветовой ткани, белеют. — Ты хочешь, чтоб я его уничтожил?!

— Если бы это было так просто… — бормочет себе под нос Тауриэль, что стоит, облокотившись о скалу, чуть в сторонке, живо прислушиваясь к разговору, но, так же как и невысоклик, недоумевая, зачем Митрандиру понадобилось «жарить» Кольцо.

— Всего лишь чуточку подогрел, — улыбается Гэндальф, но глаза его не смеются. — Здешнего жара не хватит расплавить даже обычное золото. Магическому же этого не достанет даже раскалиться. Положи, будь добр, и все сомнения разрешатся. Если это просто-напросто побрякушка, то ни я, ни кто иной не потревожит тебя больше с этим: владей на здоровье. Если же нет…

— Как ты узнаешь? — вспыхивает Бильбо, будто это его самого сунули в костер. Он так непохож сейчас на скромного и услужливого хоббита, нечаянного Взломщика, взятого для счастливого числа.

— Узнаю, — веско роняет волшебник — и даже Тауриэль, хоть эта тяжесть и предназначается не ей, вздрагивает.

За личиной сребробородого дедушки проступает на миг истинная суть бессмертного Майа, пришедшего в Арду своей волей, а не рожденного здесь. Она не знает, видит ли то же самое хоббит, но что-то он определенно чувствует, ибо хватка его на кармане слабеет, потом и вовсе сходит на нет, ловкие пальцы ныряют в тканую норку и извлекают на свет то, о чем речь идет последние два часа. Кольцо. Обычный золотой ободок, не слишком широкий и не больно изящный. Тауриэль удивляется, что тут может так завораживать и тянуть. Но, может, это ее суть эльды, дочери звезд, оберегает ее от тяги к страшному куску золота.

Бильбо, не отрывая расширенных глаз от Гэндальфа, заносит руку над костерком и — не бросает, на это у него не хватает сил, просто переворачивает маленькую ладошку над красными языками, отчего Кольцо, будто бы с собственной неохотой валится вниз. Проходит сквозь жидкий дымок, пронзает небогатые огненные зубья (откуда бы взяться богатым на таком скудном харче, как несколько сучьев и веток), звякает о какую-то деревяшку, чернящую бок внизу, у испода костра. Выкатывается почти что наружу, почти уходит от пламени, но жар углей достает его и там.

Завороженная, Тауриэль наклоняется, тщась рассмотреть изменения, в которых так уверен старый маг. Волосы, соперничающие цветом с костром, чуть не падают в его лапы, свесившись через плечо. Она прихватывает их рукой у шеи, отвлекшись всего на какой-то миг — и именно в этот миг Бильбо, нависший над самым жаром, потрясенно ахает.

Она поспешно переводит взгляд на Кольцо — и видит змеящиеся, ткущиеся по нему буквы. Буквы ее языка, языка ее названного отца и Владыки, но они не складываются в слова, она не знает таких слов и не знает, хочет ли знать.

— Что… что там такое?! — заполошно вздыхает Бильбо, давясь вопросом и дымом.

И Гэндальф, не глядя ни на костер, ни на хоббита, ни на Кольцо, а всё туда же, куда и Тауриэль обращала не раз свой взор за прошедший месяц, тихо и страшно начинает читать по памяти, и в строках этих — шипение погребальных костров и лязг кривых ятаганов, мертвенный шелест сожженных деревьев и стон отлетающей, насильно отторгнутой души:

— Аш назг дурбатулук, аш назг гимбатул…

После, закончив со стихами (эти четыре строчки показались Тауриэль вечностью), а также с переводом оных, так как Черным наречием никто из слушателей не владел (хотя эльфийка предпочла бы обойтись без него, поняв смысл не разумом, но сердцем), будничным, каким-то совершенно диким после недавнего тоном спросил, обращаясь к хоббиту:

— Ну как, Бильбо, будешь забирать свою «побрякушку»?

Хоббит затряс головой, отскочил от костра на шаг и закрылся руками, как будто ему насильно теперь пихали древнюю реликвию Врага.

— Возьми его, Дочь Леса, — жалостливо взглянув на хоббита, обратился волшебник к Тауриэль. — И сделай, что задумала. Не бойся: оно холодное.

И, когда эльда выкатила носком сапога золотой кругляшок и взяла его — действительно холодный, слишком, пожалуй, холодный, в руки, прибавил, сравнявшись вдруг древностью и усталостью с окружающими их скалами:

— Ему непросто будет пробраться в сердце, где царит любовь. Да помогут тебе Валар…

* * *

Пир удался на славу. Все дары леса, озера и равнины собрались на длинных столах: меды и вина эльфов, привезенные ими в дар фрукты и овощи, изысканные тонкие сласти; рыба во всех ее видах — вклад короля Барда, властителя Дейла и Озерного города. Он, конечно же, тоже был тут, вместе со своими детьми: скромницей Сигрид, сильно вытянувшимся за зиму Баином и глазастой Тильдой, сразу принявшейся без умолку трещать с Бофуром, ее любимцем. Была и дичь, горы дичи, набитые охотниками Эребора для праздничного стола, соленья и копченья, бочки с крепким элем — вклад народа гномов в общий праздник.

Тауриэль не могла по достоинству оценить роскошь и разнообразие угощения. Кольцо будто жглось через рубашку, чуждой темной магией нарушая ее покой, побуждая бежать сломя голову и избавиться от него прямо сейчас. Но это было невозможно, и Тауриэль держалась. Понурый и испуганный Бильбо жался к волшебнику, не поднимая носа от своей, никак не пустеющей (у хоббита-то!) тарелки.

Эльфийка сидела как на иголках, то и дело проходясь взглядом по гномской половине стола. Кили прибежал к самому началу, взмыленный и недовольный, хлопнулся на скамью рядом с Фили, по правую руку от Торина (слева сидели Балин и Двалин) и мрачно уткнулся в кружку. Но потом встретил ее взгляд и расцвел широкой, яркой, своей неповторимой улыбкой.

И не важно, что взгляд Кили задержался на ней чуть дольше, чем дозволено. Или что она ответила ему чуть теплее и продолжительнее приличного. Этого, кажется, никто не заметил среди всеобщего оживления.

Кили держался с достоинством, полагающимся потомку Дурина, отвечал на тосты и здравицы, сам провозглашал их, даже трепался о том о сём со своими родственниками — со всей доступной непринужденностью. Но лохматая его голова, как по ниточке, нет-нет да и оборачивалась к противоположному концу стола, где, сверкая водопадами волос, восседали эльфы. Кили мочил щетину в пиве, делая вид, что отдает дань любимому напитку, но в кубке его почти не убывало: негоже наливаться пойлом перед дорогой.

* * *

После всех официальных речей, заверений в союзничестве и торговом партнерстве плавно настала неофициальная часть, становящаяся тем неофициальней, чем больше эля, пива, мёда и вина оказывалось внутри участников. Под конец основательно поддавший Глоин, сидя едва не в обнимку с Леголасом, показывал ему миниатюры в своем медальоне, забыв начисто, что лихолесский принц уже имел счастье их однажды видеть:

— Смотри, это м-мой сыночек, Гимли! Настоящий кхазад! Ставлю бороду, он бы тебе понравился!..

Фили о чем-то дружески общался с Бардом и Баином, периодически подкручивая заплетенный ус; смущенная Сигрид внимательно слушала, не поднимая глаз.

Но Кили не удалось под шумок пробраться поближе к Тауриэль. Бдительный Торин, тоже не позволявший себе нынче много выпивки и не спускавший с племянника глаз, снова услал его с распоряжением: проследить за подготовкой гостевых комнат для всех многочисленных гостей. Управился он уже глубокой ночью, когда пир подошел к концу.

Будить Тауриэль перед началом столь важного похода было безумием, поэтому ничего не оставалось, как последний раз наточить меч, перепроверить стрелы и тоже улечься. Наказав верному Ори разбудить себя за час до рассвета. Нельзя было опоздать.

Рассвет застал Тауриэль уже во всеоружии и в сотне шагов от условленного места. Река Быстротечная, вырываясь из недр Горы, бурным узким потоком разливалась по камням, чем дальше к югу, тем становясь спокойнее и шире.

Эльфийка остановилась у самого берега и посмотрела на поднимающееся из-за склона Горы солнце. Несмотря на наступивший накануне месяц цветения, утро было прохладным и свежим, заставляло эльфийку ёжиться под шерстяной туникой и легким кожаным доспехом. Или это Кольцо, отчаявшись прожечь в ней дыру, сменило тактику и теперь стремилось заморозить ей душу?..

Кили ждал у речного берега, прячась за скалой в тени. Он пришёл, едва темень ночи сменилась предутренним сумраком, опасаясь проворонить свою эльде. Вдруг бы она явилась раньше, не застала его, решила бы, что он струсил, и отправилась без него?! Поэтому теперь он отсиживал зад на неровном камне в паре ярдов от дышащей холодом Быстротечной, прижимал коленом туго набитый походный мешок, чтоб не сполз по скользкой гальке в воду, и до звона в ушах вслушивался в окружающую тишину. Он надеялся хотя бы в этот раз заприметить эльфийку первым, но, конечно, не вышло. Шаги эльфа гораздо тише плещущей по камням воды, а шаги эльфа, который не хочет, чтоб его слышали, и вовсе неразличимы.

Он не услышал ее. Зато она уловила его дыхание, едва завернула за камень, скрывший ее со стороны входа в Эребор. Гномы всегда дышат так громко для эльфийского уха. А этот гном дышал взволнованно, часто, словно находился на взводе. Это не мог быть никто другой. Только он.

— Кили! — негромко позвала она, повернувшись в сторону его укрытия, и ее голос музыкой отразился от голых мокрых камней.

Гнома едва не подбросило от этого звука. Тут же вскочив, он подобрал свой мешок (куда поместились небольшая секирка для дров, плотно сложенное толстое одеяло и куча припасов, тайком утащенных с праздничного стола — включая половину запечённого гуся и три головки сыра: не голодать же в дороге!), закинул его на плечо, потеснив колчан, и, чуть не споткнувшись о россыпь булыжников — так торопился — кинулся к ней. С шумом, показавшимся эльфийке громоподобным. На миг она испугалась, что он сейчас перебудит весь Эребор, но тут же одернула себя, что шумными его движения наверняка кажутся только ей.

Выскочив из-за валуна, Кили замер на миг, не в силах оторваться от зрелища: Тауриэль стояла у самой воды в первых лучах рассвета, солнце, встающее за Эребором, селило в ее волосах искры живого огня, и вся она — тонкая, взволнованная, до неправдоподобия прекрасная, в зеленых одеждах и легком доспехе, подчеркивающем ее опасную грацию, казалась ему одновременно и грозной воительницей из древних сказаний, и хрупким цветком — из тех, что наперекор всему расцветают на горных вершинах по весне.

Бесконечный месяц ожидания, клятые Ториновы бочки и пыльные подземелья — всё исчезло в одно мгновение, стоило ей произнести его имя. Кили смотрел на неё сияющими, совершенно безумными глазами, готовый прямо сейчас, по одному ее слову, расчистить ей дорогу клинком до самых Изгарных гор, лишь бы этот изумрудный взгляд, лучащийся тихой нежностью, подольше принадлежал ему одному.

— Ты пришел, — улыбнулась эльфийка: губами, глазами, всем своим существом.

Она подошла к нему, взяла за щетинистый подбородок, приподняв его голову, и, склонившись к нему, нежно поцеловала в чуть запавшие от недосыпа, лихорадочно блестящие глаза.

— Теперь мне ничего не страшно!

Совершенно растаять под ее руками и губами и растечься ещё одним ручейком-притоком Келдуина Кили не успел. Тауриэль отстранилась так резко, что он, всё так же не слыша ничего подозрительного, тоже отпрянул и напружинился. А уж когда она потянула руку за спину, ухватив выступающий над плечом лук за рог, его дважды уговаривать не пришлось: его стрела тут же затрепетала на тетиве тоже.

Он смотрел в ту же сторону, что и Тауриэль — в сторону ворот Эребора, откуда они пришли, ожидая засечь хоть кого: неведомых врагов, орков-недобитков, обнаглевших настолько, чтобы сунуться к самой Горе, или, что было бы хуже всего — взбешенного Торина с эреборской стражей, но для него всё было тихо.

— Тау, что там?.. — рискнул он шепнуть одними губами, но она приложила к ним палец и попятилась к тому самому скальному уступу, что давал ему недавно приют.

Кили последовал за ней, но, не сделав и трех шагов, увидел, что эльфийка внезапно расслабилась, как-то обреченно опустив плечи и сняв стрелу с тетивы. И тут он наконец тоже расслышал шорох каменной крошки под тяжелыми сапогами — уже одновременно с веселым голосом Фили.

— Эй, голубки, — раздалось над камнями, и из-за отрога вышел он сам — с запутавшимися в волосах золотыми лучами и ухмылкой во все усы. — Далеко ли собрались?

Следом за ним выступили Бофур и Ори, ведущие в поводу двух пони.

Кили перекосило. Объясняться с братом — не то, что кормить байками Торина. Врать своему старшему Кили не хотел и не мог.

Но объясняться и не пришлось.

— Фили, я… — начал было младший Дуринсон, но золотоволосый принц, оборвал его взмахом руки, не гася усмешку.

— Ладно, братец, не пыжься понапрасну. Куда бы вы ни пошли, надеюсь, вам там улыбнется удача. А лошадки с припасами ещё никому в дороге не мешали.

Наследник снова махнул рукой, на сей раз подзывая товарищей, и те подвели коньков к путешественникам.

— Самого рослого выбрал, — кивнул на одного из пони Фили, того, что вместе с Ори замер подле Тауриэль. — Всё равно низковато будет — не все же такие долгоногие! Ну да всё едино не пешком.

— Брат, это не то, что ты думаешь, — решил всё-таки внести ясность Кили. — Я не сбегаю и ничего такого, я…

— Брось, — шагнул к нему старший, обрушил на плечи пудовые ладони, ясно взглянул снизу вверх ему в глаза — Кили был выше брата на полголовы. — Не будь я наследником, тоже бы, может, сбежал бы куда подальше, позови меня этакая красотка. Но мне нельзя, Моргот всё это дери. А тебя я отлично понимаю.

Что-то такое сквозило в его словах, что Кили непременно кинулся бы расспрашивать — что он там понимает и как, если прежде никто, как ему чудилось, не в силах оказывался его понять. Но было недосуг, и Кили выбросил это из головы, спросив только:

— Как ты узнал-то? Ори, что ли, рассказал?

Юный летописец обиженно вспыхнул, а Фили качнул бусинами на усах:

— Его четвертовали б — он бы тебя не выдал. Ты не знаешь разве, что ты для него герой? Он про вас, — шутливо поклонился он куда-то между братом и эльфийкой, — балладу пишет.

— И никому не показывает, — хохотнул Бофур, подначивая товарища.

— Не готово ещё! — пискнул Ори, заливаясь густейшей краской.

— Ты бы видел себя в эту луну, братец, — вернулся к заданному вопросу Фили. — И то я не знал, почему тебя не дозваться было по много часов на каждой охоте! А тут — тише мыши, впору жар бы тебе проверять, вдруг заболел. Но с жаром — это к Оину, а я сразу смекнул, что ты что-то затеваешь.

— А что затеваешь в аккурат сегодня — это и троллю понятно, — вклинился Бофур. — Вчерась кубок свой прикрывал от разливальщиков — раз, — начал он загибать заскорузлые пальцы. — Слова поперек Торину, то есть, его подгорному величеству, не сказал, когда он тебя припахал с этими бочками да гостями — два. И потом ты сразу дрыхнуть отправился, пропустил всё веселье — а раньше-то никогда не пропускал, три. Бомбур там, между прочим, два стола поломал, как скакать на них вздумал под мою плясовую!

— Так значит, все уже знают? — поник шевелюрой Кили, досадуя, что так глупо попался именно тогда, когда старался быть неприметным. Выходит, именно это его и подвело: надерись он вчера тоже да сломай вместе с Бомбуром третий стол, может, и не заметили бы…

— Не-ет, только мы, — осклабился Бофур. — И пришли попенять вот, что негоже так скрытничать-то с друзьями!

— Пришли проводить, — укоризненно поправил его Фили, всё ещё держа брата за плечи. — И подкинуть вам кой-чего на дорожку. А скрытничать или нет — дело твое, брат.

— Фили, я правда не могу тебе рассказать… — мучимый разом совестью и долгом, страдальчески изломил брови Кили.

— Я сказал: брось, — припечатал старший и притиснул его к себе. — Ты, главное, счастлив будь.

— Я вернусь! — восклицание Кили всколыхнуло кудрявые волосы у братниного виска. В носу щипало, глаза подернулись растроганной дымкой. — Клянусь бородой Дурина, что вернусь, когда сделаю… сделаем… что дОлжно. И тогда уж — всё-всё тебе расскажу!

— Возвращайся, — серьезно ответил Фили. — Вместе возвращайтесь. Торина я беру на себя.

— А сейчас подбирайте-ка сопли и шуруйте, куда собрались, — с грубоватой заботой заторопил их Бофур. — Неровён час понесет сюда кого-нибудь из наших аль из гостей: народу-то полна Гора!.. Эй, ты что делаешь, красота? Я так хорошо всё уложил!

Последние слова предназначались Тауриэль, которая, тоже едва не прослезившись от прощания братьев, методично и деловито потрошила чресседельную суму своего пони, перекладывая припасы в свой же — довольно тоненький до того — мешок.

— Пони там не пройдут, куда мы идем, — обернувшись к Бофуру, спокойно сказала она. — А бросать их на произвол судьбы в далеком краю мне бы не хотелось.

Бофур присвистнул. Но спрашивать, в какие-такие дали несет его друга и его ушастую кралю, не стал. Сказали б уже, если б могли.

— Спасибо вам за всё, — обвела она взглядом всех провожающих и неожиданно поклонилась им — неглубоко, но с почтительной благодарностью.

— Да полно тебе… — растерялся Бофур, а Ори, не зная, куда девать глаза, снова отчаянно покраснел.

— Спасибо, брат, — с чувством сказал и Кили, возвращая удар ладонями по плечам. — Моё счастье, что я родился под одним кровом с тобой.

— А уж моё-то какое счастье… — буркнул Фили, отворачиваясь. Он тоже был растроган.

* * *

Провожающие стояли на горном отроге, пока путешественники не скрылись из глаз, завернув за очередную гряду.

— Ты пиши-пиши балладу свою, — толкнул локтем летописца непривычно печальный Бофур, налюбовавшись, как уходящие вволю поперетягивали друг у друга мешок: Кили непременно хотел навьючить на себя и его, чтобы не обременять ношей свою подругу в ее обманчивой хрупкости. Но подруга не сдалась и ношу свою отстояла, доказав этим, что эльфы, пожалуй что, не слабее гномов. Как уж оно там дальше, было не видно, но вряд ли Торинов племяш отступится после одной попытки. Гномы и всегда-то упрямы, а уж этот — одно слово Дуринсон. — Вот так они и выглядят, легенды.

Перед ними лежала каменистая, уходящая вниз долина, там и сям присыпанная вылезшими из земли глыбами, как скатерть — крошками. Сбоку звенела затиснутая в каменные берега река — пока ещё узкая, перекатистая, норовистая.

Бросив последний взгляд на величественную Гору, вздымающуюся над ними, Тауриэль поправила лук и зашагала рядом с Кили вниз по течению. Их великий поход начался.

Шли, по большей части, молча. Отчасти экономя дыхание, отчасти — потому что всё, роившееся сейчас в душе, словами было не выразить. Кили, во всяком случае, их явственно не хватало. Невысказанные, они распирали его изнутри, но стоило набрать воздуху и открыть рот, как они, сбившись в ком, затыкали горло. Ори бы, верней всего, справился, выстроил их нужным порядком, назначил бы каждому свое место и положение — ну, на то он и Ори с пальцами, пятнистыми от чернил.

Кили бросал короткие взгляды на Тауриэль, легко и пружинисто идущую по неровным камням, словно по дворцовым плитам. Ласкал взглядом чудные волосы, забранные в прихотливую косу на затылке, чтоб не мешались в дороге, прямую изящную спину с небрежно перекинутым мешком и дугой смертоносного лука, гордую шею, склонившуюся сегодня перед его братом. Если бы он мог полюбить ее ещё сильнее, он непременно сделал бы это нынче, но он не мог, больше было уже просто некуда, а потому оставалось только глотать так и не выкатившиеся наружу слова, жалеть, что он хоть немножко не Ори, и молчать. Упоённо, торжественно, полно.

Тауриэль переполняли чувства. Легкая тянущая боль, как от содранной коросты на почти зажившей ране: тоска об оставленном лесном доме, бывшем ей приютом шесть сотен лет. Шипящее пузырьками волнение — от предощущения опасностей, неминуемо встретящихся им на пути. И поверх всего, сильнее всего: всеохватные радость и гордость, что ее гном, ее возлюбленный, ее нареченный бодро и уверенно шагает рядом с ней, печатая следы коваными сапогами. Как и она, отринувший дом, род и семью. Как и она, не жалеющий об этом. Как и она, отважно и с надеждой глядящий в будущее.

* * *

Не останавливались весь день дотемна. Двужильные гномы — неутомимые походники, легконогие эльфы не знают усталости. Они легко преодолели десяток с лишком лиг* и остановились на ночлег, только когда стало совсем темно. Помехой бы темень не стала ни ей, ни ему, но надо было отдохнуть и поужинать.

Мигом сориентировавшись, Кили двинулся к огромному валуну, под боком которого можно было укрыться от ветра, разгулявшегося по долине. Распинал в стороны валявшиеся булыжники, кинул поверх суровой твердой земли свой шерстяной плащ. Приглашающе указал на него Тауриэль, и та, думавшая было воспротивиться — разве же это честно было бы отдыхать, пока он занят устройством лагеря?! — внезапно согласилась. Ему было важно заботиться о ней, ему было важно чувствовать себя нужным.

Глядя, как он ловко, парой движений высек искры и раздул небольшой, но бойкий костерок, как закопошился в мешке, извлекая давешнего гуся, как устроил его на подложенных плоских камнях, чтобы подогреть, эльфийка жмурилась от перехватывающей дыхание нежности. Он делал всё это для нее. Ради нее. Был здесь, посреди голой пустоши ради нее.

Никто никогда не заботился о ней так. Да, Леголас, чье сердце она нечаянно и не желая того украла, тоже берег ее и шел за ней следом всегда, куда бы она ни звала. Но он смотрел на нее, как на равную, как воин на воина, как эльдар на эльду, как смотрят эльфы один на другого от века. В ее отряде половина была лучницами-эллет, которым она сама была опорой и поддержкой. Мать Леголаса погибла в битве с крепостью Гундабад, сражаясь наравне с мужем. Тауриэль считала, что так оно дОлжно и правильно. Но… когда Кили вот так подстилал ей плащ, или отбирал у нее мешок (пусть и не отобрал), или совал ей кусочек мяса получше, как сейчас, она чувствовала в себе что-то новое, что-то другое. Как будто ее, маленькую и хрупкую, какой она никогда не была, держат на крепких надежных ладонях.

* * *

Когда с гусем было покончено, Кили блеснул из-под челки глазами на Тауриэль:

— Поспи немного. Я буду сторожить до утра.

Тауриэль благодарно взяла его широкую жесткую руку и прижала к своей щеке.

— Спасибо, Кили, мелет нин, ты делаешь наш путь из опасного приключения чудесной прогулкой. Но до утра — это слишком. Тебе тоже нужно поспать, так что вторая стража моя.

Он попытался было спорить, но она, смеясь, расцеловала его в обе колючие щеки, чем пресекла его возражения на корню. А потом свернулась калачиком под плащом, одним боком греясь о жар от углей костра, вторым — о бедро сидящего на часах Кили. Он всегда был таким теплым: как жаркое подземное пламя. Но пламя может обжигать, крушить, уничтожать, он же ровно и тепло светил ей во тьме. Он говорил ей не раз, что она — его звезда. В таком случае, Кили был солнцем. Ярким, способным быть яростным к врагам и ласковым к тем, кого он любит.

— Ты солнце, Кили… — пробормотала она, проваливаясь в сон. — Мое ясное солнце…

* * *

Костёр почти прогорел, подернувшись седой золой, но Кили сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть лишний раз, чтоб не потревожить спящую эллет. Она казалась такой крошечной сейчас — собравшаяся в комочек, доверчиво прижавшаяся к нему. Это была первая ночь, что они проводили вместе, и осознание этого пьянило его сильнее эреборского старого эля.

Она назвала его своим солнцем. Ему, младшему принцу, которого всю жизнь опекали суровый дядя и рассудительный брат, до звона в груди хотелось соответствовать этому имени.

Он аккуратно, кончиками пальцев повыше натянул одеяло на её плечо, ощутив, что Тауриэль во сне иногда чуть заметно вздрагивает, словно исходящая от камней ночная прохлада пыталась пробраться к ней под кожу.

Кили свёл брови и положил ладонь на рукоять клинка. Гномы не умели петь звёздам, но зато умели держать оборону. Если эти пустоши, или извечный Враг в своей черной крепости, или даже коварное золото, что лежало сейчас в её кармане, захотят забрать её свет — им придётся сначала пробиться через него. И плевать, что впереди три сотни лиг Диких земель. Пока она спала, уткнувшись в его колено, Кили чувствовал себя всемогущим, способным отстоять от кого угодно свое невозможное, немыслимое счастье.

___________________

* около 30 миль или почти 50 км

— Если пройдем сегодня столько же, сколько вчера, а потом каждый день будем одолевать такое же расстояние, то доберемся до моря Рун меньше чем за месяц, — прикидывала по карте, данной ей Гэндальфом, Тауриэль утром, когда они собирали лагерь, чтобы снова тронуться в путь. — Потом ещё примерно половину от этого — и окажемся у северных границ Мордора.

Кили лишь кивнул, не споря. В картах он понимал постольку-поскольку, так как тренировки у Двалина занимали его всегда куда больше уроков географии с братом лысого гнома. Но зато понимал в дороге — прошагав с отрядом Торина пол-Средиземья, он не строил иллюзий, что путь займет ровно отмеренный срок. Скорее уж, он припустил бы раза в полтора, а то и вдвое, ведь если в путешествии может что-то пойти не так, оно непременно пойдет. Они, например, не думали драться с троллями, попадать в гоблинский плен или куковать в темнице лихолесского Владыки. А ведь тоже планировали по карте, рассчитывали по дням! Но задержки, промашки и злоключения просто случаются, сколько ты ни планируй и ни сетуй потом на судьбу.

Хотя не каждое злоключение — зло, ведь именно в тех темницах к нему впервые сошла его звезда. И кто знает, чем обернется их нынешний путь.

Поэтому он только кивнул, не споря, и продолжил пихать в мешок остатки припасов. А потом встал, протянул ей руку и посмотрел на дорогу перед ними.

* * *

Дороги как таковой не было. Недаром эти земли звались Дикими. Здесь, в окрестностях Эребора, ещё можно было изредка встретить гнома, увлекшегося охотой, или человека из Озерного города, забредшего сюда за непуганой форелью. Но дальше простирались сплошные пустоши. Ни жилья, ни трактов, ни даже кочевников с их стадами — те не заходили так далеко на север, предпочитая ковыльные степи Рунного моря каменистым равнинам предгорий.

Если вчера они шли в основном под гору, спускаясь с отрогов Одинокой Горы, что облегчало путь, то теперь предстояло идти по прямой, а частые валуны, булыжники и просто каменная крошка, устилавшие почву, осложняли дорогу, вынуждая следить, куда ставишь ногу, и невольно замедлять шаг. К закату они едва одолели лиг шесть*, почти вполовину меньше, чем накануне, а умаялись так, будто двигались трое суток без передыху. Кили дышал громче обычного, у Тауриэль нездорово блестели глаза от усталости.

— На сегодня — всё… — просительно протянула она, опустившись на твердую землю под единственным достаточно высоким деревом, насколько хватал глаз. — Прости мою слабость. Я никогда не ходила так долго… и так далеко от дома.

Кили тут же опустился рядом с ней, морщась от ее слов о слабости. Где же тут слабость, если шла она наравне с ним второй день, а даже он уже умотался. Он накинул ей на плечи свой плащ и протянул флягу с водой:

— Пей медленно. Не торопись. Стоило, пожалуй, остановиться на ночлег и пораньше.

Тауриэль упрямо мотнула косой — нет, мол, не стоило, а после припала к фляге и долго пила мелкими глотками.

— Ну как, получше? — с беспокойством спросил Кили.

— Всё замечательно, — благодарно и нежно посмотрела на него эльфийка, возвращая флягу. Потом, собравшись с силами, легко поднялась на ноги. Она не умела и не желала быть обузой. — Сегодня я обеспечу нам ужин, пока ты займешься костром. Подстрелю нам что-нибудь повкуснее, не хуже королевского гуся.

— Стой, Тауриэль, — поймал ее за руку Кили, не давая уйти. — Не сегодня. Ты слишком устала, чтоб сейчас ещё и охотиться.

Он поднял с земли сброшенный у котомок лук.

— Я пойду. В конце концов, мой лук тут тоже не просто так. А ты подожди меня и отдохни.

— Ладно, — не смогла не улыбнуться она, снова глубоко тронутая. — Тогда я пока разведу огонь. Обещаю не сильно переутомляться за этим делом. Благо, хвороста тут достаточно, — она похлопала ладонью по высохшему стволу, под которым только что сидела.

— Хорошо, — согласился Кили, поняв, что большего не добьется. — Я недалеко и недолго, соскучиться не успеешь.

— Уже успела, — ответила ему Тауриэль с улыбкой — утомленной, но такой прекрасной.

Он тут же вернул ей её — белозубую, яркую, став в момент совершенным мальчишкой, а после утопал в сумерки. Несколько раз обернувшись по дороге — ведь он ещё не отходил от неё толком с тех пор, как начался их поход. Всё было в порядке: Тауриэль сноровисто обламывала нижние сучья сухого дерева, кучка хвороста у ее ног всё росла. Даже это незатейливое и довольно грубое действие у нее выходило красиво.

* * *

Когда он вернулся, его встретило высокое пламя, жадно глодавшее иссохшие сучья. Тауриэль уже нагрела воды в котелке, оставалось бросить туда освежеванную добычу Кили, чтобы приготовить сытную похлебку.

— Кого ты поймал? — издалека приветствовала его она.

— Зайца, — ответил Кили, приподнимая за задние лапы обвисшую серую тушку.

Присмотревшись (эльфийским глазам подступившая ночь не помеха), Тауриэль увидела, что та уже была чисто выпотрошена. А когда добыча перекочевала к ней, заметила, что нигде в шкурке нет отверстия от стрелы.

— Я решил поберечь стрелы, — ответил на ее удивление Кили, — где тут ещё разживешься, чтоб пополнить запас. Так что поймал его так, руками.

Эльфийка с восхищением посмотрела на своего гнома. Раньше она считала, что только эльф способен подобраться к зверю насколько тихо и аккуратно, чтобы настичь его без стрельбы и силков. Кили продолжал ее поражать с каждым днем.

— Я говорила тебе, что ты исключительный? — лукаво и нежно спросила она, сноровисто свежуя тушку и разделывая ее для ужина.

Кили откровенно расцвел от гордости, едва удержавшись, чтоб не выпятить грудь колесом.

— Теперь скажи, что я самый сильный, умный и красивый — и я сразу пойму, что ты мне просто льстишь, — хохотнул гном, хлопаясь на плащ с нею рядом.

— Не-е-т, не дождешься! — звонко рассмеялась в ответ и Тауриэль. — Для самого умного тебе не хватает длинной белой бороды и серой шляпы с посохом! В остальном же… что же попишешь против правды?! — шутливо развела она руками, в одной из которых всё ещё был зажат кинжал, а в другой — заячий хвост.

— Ах, значит, борода всё-таки имеет значение? — в наигранном (ну почти) возмущении воскликнул Кили, потирая свою короткую щетину. Сколько насмешек в своё время ему пришлось из-за нее пережить! Но когда он научился смеяться вместе с насмешниками, стало значительно легче.

— Скажем так, — заливалась бубенцом Тауриэль, — я готова любить тебя даже с бородой! Ведь у наших мужчин борода растет только при возвращении из Амана, а это случалось-то всего несколько раз. Так что я не привыкла к такого рода украшениям. Но! — перебила готовое сорваться у него возражение она. — Ты всегда для меня будешь красавцем, что с бородой, что без!

Смех Кили оборвался, он посмотрел вдруг на нее тем самым, очень серьёзным взглядом — тёплым, непроглядным, почти благоговейным, совсем непохожим на недавнее бурное веселье. Не отрывая глаз, он нашел ее руку — ту, что с хвостом — поднял к губам и поцеловал в переплетение тонких венок на тыльной стороне ладони.

— Ты что, грязные же, — выдернула у него испачканную в заячьей крови конечность смущенная эльфийка. — Последи за нашим ужином, я схожу помою.

И она убежала к реке.

Кили провожал её взглядом, пока она не скрылась за низким прибрежным обрывчиком. Потом медленно перевел его на костер и, так же задумчиво, чтоб не сказать мечтательно, принялся мешать в котелке варево.

Когда Тауриэль вернулась, Кили так и сидел на том же месте, небрежно подперев голову рукой. Похлебка была почти готова, источая убийственный аромат, и Кили не спускал глаз с мерно булькавшего котелка.

* * *

Этот вечер был ветреным и прохладным, сильные порывы не сдерживались ничем на широкой речной равнине. По небу спешили, подгоняемые свистящим кнутом, черные стада туч, предвещая непогоду.

Чтобы согреться, они жались поближе к костру и друг другу, деля один плащ на двоих. Второй, разложенный на земле, служил подстилкой. Кили вынырнул из-под плаща, слитным движением откинулся на спину — по туловищу прокатились холмики мышц, видимые даже через одежду. Закинув руки назад, он отстегнул от котомки одеяльную скатку, расправил, накинул на плечи эльфийке поверх плаща. Тауриэль тут же выкрутилась из кокона, распределила шерстяную ткань так, чтобы ее хватало и гному. Потом устроилась обратно, прильнула боком, протянула изящные длинные руки к пламени, глядя на танцующие языки широко раскрытыми глазами, и… запела…

Ai! laurië lantar lassi súrinen,

yéni únótimë ve rámar aldaron!

Yéni ve lintë yuldar avánier

mi oromardi lisse-miruvóreva

Andúnë pella, Vardo tellumar

nu luini yassen tintilar i eleni

ómaryo airetári-lírinen.

Звуки тягучего, богатого гласными языка, напеваемые ее глубоким голосом, таинственно разносились в ночи.

Кили не понимал ни слова, но внутри него словно открылась некая потайная дверца, как некогда в склоне Горы, и в неё проваливалось всё вокруг: неспокойная ночь, припадающие и вновь вспыхивающие языки, отсветы на высоких скулах и медных прядях, словно тоже созданных из огня, тонкие руки, запястья которых, оба, он мог бы охватить пальцами, удивительной силы голос, которому просто некуда было вместиться в таком хрупком теле, печаль и надежда, внятные даже на чуждом ему наречии. И когда то, за дверцей, заполнилось до предела и больше, когда ещё хоть малость — и хлынуло б через край, песня кончилась, оставив его с раскрытой душой нараспашку.

— Это «Намариэ», — тихо, помолчав немного, сказала эльфийка. — Старинная песня моего народа. На забытом языке Заокраинного Запада, куда уходят и не возвращаются корабли… Она о том, что всё когда-то кончается, но вслед за собой несет новое начало… А ты, — обернувшись к нему в тесном коконе, вдруг спросила она, — споешь мне что-нибудь? Я слышала, как вы пели на пиру, такое гулкое многоголосье, словно сами горы звучат сдержанным рокотом. Это было красиво…

Кили смешался. С трудом притворив отверзтую настежь дверцу, а заодно и рот, пожевал губами, потом, собрав разбежавшиеся было слова (что оказалось непросто, разбежавшихся зайцев и то, пожалуй, легче), ответил:

— Я… не так хорошо пою, как остальные. Да и ни одной песни в голову не идёт.

Это была неправда, Кили знал множество песен — на кхуздуле, парочку — на Всеобщем, порой на пирах он даже играл на скрипке на пару с Фили, но петь их сейчас, после нее — разудалые гномьи песни, годные для лихого веселья, когда пиво течет рекой, казалось ему истинным кощунством.

— Не прибедняйся, — усмехнулась Тауриэль, точно уловив его сомнения. — Твой голос в числе прочих я различила отлично. Он почти так же глубок, как у Торина, но, в отличие от него, куда мягче. Спой мне ту песню, что была тогда на пиру. Которая про Эребор…

И, задавая тон и подбадривая его, чтобы ему не пришлось петь одному, тихонько затянула на Всеобщем:

Мы бредем сквозь Мглистых гор хребет

В пещеры, где, не брезжит свет.

Наш путь лежит сквозь тьмы гранит,

Чтобы найти злато в пути…

Внутри растеклось что-то теплое: она, эльфийская дева, сотканная из огня и звездного света, пела сейчас песню его народа. Набрав воздуху и решимости, Кили вплел свой голос в ее — сперва слишком тихо, стесненно, но с каждой нотой всё больше набирая силу.

Ветра стонали в мраке ночном,

Шептали ветви всё о своем,

То рьян и ал огонь пылал,

Бушуя с небом наравне...

Вместе у них получилось удивительно хорошо. На каком-то моменте кончились слова, что успела запомнить эльфийка, и она продолжила просто вести мелодию голосом. Глубокий молодой баритон и звонкий предвечный альт сплетались и расплетались в ночной тиши, разнося весть о небывалом единении двух народов, двух одинаково бьющихся сердец.

* * *

Отдавшись пению, Тауриэль прикрыла глаза. Когда же последний куплет отзвучал и она подняла веки, то увидела, что Кили неотрывно смотрит ей в лицо. В зрачках его, огромных, темных, мерцало по крошечной яркой точке от их костра. Наконец Кили сглотнул и отвёл взгляд в ночь.

— Что случилось, мелет нин? — шепотом, чтоб не разрушать нахлынувшую после песни тишину, спросила эльфийка, переплетая их пальцы.

— Ничего, — тут же откликнулся Кили, снова поворачиваясь к ней. — Просто… Я никогда раньше не пел так, как сегодня. Всегда только хором с другими и… это было по-другому.

Он бережно провел пальцем по ее ладони, почувствовал, как загрубевшая кожа царапает нежный безупречный шелк, остановился, не закончив движение.

— Я и сам с тобой какой-то другой, Тауриэль. Как будто не я, а кто-то вдвое сильнее, мудрее, больше... Я и прежде не жаловался на судьбу, мне казалось, что у меня чудесная жизнь, но после встречи с тобой я понял, что до тебя жил только наполовину.

— Как и я до тебя, мелет нин, как и я, — прошептала Тауриэль, склоняясь вбок и прислоняя щеку к его лохматой макушке.

Кили прикрыл глаза, ловя ее тепло на своей голове. Раньше он не понимал слова «вечность», думая, что это скучно и за бесконечную жизнь с тоски помереть можно. Но на такую вечность согласился бы без раздумий.

— Если б мне сейчас… — начал он севшим глуховатым голосом, — если б пришли и сказали: «Возвращайся домой, всё уладилось, никуда не нужно идти»… Я б не пошел. Без тебя б никуда не пошел.

— Мой дом там, где ты, — в тон ему ответила Тауриэль, и ее дыхание шевельнуло челку надо лбом. — Где бы ты ни был…

Счастливо, но почему-то рвано вздохнув, Кили пробрался рукой вдоль стенки шерстяного кокона и обнял ее, прижав к своему боку как можно крепче. Она сползла ему головой на колени, гнездясь, как домашняя кошка, и он с упоением утонул пальцами в живом огне ее волос, расплетенных на ночь.

— Спи, — пробормотал он в острое ушко. — Спи, азбаду мен**.

На черном сердитом небе в догонялки играли тучи, неся влагу иссушенным степям Прирунья и дальше, к Изгарным горам и бесплодным равнинам Мордора.

_____________________

* 18 миль, чуть меньше 30 км.

** «владычица моя», кхуздул, употребляется как уважительное величание дамы сердца.

Третье утро было промозглым и дождливым. Одеяла отсырели и ничуть не спасали от зябкости. Глина под ногами стремительно превращалась в грязь. Идти теперь стало бы ещё тяжелее.

— Так мы далеко не уйдем, — невесело огласила Тауриэль, мрачно жуя кусок сыра и глядя на раскисшую долину вокруг. — А что, если?.. — она обернулась на сухое дерево, давшее им приют этой ночью. — Что, если сделать плот и пойти по реке? Потерять день на его постройку, но нагнать после, потому что на плоту мы смогли бы двигаться день и ночь…

Кили задрал голову, оценивая древесный остов. Мысленно он уже видел этот плот — грубый, но крепкий.

— Можно попробовать, — ответил он, рассыпая сырные крошки по коленям. — Одно бревно есть, другие стоило бы поискать по берегу — как раз недавно прошли весенние ураганы, поваленные деревья с верховий могло снести вниз по течению. Останется где-то раздобыть лозы для креплений…

Он перевел взгляд на Тауриэль и добавил:

— Только это может оказаться опаснее пешего хода. На реке, если что, убегать некуда.

Возражение было так себе, но не говорить же, что просто, как всякому гному, неприятно оказаться без твердой земной опоры под ногами. Чай, не бочки, в конце концов. И не утлые лодочки рыбаков Озерного города — если уж он возьмется за это дело, то плот будет сделан на совесть, с гномьей основательностью.

— Не опаснее, чем по равнине, — предсказуемо не согласилась лучница. — Река тут уже широкая, глубины хватит, а пороги и ты, и я разглядим даже в темноте и сумеем вовремя от них отвернуть. Чужаков здесь нет на лиги окрест — одно слово Дикие земли. И лозу искать ни к чему: у нас есть веревка! Целый моток отличной эльфийской веревки, которая не перетрется и не развяжется.

Больше возражений не нашлось, и Кили, у которого, по правде сказать, чесались руки попробовать себя в строительстве плота (а ещё не хотелось ударить в грязь лицом перед эльфийкой, что не страшилась ни подгорных чертогов, ни каменных пустошей, идя к нему и с ним), отцепил от ремня свою маленькую секирку, примерившись к основанию ствола.

— Руби пока это, а я сбегаю к берегу на разведку, — легконогая эльфийка пружинисто вскочила и припустила к руслу Келдуина.

* * *

Прежде чем искать бревна, Тауриэль сначала принялась торопливо раздеваться с оглядкой на высокий скос берега, за которым осталась их стоянка. Но стук топора разносился мерно, и она, поёживаясь и обняв себя руками, ступила в холодную воду. Стоило бы подумать о купанье вчера, когда не было ни дождя, ни ветра, а воздух был ощутимо теплее, пронизанный майским солнышком, но вечером она слишком устала, а к ночи погода уже успела испортиться. Тянуть же с омовением дольше ей претило — и так третий день без ванны, что для эльфийки было неприятно и непривычно. Лучше уж потерпеть и полязгать зубами, отполаскивая волосы в быстром течении.

Течение и правда было быстрым — рыжие пряди тут же вытянулись по воде, как будто хотели оторваться и уплыть дальше самостоятельно. Это хорошо: резвее пойдет их плот.

Тауриэль выкрутила волосы, намотав их на кулак, выбралась из реки, балансируя по камням на мелководье, и наскоро натянула одежду — дождь перестал, но ткань всё равно уже успела промокнуть до того, так что мокрее ей было уже не стать.

Что-то звякнуло и покатилось в камнях — и только реакция эльфийской лучницы позволила ей схватить треклятое Кольцо прежде, чем то кануло в щель между двумя валунами и затерялось окончательно. Тауриэль нахмурила брови и потянулась проверить карман на тунике — тот, где лежало Кольцо. Ей помнилось, что карман был застегнут на пуговицу — она ещё проверяла его по нескольку раз на день, переживая, всё ли на месте. Последний раз — вчера, когда укладывалась спать.

Кармашек был открыт, пуговка в виде желудя болталась свободно, не продетая в петлю. Может, выскользнула, пока она тягала тунику туда-сюда? Или ещё ночью, позже, когда она несла свою стражу, кутаясь в одеяло?

Эльфийка опустила Кольцо в карман, крепко-накрепко зацепила резной желудь в петельке и побежала вдоль берега, на ходу заплетая косу.

* * *

Ей повезло: буквально в нескольких стае она наткнулась сначала на один мертвый ствол, ошкуренный ураганом и донными скалами верховий, а после, сразу за небольшой излучиной — на второй. Разрубить каждый натрое, добавить к ним тот, над которым трудился Кили — и хватит с лихвой.

Когда Тауриэль вернулась к Кили с новостями, он уже закончил с сухостоем и теперь методично стесывал ветки всё той же секирой, скинув кожаное пальто и верхнюю рубашку. Эльфийка до того засмотрелась на сильные руки с ходящими ходуном мускулами, открытые закатанными рукавами, что опомнилась лишь тогда, когда Кили — как всегда, не услышав, но, видимо, почуяв ее присутствие, вскинул голову и встретил ее улыбкой.

— Отличные бревна получились из нашего сухаря, — радостно доложил он, сдувая темные прядки, свесившиеся на лицо. — А что твоя разведка?

— Я отыскала тебе добавки, но поднять их сама не смогу. Тут понадобится сила гнома, — улыбнулась она, не в силах отвести взгляд от загорелых мощных предплечий, покрытых темным густым волосом. — Там, у излучины, — махнула она туда, где река делала изгиб. — Два не менее отличных бревна. Их прибило на мелководье, если вытащить их и проделать с ними то же, что с этим, то у нас наберется на вполне сносный плот.

— А из веток, — ткнул Кили пальцем в кучу оных, — сделаем сверху шалаш для ночевок. Чтоб кто-то один мог спать, пока второй будет следить за течением и править шестом. Шесты я тоже уже припас.

Эльфийка глянула на длинные тонкие жерди — целых четыре, включая два запасных, вырубленные в соседнем чахлом подлеске, где ничего толще и не водилось. Ей казалось, что с купанием и пробежкой вдоль реки она обернулась быстро, но Кили работал ещё быстрее. Вот что значит гном с топором в руках. Страшно подумать, во что десяток наугрим способен превратить любой лес за какой-нибудь день. Недаром энты, древесные пастухи, так насторожены к гномам — теперь, увидав Кили за этим промыслом, она вживе уяснила причину.

Кили меж тем вскочил с бревна, которое седлал, возясь с ветками, и выгнул затекшую спину до хруста, разминаясь. Тауриэль поспешно спрятала глаза в низкое насупленное небо.

— Я мигом, — весело крикнул Кили, подхватывая топор и бодро шагая в ту сторону, куда указала Тауриэль. Через лесок, а не по берегу. С треском сучьев, хрустом опада, хлесткими шлепками гибких веток краснотальника по подвернувшимся частям тела и смачными, постепенно удаляющимися чертыханиями.

Тауриэль тепло улыбалась, слушая, сколько звуков он производит, продираясь сквозь заросли. Никто не издает больше шума в лесу, чем гном. Гном и лес не созданы друг для друга, и это несоответствие всегда было слышно эльфийским сторожевым за милю. Раньше ее раздражала такая неуклюжесть горного народца. Раньше — когда она не встретила ещё одного необычного гнома, рассказавшего ей про огненную луну. Теперь от того, как он шумит — чтобы сделать для них обоих плот, на котором они намерены сунуться в пасть древнему Злу — сердце ее сжималось от нежности и умиления.

* * *

Работы хватило до самого заката. Заката, однако, не было, он утонул в сплошных тучах, как и весь сегодняшний день. Благо, хоть с неба больше не сеяло, хоть и постоянно собиралось. К сумеркам их речное судёнышко было готово: прочно связанные эльфийской веревкой бревна образовывали достаточно простора, чтобы вместить их обоих. Посередине, ближе к тому краю, что был назначен кормой, высился небольшой шалашик — на одного спящего.

Кили оглядел плотно пригнанный плотик и одобрительно крякнул. Прочный, надежный и довольно широкий для двоих. Гном перевел глаза на небо — там по-прежнему хмурились тучи, съевшие и луну, и звёзды, вот-вот готовые пролиться новым холодным дождем.

Тауриэль проследила его взгляд и догадалась, о чем он думает:

— Предлагаю не терять здесь вторую ночь. Тем более, что тут мы вымокнем оба, а на плоту — только кто-то один.

Идея была здравой, и Кили согласно кивнул. Но не преминул уточнить:

— Только ты поспи первой, ладно?

Его не радовала мысль, что Тауриэль вообще придется управляться с шестом посреди реки, темноты и возможных (может быть, только в пристрастном воображении гнома, не доверяющего глубокой воде, но и пусть) опасностей. Особенно под дождем, который всё собирался и собирался. Но он понимал, что провести всю ночь в шалаше она никогда не согласится.

— Не следовало бы тебе мокнуть, — буркнул он, щурясь на глухо и низко обложенный небосвод.

— Я не сахарная фигурка, чтобы растаять от обыкновенной воды! — гордо вскинула голову эльфийка. — Случалось мне знавать непогоду и похуже. Но, — смягчилась она, — если ты так хочешь сохранить меня сухой, то первой наоборот могу править я, пока нет дождя, а ты постарайся выспаться. Если польет, я тебя разбужу.

Показывая, что вопрос решен, она налегла на бревенчатое сооружение со своей стороны, приглашая Кили присоединиться и столкнуть суденышко в воду. Ее усилия сдвинули конструкцию лишь мало, зато когда миг спустя на бревна навалился могучим плечом Кили, плот тут же сдался, проскрипел деревянным исподом по камням и с весомым плюхом сполз в воду.

Эльфийка горной козочкой заскочила на отчаливший плот, не замочив ног. Кили взобрался, прежде искупавшись по пояс, но мешок уберег, кинул на бревна сперва его, потом тяжело взобрался сам. Пока он выливал из сапог воду, Тауриэль уже ухватила один из шестов и заняла место на носу.

— Иди спать, мелет нин, — весело окликнула его через плечо. — Я постерегу и плот, и тебя, и твои сапоги!

Удрученно и нежно вздохнув — упрямая эльфийка! — Кили брякнул промокшую обувь у входа в шалашик, а сам заполз внутрь, устроившись так, чтобы Тауриэль попадала в его поле зрения, стоило только открыть глаза.

— У тебя в роду, часом, не было гномов, Тау? — спросил он, против воли снова улыбаясь. — Потому что упёртая ты — чисто кхузд.

— А у тебя в таком случае — эльфов? — отбила Тауриэль, и он, даже со спины, знал, что улыбка сейчас гуляет и по ее губам.

«На кого будут похожи наши дети, Тау?» — хотел спросить Кили, но заробел. Прежде чем говорить о детях, нужно сначала принести ей свадебные обеты, а прежде чем принести их — прогуляться до Мордора и обратно, всего-ничего. Да и задумал ли Эру, чтобы у таких, как они, вообще появились дети? Да и детей не под камнем находят, а… — на этой мысли храбрый кхазад покраснел и полез за трубкой — покурить перед сном.

Пока он дымил, он постоянно видел ее силуэт через проем шалаша: Тауриэль сидела, словно осиянная луной, которой не было и в помине, иногда шевелила шестом в воде, отталкиваясь от дна, и тихонько что-то напевала. Под эту чужую, но прекрасную мелодию, казавшуюся ему в полудрёме песней самих звезд, Кили заснул.

А проснулся, когда в шалаш пробилось рассветное солнце.

Вскинувшись, Кили заполошно огляделся, протирая глаза. Всё было в порядке: река ткала свою нить меж пустынных берегов, плотик исправно одолевал стрелище за стрелищем, а Тауриэль всё так же сидела на носу с шестом в руках. Заслышав его возню, она вывернулась к нему, изящно изогнувшись в поясе, и лучезарно, дерзко улыбнулась.

— Почему ты не разбудила меня на вторую вахту? — выразил Кили, как мог, свое ворчливое недовольство. — Договаривались ведь! А ты так и не спала…

Сердиться взаправду он на нее не мог, особенно когда она так сияла, словно гладя глазами его заспанное лицо. Да и не в его это было характере — сердиться. Но совсем ничего не сказать тоже не годилось.

— Дождя же не было! — бубенцом зазвенела Тауриэль. — Мы договаривались, что я тебя разбужу, если пойдет дождь. Но тучи разогнало после полуночи, — она указала ему на лучистый горизонт. — Не сердись, — добавила она нежно. — Эльдар не нужно столько сна, как смертным. Высшие эльфы, рассказывают, вообще не спят. А синдар, такие, как Владыка и Леголас, грезят в полудреме, прозревая картины минувшего или любуясь Западным морем. Мы же, простые лесные эльфы, всё-таки спим. Но не так долго, как гномы. Мне вполне хватило того, что я выспалась в предыдущую ночь. Сейчас ты меня сменишь, я подремлю пару часов и буду в полном порядке.

Она покатилась со смеху, глядя на его сонную лохматую голову с отпечатавшимся на щеке следом от выпуклого сучка на полу.

— Умойся! — весело крикнула ему она.

Нет, ворчать на нее было решительно выше его сил. Он выдал улыбку в ответ на ее смех — немного смущенную, так как она, пусть и не зло, потешалась над его видом. Выбрался из шалаша и хорошенько поплескал в лицо проточной водой. Та, холодная, свежая, в мгновение унесла все остатки сна. Прихватив краюху малость зачерствевшего хлеба из котомки, Кили шмякнулся рядом с Тауриэль, отчего вода плеснула выше по бревнам.

— Теперь моя очередь поиграть с этим прутиком, — проговорил он с набитым ртом, отбирая у нее шест. — А тебя ждет-не дождется одеяло!

* * *

Спала Тауриэль сладко и на удивление долго. То ли мерное покачивание суденышка тому причиной, то ли взявшая-таки свое усталость, но проснулась она не через пару часов, как собиралась, а ближе к вечеру, когда порыжевшее солнце уже ушло за корму и сеяло свои лучи через переплетение веток крыши.

Что-то было не так, но она не сразу поняла, что. Первая мысль пронзила о Кили — но Кили сидел на ее прежнем месте, как ни в чем не бывало, бормотал что-то себе под нос на гортанном гномьем наречии и изредка небрежно пошевеливал шестом. Вторая мысль оказалась о Кольце.

Схватившись за грудь, эльфийка ощутила под пальцами только ткань, без твердого кругляшка внутри — и пуговку-желудь, вновь висящую мимо петли.

— Гнилые корни! — шепотом ругнулась Тауриэль, лихорадочно шаря вокруг себя руками.

Кольцо нашлось в желобке между бревен, опасно близко к выходу из шалаша — и к древесному борту. Как будто оно само раз за разом стремилось покинуть ее и начать свой собственный путь. Как будто…

Лучница нахмурилась, сгребла Кольцо, зажала его в горсти покрепче и потянулась за своей бригантой, скинутой под стенкой навеса перед сном.

* * *

Кили уловил подозрительный металлический лязг и обернулся. Его звезда давно уже, судя по всему, не спала: она сидела скрестив ноги у входа в шалаш и кончиком кинжала сосредоточенно отковыривала серебряную бляшку с доспеха. Бляшка эта крепила к себе цепочку, идущую через плечо: знак отличия начальницы лихолесской стражи.

— Что ты делаешь? — вопрос прозвучал чуть обиженней, чем он собирался. Ведь он снова не услышал ее, не поймал момент, когда она проснулась, в то время как она распознавала его с первого движения. Но ее вины тут в помине не было, да и его, честно сказать, тоже, так что обида была зряшная и пустая, не на кого-то из них, а в общем, куда-то там. Посему выказывать ее было вовсе не надобно, но вот вырвалась же, проклятая, и обратно уже не затолкнешь.

Но Тауриэль вроде и не заметила этой мимолетной тени, омрачившей его голос. Она вскинула на него глаза, не подняв головы, досадливо искривила красивые губы:

— Хочу повесить Кольцо на цепочку и носить на шее.

— Но чем тебя не устроил карман? — удивился Кили. — На шее оно же будет мешать!

— Оно… — замялась Тауриэль, а потом закончила так, будто говорит несусветную глупость. — Оно пытается от меня сбежать.

Она, никогда не имевшая дела с волшебными кольцами, боялась, что Кили поднимет ее на смех. Но тот, знавший, что иное, чему положено бы быть мертвым, бывает порой живее всех живых, не засмеялся. Он помнил Аркенстон, Сердце Горы, что светился своим собственным незаёмным светом и чуть не лишил разума его дядю. Помнил рассказы о Гномьих Кольцах, последнее из которых кануло то ли с его прадедом, то ли с дедом. И потому он только насупился, отложил шест, встал, бросив плотик на произвол судьбы, и закопался в котомке, вынырнув с маленьким походным набором гномьего инструмента.

— Давай закреплю, — сказал он, продолжая хмуриться, и потянулся к оторванной наконец цепочке. — Чтоб точно не сбежало.

* * *

Когда звенья были заклепаны накрепко, Кили задержал руку Тауриэль, готовую уже накинуть цепку на свою шею.

— Лучше бы я его поносил, Тау.

— Нет, мелет нин, — тихо и невесело улыбнулась эллет. — Эта ноша — моя. Митрандир сказал, что мне оно неопасно. Я не хочу подвергать твою фэа* риску.

— Гэндальф правда так сказал? — прищурился Кили.

— Мы, эльдар, стойки к искушениям богатства и могущества, — ответила та, и Кили принял ее ответ, не прочтя между строк спрятавшееся слово «более». Более стойки, лишь это сказал волшебник. Насколько более? Тауриэль надеялась, что она не успеет этого узнать.

_______________

* душа (квенья).

Следующие несколько дней пролетели спокойно и даже почти безмятежно. Они плыли ночами и днями, сменяя друг друга и изредка останавливаясь ненадолго, чтобы пополнить запасы дичи и нажарить мяса впрок.

Течение Келдуина, ставшего на равнине куда ленивей и медленней, раздалось вширь, русло стало глубже, вода уже не бурлила, спеша по камням, как в верховьях. Пороги остались позади.

Хоть река несла их медленнее, чем шли бы они ногами, но с учетом ночного времени выходило примерно то же самое. В сутки удавалось делать примерно по семь-восемь лиг, Рунное море неуклонно приближалось.

В один из дней разгулялась гроза — бурная, майская, с беспрестанными молниями и ливнем, будто наверху прохудилось небо. Спасаясь от него, путешественники пристали к берегу, где среди спутанных зарослей темнела заброшенная каменная крепь.

Пока Кили привязывал плот, Тауриэль вспрыгнула на причал и огляделась, не выпуская настропаленного лука. Камни вокруг были старыми — но полированные плиты пригнаны так плотно, что сквозь щели почти не пробились вездесущие сорные ростки. Причал примыкал к сложенному из такого же камня зданию, чей разверстый широкий зев наводил на мысль, что дом этот не для людей, а для тюков и бочек. Несколько из числа последних обнаружились тут же, сразу за пастью проема, не прикрытого больше разбитыми, сорванными с петель дубовыми дверями.

— Кили, смотри, — окликнула Тауриэль гнома, безошибочно подгадав момент, когда он закончит с плотом и приблизится к ней со спины.

Она провела пальцами по темному дощатому боку, обводя полустертое клеймо.

— Это печать земель Дорвинион, славных своими виноградными лозами. Они растут по берегам моря Рун, а здесь, вероятно, был склад, из которого бочки с вином поднимали вверх по реке к самому нашему лесу. Владыка очень любил это вино, говаривал — оно лучшее из того, что рождает Арда. Когда я была всего лишь простой лучницей в отряде стражи, мы не раз встречали подобные грузы с реки и провожали их во дворец. А потом Владыка закатывал пир, чтобы отметить прибытие новой партии дорвинионского красного.

— Тебе хоть доставалось попробовать? — спросил Кили, осторожно кладя руку поверх ее пальцев, прикасаясь вместе с ней к ее памяти, пусть это всего лишь давно опустевшая пробитая бочка. — Или Трандуил с вином был так же прижимист, как с цацками?

Тауриэль улыбнулась — светлой, обращенной в прошлое улыбкой.

— Эти пиры собирали во дворце всех. И мало кто уходил с них в ту же ночь своими ногами — дорвинионские лозы способны свалить даже эльдар.

— Уж точно не только они! — фыркнул Кили. — Помню я, как храпели те двое в ваших погребах, когда мы пробирались мимо них к бочкам!

— Эльфы не храпят! — смеясь, возмутилась Тауриэль. — Не может такого быть!

— Ну ладно, не храпели, но добудиться их было непросто, на наше счастье, — легко пошел на попятную Кили, сверкая зубами в полумраке. С капюшона капала ему на нос вода, и он откинул его, показав целиком ясноглазое свое лицо.

— Это и было дорвинионское, — обнимая его за мокрые плечи, звенела Тауриэль. — Когда в Одинокой Горе воцарился Смауг, торговля с югом у нас захирела, пришлось переходить на то, что способен был дать Эсгарот, но тамошнего вина Владыка и в рот не брал. Хранил в погребах остатки прежних поставок и позволял откупорить бочку-другую только на Мерет-эн-Гилит. Тогда уже драгоценным вином оделяли не всех, но кое-кому всё же перепадало — особенно, если заведуешь этими бочками в погребах.

— Кажется, вот эта не треснувшая, — позвал эльфийку к себе Кили, методично обходивший старинный склад по периметру стен. — Нет, точно целая, — подтвердил он, стукнув там-сям, а затем выкатывая бочонок из нагромождения таких же. Без малейшего, казалось, усилия — Тауриэль бы и с места ее сдвинуть не смогла.

— Не хочешь устроить свой маленький пир? — лукаво взглянул он на нее из-под отяжелевшей челки.

— До Пира Звездного света ещё далеко, — вновь рассмеялась эльфийка, которой вдруг до ужаса захотелось — не столько вновь пригубить вина, сколько сделать это здесь, посреди диких земель Рованиона, под нестихающий шум ливня снаружи, с ним… — Пришлось бы сидеть тут до осени.

— А у нас будет Пир Поющей воды! — с энтузиазмом пропыхтел Кили, вытаскивая бочку на середину, а рядом с ней утверждая ещё трех ее товарок: вместо седалищ и королевского стола.

На этот стол он уже выгружал всё, что у них имелось съестного: остатки жареной птицы, что на вчерашней стоянке подстрелила Тауриэль, последнюю головку сыра, надломанную с одного края, орехи в полотняном мешочке — дар провожавших их брата и гномов. А потом примерился топором — и из прорубленной щели в ловко подставленный котелок хлынула, ликующе шипя от долгожданной воли, дорвинионская лоза, наполняя волглый застоявшийся воздух ароматом пряного лета.

Дорвинионская лоза почти двухсотлетней выдержки, ценностью больше, чем всё имущество Тауриэль. И она пила ее из закопченного котелка, сидя на старой треснувшей бочке в сыром разрушенном погребе. Пила, глядя поверх жестяного края в любимые карие глаза, и смеялась кровавыми от вина губами.

— Эй, тебе хватит, — также со смехом останавливал ее Кили, хватаясь за ручку котелка, превращенного в братину. — Вдруг и ты сейчас захрапишь… Уй, я имел в виду — заснешь сейчас беспробудно прямо тут! — закрыл он макушку руками от шутливой затрещины — но шутки шутками, а рука у эльфийской лучницы тяжелая, особенно после вина. — И что я тогда буду делать?! Придется тогда съесть и выпить всё это самому!..

За сорванными с петель дверями всё так же шумел ливень, вспенивая воду реки в бурлящий вар. С каменной арки у входа текли, не прерываясь, серые струи — как струны великаньей арфы. А внутри, отбирая друг у друга помятый котелок, смеялись кхазад и эллет, и не было никого на многие лиги окрест, кто осудил бы их нынче за этот смех.

* * *

В этот раз Кили проснулся первым — и уткнулся глазами в плотную, полновесную ночь. Для гномов темнота не помеха, но видеть здесь было абсолютно нечего: всё те же низкие своды, контуры бочек вдоль стен, три посерёдке, на одной — остатки их пиршества. И главное: тихо спящая на плаще рядом Тауриэль. Смеженные роскошные ресницы, россыпь волос вторым одеялом сверху, ладошка, трогательно подложенная под щеку.

Нет, на взгляд ничего тревожного вокруг не было. А вот на слух…

Гном снова прислушался. Ливень утих, даже капли уже перестали срываться, плеща о придверные плиты. Вроде бы тишина, разбавляемая только привычным бормотанием реки. Но что-то же заставило его проснуться. А ее — нет… Он посмотрел на всё так же неподвижную эльде. Может, показалось?

И тут он снова услышал это. Почти неразличимый шорох, как будто по камням волочат длинный шерстяной плащ.

Продолжая таращиться в сторону дверного проема, Кили нашарил свой лук и медленно поднялся, стараясь двигаться как можно тише. Наложил стрелу, поводил ею, выискивая цель. Цели не было — только опять повторившееся шебуршание.

— Тау, — шепнул он почти без голоса, но ответа не дождался: видимо, вино из Дорвиниона и верно оправдывало все славословия на его счет.

Когда он уже снова почти решил, что ему показалось, они и появились.

Первую он снял на подлете, и увесистая тушка шмякнулась в оставленную ливнем лужу у входа. Вторую — уже внутри: успела залететь, пока он кидал на тетиву следующую стрелу. Третья кинулась ему в лицо, стрелять уже было поздно, и он выхватил меч.

Но тварь, не долетев на какой-то локоть, взвизгнула и упала скомканной тряпкой, насквозь пропоротая тонким древком. Эльфийским. Хлестнув волосами по щекам, Кили обернулся — Тауриэль стояла за его спиной, и у острого уха ее трепетала, готовая сорваться, новая стрела.

— Драгазхар! — забывшись, крикнул Кили на родном языке. И тут же поправился: — Летучие мыши!

Тауриэль только прищурилась, сбивая новую крылатую бестию. Представлять ночных гостей не было нужды — оба вдоволь их навидались во время Битвы пяти воинств. Тогда эти прислужники Тьмы тучей носились над полем битвы, сбивая прицелы, полосуя лица и норовя выцарапать глаза.

Теперь их была не туча, но и их было не воинство. Поняв, что взять нахрапом укрывшихся в стенах склада не удалась, мыши ворвались внутрь целым десятком — и Кили стало не до разговоров. Приходилось рубить, кромсать, подпрыгивать, чтоб достать тех, что выше, пригибаться, уворачиваясь от бритвенно-острых когтей, и снова рубить.

За спиной ещё трижды тренькнула тетива — и три мыши свалились куда-то за бочки. Потом лук эльфийки замолк, и между замахами, выкроив миг оглянуться, Кили увидел, что она тоже кружится теперь в смертоносном танце, а вокруг нее пляшут, пластуя воздух и плоть, ее скимитары.

— Спиной к спине! — снова выкрикнул он, разваливая очередного гигантского летуна надвое. И чуть успокоился только тогда, когда плечи почуяли за собой теплое и живое.

Больше оглядываться было некогда. Верткие бестии были повсюду, воздух стонал от взмахов кожистых крыл и режущей его стали.

Кили подпрыгнул, с разворота достал мерзкую тушу кончиком меча, та трепыхнулась и напоролась прямиком на изогнутое острие кинжала. Тауриэль брезгливо стряхнула мышь под ноги, Кили для верности наступил сапогом. Хрустнуло.

— Вроде, последняя, — переводя дыхание и не спеша радоваться, пропыхтел он.

— Больше я их не слышу, — коротко подтвердила эльфийка, быстрым шагом направляясь ко входу.

— Тауриэль! — окликнул ее в спину Кили, сам не зная, чего желает добиться: остановить ее? не пустить? пойти следом? просто спросить, как она?

— Что? — резко крутанулась на каблуках лучница, взметнув вокруг себя вихрь растрепавшихся волос. В ней ещё бродила горячка боя.

— Ты не ранена? — наконец определился Кили и подошел к ней, не спеша убирать пока клинок в ножны. В туманном предутреннем мареве, сочащемся сквозь проем, было трудно разобрать, все ли кровавые кляксы на ней — чужие.

Но зато перемену ее настроения он уловил сразу. Плечи ее расслабились, лицо перестало быть жестким и острым, как лист осоки.

— Я в порядке, мелет нин, — голос тоже звучал, как голос его азбаду, а не капитана дворцовой стражи. — А ты? Они не задели тебя?

— Нет, — гном мотнул головой, искренне посчитав, что две длинные царапины вдоль предплечья не считаются за «задели». — Куда им тягаться с гномьей сталью! И эльфийской, — прибавил он, покосившись на сплошь бурые скимитары.

— Я схожу поднимусь на крышу, — сказала Тауриэль, и суровая складка снова прорезала мраморный лоб. — Посмотрю и послушаю, нет ли поблизости ещё.

— Я с тобой! — заторопился и Кили, подбирая с пола брошенный в начале ближнего боя лук.

На крышу до половины утопленного в земную твердь винного склада Тауриэль взлетела, как та самая мышь. Кили карабкался куда дольше — когда он влез, эльфийка уже успела осмотреться и теперь вытирала о сочный мох, испятнавший всю кровлю, свои кинжалы.

— Никого? — для верности уточнил Кили, тоже окинув пределы видимости из-под руки.

— Никого, — кинжалы нырнули в ножны с раздраженным лязгом.

— Что они забыли вообще в этих землях? — Кили опустился на колени и в свой черед нанес непоправимый урон мху, оттирая от липкой мышиной крови меч. — Их, вроде как, выводили в северных Темных крепостях.

— Северные крепости пали прошлой осенью, — эльфийка стояла к нему спиной, обычно звонкий голос ее звучал сдавленно и глуховато. — И в них не осталось орков, их хозяев. Теперь вся нечисть стремится на юг, в новые, а на самом деле старые свои земли.

— Выходит, и мы с тобой тоже немного нечисть, — попытался привычно схохмить Кили, не понимая, что же тяготит ее: бой выигран, они целы, противник повержен. — Раз тоже упорно стремимся на этот самый юг.

— Мгм, — даже не попыталась ответить на его (признаться, не лучшую, но хоть какую-то!) шутку лучница.

— Тау, что? — загнав меч в ножны, подошел к ней Кили, попытался взять за руки, но она не далась и спрятала их, перекрещенные на груди. — Всё же хорошо закончилось, мы победили!

— Это я должна была поднять тревогу, — рывком повернулась к нему эльфийка. Глаза ее, огромные, потемневшие, плеснули разочарованием и болью. — Засечь их издалека, подготовить достойную встречу! А я проспала! Позорно проспала, убаюканная проклятым вином! Не услышала, не заметила. Оставила тебя одного! Враг бы побрал этот склад, эти бочки и мою беспечность!

От ее несправедливых слов к себе, Кили скривился, как от кислого — но от причины ее расстройства против воли растеклось что-то теплое в груди.

— Тауриэль, — уверенно, но с глубоким чувством ответил Кили, — я не был один. Ни единой минуты с того дня, как встретил тебя, я не был один, слышишь?

Он снова потянулся к ней, и на этот раз она не отдернула рук, всё ещё хмурясь и кусая губу, но позволила взять себя за запястья. Они скрылись почти полностью в широких его ладонях, а после, направляемые им, прижались к его груди.

— Ты всегда здесь, со мной, в моем сердце, — серьезно глядя на нее снизу вверх, продолжил гном. — Слышишь? Слышишь, что оно стучит? Та-у-ри-эль, Та-у-ри-эль. И я счастлив, что у тебя был этот вечер и этот праздник — пусть и не такой пышный, какого ты достойна. И пусть бы сюда слетелись все летучие мыши Арды, ни одна не коснулась бы тебя, пока я дышу.

* * *

Плотик плыл, май кончался, река текла, а пейзажи вокруг менялись. Течение Келдуина стало мягче, спокойнее — вода теперь больше напоминала озеро, чем бурный поток. Суденышко их двигалось всё медленнее, но пока двигалось — день и ночь.

Тауриэль всё чаще говорила с Кили о том месте, куда они направляются. Она рассказывала ему древние предания про Мордор и Саурона, как сохранила их память эльдар. Но теперь её голос не звучал уже прежней тревогой — половина пути уже была за плечами, ничего, страшнее Вражьих мышей, с ними так и не случалось, и она начинала верить в их силу вместе, в то, что они дойдут, смогут, исполнят всё и вернутся.

— Когда-то, — напевно рассказывала она вечерами, когда солнце тонуло в блеске реки за их спинами, — Саурона звали иначе. Его истинным именем, полученным во время Музыки Айнур, было Майрон, что значило «несущий восхищение». И действительно, им восхищались все. Он был одним из самых могущественных Майар, творец, умелый искусник, обладавший чарами убеждать. Но после он склонился ко злу, его прельстили медоточивые речи Мелькора, мятежного Вала, и Майрон стал звать его своим наставником и владыкой. Имя Саурон дано ему эльфами, моими далекими предками. Он искусил и совратил многих из них, представ перед ними учителем и другом. Вместе с Извечным Врагом он подверг некоторых из эльдар страшным пыткам и проклятиям — и так, говорят, появились первые орки. В войне за прекрасные Сильмариллы он заслужил новое имя: Гортхаура Жестокого, ибо сердце его не знало жалости, а ум был изощрен и коварен. Множество зла совершил Саурон, но в Третью эпоху не видели в Арде его черной тени. Он пал, когда Исилдур силой отнял у него Кольцо, но не мог умереть, так как был он из бессмертного народа Амана. Спустя многие столетия появился он вновь под видом волшебника Некроманта на окраине моего леса. Именно тогда Зеленую Пущу, как тогда именовался мой дом, стали называть Лихолесьем, и расплодилась в нем нечисть, и свили тенета презренные отпрыски Унголиант. Одному из них мы обязаны нашим знакомством. Если бы те пауки не напали на вас или, не приведи Валар, я не поспела бы тебе на выручку, мы бы не плыли сейчас посреди Диких пустошей навстречу судьбе. Так переплетаются нити судеб в Средиземье, и так образуют созвучия отголоски предвечной Песни…

Кили слушал Тауриэль, не вставляя ни слова, без вечных своих ухмылок и прибауток. Сидел, по времени разбивал шестом закатную медь на воде, а после — пришедшую ей на смену мифриловую тропинку, и думал о причудливой вязи нитей судеб. Где-то в этом полотне тянется и его нить — такого маленького и незаметного в общем узоре, но, мнилось ему, не будь этой тонкой, невзрачного цвета камня ниточки — и рассыпалось бы, расползлось бы и полотно. И везде, куда бы ни шла его нитка, какие бы петли не вывязывала из нее судьба, виделась ему неустанно вьющаяся рядом вторая нить — зеленая с золотом, яркая и блестящая. Она вынырнула откуда-то из своих плетений и зазмеилась рядом с его — и стало так дотуда, пока бесконечное полотно охватывал мысленный взор. По крайней мере, Кили очень хотелось в это верить.

* * *

Река уходила влево, слишком сильно забирая к востоку, в то время как Мордор лежал прямиком на юг. Предстояло делать выбор.

Если продолжать держаться реки, уже совсем полноводной и неторопливой, позволявшей делать не больше пяти с небольшим лиг в сутки, это ещё более замедлило бы их путь, многажды удлинив его. Но зато на пути не оказалось бы гор — гряды-стражника, обнимающей Черную страну с трех сторон, тогда как они подошли бы с четвертой.

Если идти напрямик, через земли истерлингов-кочевников, можно добраться гораздо быстрее, но и нежданных встреч на пути могло приключиться неизмеримо больше, а впереди их встретил бы перевал — пусть и, если карта была правдива, не столь высокий, как с западной стороны.

Вечером последней недели мая, уже по-летнему и по-южному душным, напоенным запахами степных вольных трав и робким ещё посвистом соловья, Кили и Тауриэль держали совет, пристав на ночь к берегу и не разводя костра. В отдалении, за соловьиными трелями, слышался лай собак, ветер приносил запах дыма и готовящейся еды: там было стойбище. Не стоило привлекать к их крошечному отряду излишнего внимания.

Тауриэль вслушивалась в густеющий сумрак, скользила взглядом то по недалекой глади реки, то по бескрайнему травяному морю. Одна ее рука лежала на рукоятке лука, готовая вмиг схватить его, если нужно, вторая бездумно бродила вдоль ворота, теребя уходящую под одежду тонкую цепь. Она молчала, ожидая его решения, но и гном тоже молчал.

— Что ты думаешь делать, Кили? — вскинула она наконец на него взор, и он не сразу нашелся с ответом, засмотревшись: глаза ее сияли отраженным звездным светом — мириады серебряных точек, спелых и крупных, каких не бывает на севере, укрывали спрятавшихся двоих своим покровом, процеживали сквозь себя ночь и глядели разом сверху и из ее зрачков.

— Я думаю, — с усилием оторвавшись от чудной картины, сказал гном, — идти надобно прямо. Через степи к Мордору. Чем быстрее мы доберемся, тем лучше.

Эльфийка вздохнула, но без печали или недовольства, а так, словно он сказал что-то, что она ждала от него услышать и лишь убедилась в этом.

— Я тоже так думаю, мелет нин. С каждым днем, что мы промедлим, Саурон становится только сильнее, с каждой неделей его армия ширится, всё прибывая из разных Валар забытых уголков Средиземья. Мыши — далеко не единственные его союзники, спешащие на неслышимый зов. Пока Враг ещё слаб, но если упустить время, он может стакнуться с истерлингами и харадримцами, как раньше уже бывало, и тогда его мощь возрастет многократно. Мордор наполнится войсками, и нам не удастся уже пробраться незамеченными, как, может быть, удастся сейчас. Нужно идти в Мордор скорее и покончить с этим.

Ее губы решительно сжались, а рука оставила цепь, слетела вниз, нашла и стиснула его руку. Кили крепко сжал её тонкие пальцы в ответ.

— Тогда решено. С утра — напрямик, без всякой реки и без промедлений. Жалко, конечно, бросать наш плотик — я уже как-то привык к нему за эти недели, — точно сам себе удивляясь, заметил он. — Но он сослужил свою службу, и дальше нам с ним не по пути. Как рассветет, я разберу его снова на бревна, чтоб он никому не смог выдать наше присутствие. Бревна пущу по реке — пусть их плывут. Если кто-то и выловит их ближе к устью, то никогда не подумает, чем они были и откуда взялись. А веревка твоя нам может ещё пригодиться в горах. Но, Тау, — окатил он ее долгим встревоженным взглядом, — путь через степь может быть трудным. Многие лиги пешком, может статься — подолгу без отдыха: на такой равнине не всегда и найдешь годное укрытие для ночевки. Готова ли ты к такому, хватит ли у тебя сил?..

— О, я готова, мой науг, — сверкнула глазами Тауриэль — то ли с вызовом, то ли с нежностью. — Я прекрасно отдохнула за время нашего плавания. Мои руки сильны и просят тетиву в руки, мои ноги быстры, как у лесного оленя. Мы пройдем через эти степи, как тени, и войдем в Твердыню Мрака, сокрушив ее. Tye-meláne*, Meletron**, — добавила она, мешая древний язык легенд с привычным ей синдарином, ведь именно так, должно быть, говорила когда-то о своей любви Берену прекрасная Тинувиэль. — Да пребудут с нами Валар на этом пути.

Квенья был ещё меньше знаком Кили, чем синдарин — если из второго он уже успел нахвататься словечек, рассыпаемых Тауриэль, то язык Заокраинного Запада и ушедших эпох оставался ему неведом. Но перевод ему не понадобился: иногда самый голос говорит куда больше, чем любые слова. Поэтому он только ясно улыбнулся, тряхнул темной гривой, как пони, и, чтоб не лопнуть от переполняющих его чувств, заговорил о другом.

— Отдыхай, — похлопал он по расстеленному плащу рядом с собой. — Завтра тебе потребуются силы.

— Только до второй вахты, callon* * *

, — блеснула во тьме зубами эльфийка, укладывая голову ему на колени. — Я знаю уже твои хитрости наперечет! После полуночи разбуди меня, иначе получишь стрелу пониже спины!

— Ладно-ладно, — проворчал гном, набрасывая ей на плечи угол плаща. — Только во имя сохранения запаса стрел… — угрозам Тауриэль он, конечно, не верил, но обижать ее, пренебрегая шутливой просьбой, таящей в себе серьезное требование, не хотелось. Впрочем, «после полуночи» тоже бывает разное.

_______________

* «Люблю тебя», квенья

** «любимый», м.р., обращение, синдарин

* * *

«герой», синдарин

Степи тянулись разноцветным весенним ковром без конца и края. Под ветром ковыль шел волнами, навевая мысли о Море, которого Тауриэль никогда не видела. Только вместо чаек с их пронзительными криками, были вороны да ястребы, высматривающие с высоты зорким оком зазевавшуюся полевку.

Они шли пятый день, и пока им удавалось держаться в стороне от людских поселений. Но нынче вся степь перед ними лежала, истоптанная копытами лошадей. Здесь паслись табуны. А где табуны, там и табунщики. И негде было укрыться в бескрайнем просторе.

— Там пыль у горизонта, — приставив ладонь к глазам, сказала востроглазая эльфийка. — Конники. Много конников…

Кили нахмурился, из-под ладони всматриваясь вдаль и тоже различая будто бы крохотное серое облачко в далекой дали. Крохотное — потому что очень уж далеко. Но росло оно очень уж быстро. Вскоре и он уже ясно видел, что облачко — это клубы вздымаемой пыли, а ещё чуть спустя уловил и тяжкую дрожь земли, что нещадно били множество копыт.

Взгляд его заметался по сторонам, выискивая, где можно спрятаться. Ничего. Голая степь. Трава высотой ему выше пояса. Или увидят, или затопчут, не разглядев.

— Давай просто пойдем дальше, — сказала Тауриэль, решительно сжимая губы. — Если не разминемся с ними, попытаемся договориться. Я знаю пару слов на их языке, но они должны говорить и на Всеобщем.

Скрепя сердце, гном согласился. Истерлинги — всё же не орки, чтобы бросаться в драку немедля. Раньше, как знал он от Балина, и их караваны порой захаживали на широкие торжища между стенами Дейла и Эребора. Может, и обойдется.

— Хорошо, — кивнул он, проверяя, легко ли выходит меч из ножен, — но держись поближе ко мне.

Они продолжили путь через степь, стараясь держать средний темп — не слишком быстро (чтобы не привлекать внимания раньше времени), но и не медленно (чтобы успеть уйти в сторону с пути мчащихся скакунов).

Странное они, должно быть, являли собою зрелище. Высокая гордая эльфийка с пропыленными, но всё ещё очень яркими волосами. И приземистый широкоплечий гном ростом ей по плечо в легкой броне и подбитых металлом сапогах. Оба — с луками, что странно для одного из них. Да и вообще видеть их вместе было более чем странно. В любом месте Арды, а тем паче в восточных землях. Здесь и просто гнома нечасто увидишь, хотя порой они и сопровождали торговцев, нанимаясь в охрану. А уж вдвоем с эльфийкой…

Когда манош* клана Стервятника увидел это диво, путники уже не шли. Они стояли чуть в стороне от их пути, пропуская всадников. Едва он, сделав знак своим аскерам** следовать за собой, хлестнул коня, чтобы приблизиться к чужакам, коротышка, сурово набычившись, выступил вперед, закрыв собой эльфийку (сколько смог) и предупреждающе положил широкую ручищу на рукоять меча. Пока — только положил.

Несмотря на горячий нрав, дураком Кили не был. Он не стал бы кидаться с оружием на столь превосходящего противника. И дело было не в страхе — это чувство вообще посещало юного кхазад крайне редко и отнюдь не в схватке. Если его тут положат (а это будет делом пары мгновений с таким-то перевесом), Тауриэль останется совсем одна. В окружении толпы недружественных чужаков и в компании только проклятого Вражьего Кольца. Каким бы она ни была умелым воином, ей не выстоять, а значит — стоять сейчас должен он, как можно спокойнее и желательно молча.

— Главное, не говорить им, куда мы идем, — процедила сквозь зубы Тауриэль, глядя на приближающихся всадников. Все они были при коротких луках, почти у всех при поясе обретались кривые ножны. — Вдруг они уже оказались под сенью Мрака. И просто, — добавила она, вспоминая наставление Гэндальфа, — чем меньше ушей, тем целее тайна.

Всадники тем временем подлетели почти вплотную, обтекли их кругом, как вода обтекает камень, и замерли по воздетой руке и короткому возгласу вождя. Кили подавил инстинктивный порыв встать с эльфийкой спина к спине, как в винном погребе, вместо этого лишь тверже расставив ноги и буравя степняцкого предводителя жгучим взглядом из-под бровей: если решат нападать, пусть знают, что отдавать свою жизнь за так кхазад не станет. Только продавать — и дорого. Клинок его выдвинулся наполовину, сурово блеснув гномьей сталью. Тауриэль ласково положила ладонь поверх кольчужного плеча, утихомиривая его кипение. Кили медленно, толчками выдохнул, но меч не убрал.

Глаза маноша от такого зрелища перестали быть щёлочками, раскрывшись во всю ширь. Он ходил по степи пятьдесят зим, но ни разу не видел (да что там, и не слышал!), чтобы эти народы так взаимодействовали друг с другом.

— Кто вы такой и что делать в землях вастаков? — на ломаном Всеобщем вопросил манош, именуя истерлингов древним самоназванием.

С трудом расцепив сжатые челюсти, Кили качнулся на полшага вперед, скалой разделяя Тауриэль и этого желтолицего. Со всем возможным спокойствием, которое при должном старании могло бы сойти за уважение, ответил:

— Мы путники. Идем по своим делам.

— Откуда, зачем? — резко бросил вождь.

И тут, мягко обойдя Кили, вперед выступила Тауриэль.

— Да осияет звезда твой путь, да не охромеют твои кони, да будут сильны твои сыновья! — начала она по-восточному велеречиво. — О манош-ага, мы ничего не замышляем против тебя и любого из твоего племени. Мы просто путешествуем с моим… избранником. Позволь нам пройти.

Предводитель кочевников оторопел. Он не ожидал услышать таких речей от остроухой чужестранки, которых здесь и не видывали, но о которых ходили слухи, что они чванливы и непокорны, почитая всех, кому не отмерено вечности, за пыль под подошвами их сапог. Эта эльфийка обратилась к нему, как до́лжно, со всем почтением, какому с измальства обучены люди бескрайних трав. Это было едва ли не более дивно, чем ее рука на каменном плече гнома.

— Ехать за мной, — решил наконец предводитель. — Ночь шатер отдыхать, совет племя решать. Утро будет знать.

Он махнул своим воинам, чтобы чужеземцам выделили коней. Не подал виду, как изумлен, что холодная эльфийская дева назвала своим хабибом, своим избранником сына горного народа. Определенно звезды не врали, когда сулили большие перемены.

Кони были обычными для здешних земель: низкорослыми, коренастыми и мохноногими, с долгими гривами и хвостами. Тауриэль пришлось чуть сильнее согнуть колени, приноравливаясь к стременам — воины-истерлинги не превосходили ее ростом, а то и уступали, как тот, например, чей конь ей достался. Но сидела в седле она как влитая. Кили, стараясь не смотреть по сторонам, а главное — не слушать покатившихся гортанных смешков, не без труда взобрался на свою лошадь и обнаружил, что едва достает мысками сапог до стремян. Гномские пони бывали на пядь-другую ниже в холке даже этих невысоких коньков. Управлять лошадью в таком положении выходило очень неудобно. Оставалось надеяться, что та побежит за прочими без понуканий, а он не свалится с нее под чужие копыта, покрыв себя вечным позором.

— Хочешь, я поведу в поводу твою лошадь? — раздался сбоку от него тихий голос Тауриэль, пока манош отдавал отрывистые приказы. — А ты мог бы сесть позади меня. Так будет гораздо сподручнее.

В голову Кили бросился стыдный жар, но кивнул он сразу же, мрачно, но без раздумий, и скорее сполз, чем спрыгнул со слишком высокого седла. Эльфийка протянула ему руку, он, вновь залившись бордовой досадой, принял ее и вскарабкался за ее спину, стараясь не слишком теснить её своими коленями.

Сидеть позади нее, как малому ребенку, было больно для самолюбия, но всё же лучше, чем пытаться дотянуться до стремян чересчур короткими ногами.

Смуглые аскеры зубоскалили на своем наречии, наблюдая за этими упражнениями. Но впрямую не нарывались, наверняка не понаслышке зная остроту гномских секир и мечей. Кили чувствовал их взгляды, поневоле ловил и мерил на себя непонятные, но явно насмешливые слова. Он вцепился в ремень Тауриэль и опустил голову, стараясь ни на кого не смотреть: не выдержи он и скажи хоть одно дерзкое слово — и беды, так старательно отводимой эльфийкой, не миновать.

Внутри он старался успокаивать себя тем, что Громадины на то и Громадины, кроме роста ничем не способные превзойти его. А сам он — кхазад из отряда Торина Дубощита, одолевший такое, что этим кочевникам и не снилось. И пусть его ноги коротки для их лошадей, а рост вызывает смех степных воинов, дух его крепче стали, тверже подножий Одинокой Горы и горячее кузниц Махала!

Тауриэль подобрала поводья своего и бывшего его коня, сгребла их одной рукой, а второй мягко коснулась его колена:

— Не обращай внимания, прошу.

Кили хотел ответить, что его всё это совсем не трогает, но тут отряд истерлингов тронулся — и ему пришлось держаться крепче. Благо, аскерам вокруг них тоже стало некогда шутить.

__________________

* вождь, измененное тюркск.

** воины, тюркск.

Скакали до темноты. Эльфийку слегка утешало то, что, заложив петлю по степи, отряд вышел примерно на нужное направление, лишь чуть забирая к востоку, в сторону моря Рун. Это значило, что они хоть как-то продвигаются, а стало быть, их цель всё ближе и ближе.

Сидеть на луке седла было неудобно и тряско, ноги, лишенные опоры, давно затекли, а лук при каждом скачке коня тыкался под лопатку, но Кили угрюмо терпел, про себя мечтая, чтоб этот путь уже хоть чем-нибудь да закончился.

— Смотри: Боргиль почти у северного горизонта, — отвлекая его от дороги, показывала на звезды Тауриэль. — Реммират раскинулась над теми холмами. А Вильварин не виден вовсе. Значит, мы едем на юго-восток. И едем быстро. После, когда двинемся дальше сами, лишь чуть завернем к западу, чтобы вернуться на прямой путь.

Она говорила так, будто была совершенно уверена, что дорога их непременно продолжится, а не оборвется завтра по воле совета орды.

Кили, не знакомый с созвездиями (даже Балин, знавший, кажется, всё на свете, больше говорил с принцами о земле и том, что под ней, чем о звездах — истинному кхазад подобает глядеть под ноги, а не пялиться в небеса), слушал, кивал и смотрел, куда указывала Тауриэль. Названное Боргилем светило было красивым — как чистейшей воды рубин в оправе из черненого серебра. Кили думал, что не зря его азбаду так нравятся звезды, а он может и напрасно не смотрел на них слишком часто в былые дни.

* * *

Наконец впереди замаячили огни, взвились в небо дымные столбики, показались очертания шатров. Звуки и запахи эти напомнили, как давно они не были в уюте нормального жилья.

Шатры возросли и умножились, открывая большое стойбище. Конники замедлили бег, а потом и вовсе остановились. Вождь спешился первым, сразу начав что-то выкрикивать на своем наречии. Тауриэль разобрала только слова «странный» и «ночлег». Оставалось надеяться, что это означало, что этим странным чужеземцам нужно предоставить место для отдыха, а не нечто иное. Она спрыгнула с лошади и огляделась. Шатры стояли близко один к другому в несколько образующих кольца рядов. Между ними царила обычная суета: коней расседлывали и чистили, первых, успевших уже отдышаться, вели поить. Тут и там цвели горицветом костры с подвешенными казанами, издавая упоительный аромат специй и мяса.

Кили слез с седла следом, плевав уже на то, как может выглядеть со стороны. Бедра ныли, от колен и до ступней бегали иголочки, с болью возвращая ток крови. Он потоптался, разминая ноги, поправил совсем перекосившийся лук — и поймал взгляд одного из конников, откровенно глазеющего на него с белозубым оскалом. Рука снова — словно сама собой — потянулась к мечу.

Тауриэль, мигом почуяв смятение гнома, встала с ним совсем рядом, пока манош с кем-то ещё обсуждали их дальнейшее будущее.

— Если что, попробуем ночью сбежать, — очень тихо прошептала она на синдарине. Разговаривать на ее языке Кили так и не выучился, но слов узнавал всё больше, и эллет надеялась, что их хватит ему, чтобы понять. А остальным — нет.

Слово «побег» Кили помнил ещё с тех времен, когда оно звучало под сводами дворца лихолесского короля. Под этот клич они один за другим хлопались в бочках в подземную реку. Слово «ночь» освоил недавно, на плоту, спрашивая Тауриэль, как называется то и это, чтобы скоротать путь. Соединить их вместе не составило большого труда. Он искоса посмотрел на Тауриэль, ища в ее лице подсказку, правильно ли понял — и встретился с её серьёзными, решительными глазами. Коротко кивнул, подтверждая.

— Только если будет нехорошо, — добавила она шепотом на Всеобщем. — Может, ещё и обойдется.

В это время к ним подошел рослый воин:

— Ханум* — туда, там жена мало-мало кормить, одевать, — указал он на один из шатров, глядя на эльфийку.

Когда они вместе с Кили одновременно качнулись в указанном направлении, он засмеялся, показывая белые зубы, и покачал головой:

— Бебек-аскер** — туда, там мыть-стирать, пфуй! — выразительно сморщил он плоский нос. — Бебек-аскер не можно к жена.

Осознав смысл сказанного, Кили едва не захлебнулся от возмущения. Странное прозвище проскочило мимо внимания без задержек, а вот то, что их хотят разделить с Тауриэль!..

Открыв уже рот для гневной отповеди, Кили вдруг подавился словами, заметив, что эльфийка еле-еле покачала головой. Она что же, согласна с таким положением дел? Но у нее же самой такой недовольный вид, так почему же?..

Однако она оказалась недовольна отнюдь не этим.

— Он не дитя-воин, он большой воин кхазад, он… — запальчиво начала Тауриэль — и теперь уже ее черед был ловить предупреждающий жест Кили, чтобы вовремя прикусить язык. Скажи она, что тот — племянник Короля-под-Горой и герой Битвы пяти воинств, и их инкогнито треснет, как рыбий пузырь, пересушенный на солнце.

— Ладно! — перетягивая внимание на себя, заговорил Кили. — Иди, тебе нужно отдохнуть и поесть. Я подожду тебя здесь.

Он для наглядности притопнул, показывая, что намерен околачиваться у входа в отведенный эльфийке шатер.

— Не нада здесь, — вновь засверкал зубами вастак, обращаясь к Кили и покладисто переходя на другое прозвище. — Нада мыть-стирать, даг-аскер* * *

пахнуть пфуй! Даг-аскер — туда, — указал смуглым пальцем он на другой шатер.

Гном смерил взглядом картину, прикидывая. От первого указанного второй шатер отделял всего один, в случае чего Кили преодолеет это расстояние за считанные секунды. Он почувствовал просительный взгляд Тауриэль, разжал кулаки и отрывисто бросил:

— Хорошо. Я пойду туда.

Про себя добавив, что не приведи Махал ему пожалеть об этом решении.

* * *

А потом их развели в разные стороны. Кили увлекли мужчины-кочевники, эльфийка же досталась женщинам. В большом ярком шатре была не только жена вождя, но и прочие женщины, много. От древних старух до совсем юных девушек, некоторые из которых, впрочем, были явственно беременны. Тауриэль догадалась, что это так называемый «женский шатер», где обитали незамужние женщины племени и вдовы, а прочие приходили сюда поболтать и посплетничать.

Жена вождя, которую звали Хашхаш* * *

, проводила ее в отгороженную часть шатра, где уже стояла бадья с водой. Тауриэль попробовала воду пальцем, чтобы определить температуру, а потом зачем-то облизала палец. Соленая. Значит, они совсем рядом с морем Рун, иначе б никто не стал таскать из него воду для купания.

— Раздевайся, красавица, — жена маноша говорила на Всеобщем удивительно гладко. Тауриэль всмотрелась в ее лицо и не увидела ни широкого носа, ни щелочек-глаз. Наверное, она была родом из других земель — эльфийке доводилось слышать, что истерлинги порой воруют себе невест в землях Гондора или того же Дорвиниона.

Помыться очень хотелось. Последний раз она купалась в реке, перед тем, как они свернули в степи, и было это дня четыре назад. А в степи уже наступило лето, и солнце все эти дни жарило, как в последний раз. Но… оставлять оружие? А что, если его унесут?..

— Не бойся, положи свой колчан прямо здесь, у купели. Я помою тебе волосы, — словно прочитав ее сомнения, ответила Хашхаш.

От женщины не чувствовалось угрозы, и Тауриэль решилась. Пристроила лук и кинжал со стрелами у низкой скамеечки рядом с бадьей, стянула через голову пропотевшую тунику, выкрутилась из кожаных штанов. Сложила белье, оставив на теле только цепочку с Кольцом, с которым не рискнула расстаться. И с наслаждением погрузилась в теплую соленую воду. Чувствуя, как ее волосы разбирают, мажут, трут, ополаскивают сильные, но нежные женские руки.

* * *

В том шатре, куда привели Кили, было полутемно и дымно. Вдоль закругленных стен смутно виднелись низкие, почти не приподнятые над землей лежанки из набросанных друг на друга циновок и шкур, у одной из них — столь же невысокий столик с несколькими кувшинами — и очаг посреди помещения, дым от которого уходил прямо в отверстие в своде. Не весь и не сразу, отчего под веками с непривычки стало щипать. Это было единственное «окно» в шатре. Другого выхода, кроме того, сквозь который он вошел, тоже не обнаружилось.

Вокруг очага сидели подростки-истерлинги, жаря что-то на палочках над огнем. Приведший Кили аскер гортанно залопотал, и парни, разулыбавшись в свой черед белозубыми ртами, подорвались с циновок, забегали по шатру. Откуда-то выкатили большую пузатую кадушку, из котла, висевшего над огнем, щедро наплескали в нее воды. Воин кивнул на кадушку и поманил Кили пальцем.

— Даг-аскер нада мыть.

Кили подошел к бадье, закатал рукава и принялся умываться, оттирая от степной пыли лицо и руки. Но этого оказалось недостаточно.

— Долой! — ткнул пальцем в перевязь его меча сопровождающий. — Всё долой! — уточнил он, указывая на его кольчугу, кожаную куртку, сапоги и прочее снаряжение. — Даг-аскер будет чисто-чисто!

Уязвленный и подозрительный, гном снова побагровел, но перечить не стал, помня напутственный кивок Тауриэль. Если она считает, что с этими людьми нужно вести себя по их правилам, он не будет тем, кто всё на корню испортит. Не отказав себе в тихом ругательстве на кхуздуле, Кили расстегнул перевязь, потащил через голову кольчугу, потом взялся за куртку и сапоги.

Парни у костра весело хихикали, перебрасываясь непонятными словечками, и под их взглядами Кили чувствовал себя донельзя глупо и, что уж там, жалко. Но упрямо продолжил раздеваться, изо всех сил удерживая каменное лицо. Они считают кхазад грязнулями? Он докажет, что всё это досужие вымыслы (сами б себя понюхали после почти недельного перехода по раскаленной степи!). Он не опозорит Тауриэль.

Хихиканье подростков у очага стихло, когда он стянул с себя синюю, в цветах рода Дурина, рубашку. Парни примолкли, обозревая его широкую сильную спину с выступающими мышцами, четко прорисованный грудной рельеф и мускулы пресса. В их узких глазах мелькнула одобрительная зависть при виде мощных, бугрящихся жилами рук, могучих плеч. Ни один из них не мог похвастаться таким сложением. Да что там, низкорослый горный воин мог уделать по ширине плеч даже прославленных багатуров их племени. От очага послышалось тихое впечатленное присвистывание.

Заслышав свист, Кили заторопился, спеша избавиться от остатков одежды и поскорее уже упрятать себя в кадушку. Штаны полетели следом за рубашкой, следом отправились подштанники. Он давно не чувствовал себя так нелепо. Когда весь их отряд резвился в фонтане Элронда, нелепо себя ощущали как раз-таки эльфы, а не гномы, хотя без порток были последние. Здесь же он был один, под прицельными взглядами незнакомых степняков. Рыкнув с досады, Кили схватился за борта кадки и, поджав ноги, одним движением перенес себя внутрь, плюхнувшись в теплую воду. У очага снова придушенно свистнули.

Но отставить далеко свой верный лук, выпустить из поля зрения меч было куда нестерпимее, чем стоять с голым задом хоть перед всем племенем.

Спустя полчаса принесший сменную одежду для гостя аскер смог лицезреть потрясающую картину. Насупленный гном отмокал в бадье, яростно натирая жесткой мочалкой шею. Прямо на бортике кадушки, опираясь на ее закругленный обод лежал плашмя меч — чуть что, и он окажется под рукой в мгновение ока. С другой стороны, у другого плеча, точно так же лежала маленькая, но грозно поблескивавшая секира. Лук топорщил свои изгибы над краем импровизированной ванны, прислоненный к ее внешнему борту, рядом пушились перья стрел, торчащих из колчана.

Парни у огня больше не зубоскалили. Им ли было не оценить привычки истинного воина: хоть раздетым, хоть мокрым, а оружие держи при себе. Теперь они поглядывали на него с уважением, если не с трепетом. Один из парнишек встал, перенял у посланца стопку одежды и сложил на скамеечку возле бадьи с легким поклоном:

— Тебе надеть, айбалта-бей* * *

.

Гном сдержанно кивнул, не размыкая темных бровей, сошедшихся над переносьем. Он вылез из бадьи и принялся одеваться, стараясь делать это с достоинством и спокойствием.

________________________

* уважительное обращение к женщине, тюркск.

** ребенок-воин, тюркск.

* * *

горный воин, тюркск.

* * *

мак, тюркск.

* * *

Господин Большой топор, уважительное, тюркск.

Одежда кочевников была непривычной и странной.

Тауриэль накинула один за другим три халата, каждый плотнее другого, сунула ноги в узконосые кожаные туфли. Ее волосы, до скрипа отмытые и умащенные ароматным маслом, жена вождя заплела в два десятка тонких кос, прихватив их все вместе кожаной лентой.

Чувствовать себя свежей было приятно. Но расслабляться не стоило — она прицепила свои кинжалы прямо поверх халата, лук накинула на плечо. Поглядела на себя в отполированный медный круг, заменявший здесь зеркало. За ее плечом Хашхаш одобрительно воскликнула. Даже в таком диковинном наряде Тауриэль была хороша. Прическа из кос очень шла ей, подчеркивая тонкость черт и острые ушки.

Но своя внешность волновала ее сейчас в последнюю очередь.

— Мне нужно увидеться с Кили, — обратилась она просительно к доброй женщине. — Где он?

— Йок, — отрицательно цокнула языком она. — Тот с кем ты пришла? Кого назвала своим избранником? Тебе не положено ходить в его шатер, а ему — в твой. Ты увидишь его завтра. А сейчас — пойдем, я напою тебя чаем, и ты расскажешь мне о нем.

* * *

Натягивая степняцкие тряпки, Кили старался на себя не смотреть. Пожалуй, совсем без штанов и то было лучше, чем в этом. Задуманные свободными, короткие шаровары из грубой ткани обтягивали его мускулистые бедра и икры — хорошо хоть не волочились за ним благодаря своей небольшой длине. Зато волочился халат, который и по степняцким меркам был долог, доставая вастакам до щиколоток. На Кили же он сидел, как на Торине парадная мантия — правда, вряд ли дядя в своих мехах выглядел хотя бы раз таким же посмешищем. Чтоб не мести пол, Кили подоткнул халат посередине за пояс штанов. Вышло еще нелепее, но хотя бы хвостом за ним полы больше не тащились. Войлочную шапку, выданную для комплекта, Кили надевать не стал.

Закончив с облачением, опоясавшись родной перевязью и сунув за ремень топор, гном направился к выходу из шатра. Отдернул входной полог, полной грудью вдохнул свежий ночной воздух, успел углядеть поредевшую цепочку костров в центре стойбища… Шагнуть за порог не успел.

— Ннэ, йок! — рядом с ним тут же возник один из парней. — Айбалта-бей не ходить туда-сюда, ждать тут, ждать завтра, мясо есть, кумыс пить!

Кили нахмурился, ничего не понимая. Если он гость здесь, то почему его не пускают идти куда вздумается? Если пленник, то почему у него осталось оружие, а сам он не связан?

— Мне нужно к Тауриэль. К эльфийке, — как можно более внятно проговорил он, для наглядности изображая ладонью острые эльфьи уши.

— Йок, — закрутил головой парень и несмело потянул Кили от выхода за рукав. — Ханум тоже кушать-пить. Завтра ходить к ханум. Сейчас мясо, кумыс.

Степняк настойчиво тыкал в центр шатра, к очагу, где подростки уже двигались по циновкам, освобождая место для Кили. Один из них наливал что-то белое из кувшина в маленькую глиняную миску — размером с чашку, но без всякого намека на ручку сбоку и низкую, словно на нее наступил тролль. Кили закатил глаза, про себя повторяя родословную Дурина, а дойдя до Торина Первого, почувствовал себя в силах пойти и сесть, куда сказано, а не заорать и пробить себе путь с боем.

Кумыс оказался очень странным на вкус и совсем не похож на привычное пиво или эль. Но после третьей чашки-миски в голове появилась приятная легкость, а в ногах наоборот тяжесть. Кили понял, что напиток довольно коварен, и благоразумно перешел на воду: вдруг придется сбегать среди ночи?! Там понадобятся ясная голова и твердость движений.

Парням явно очень хотелось расспросить Кили, откуда он, сражался ли он в настоящих битвах и, главное, кем ему приходится высокая эльфийка, чья чуждая красота заставила не одно отроческое сердце забиться чаще. Наверное, полагали они, чужак — истинно великий воин, если к нему снизошла такая дева!

Но их запаса слов на Всеобщем явно не хватало для подобных разговоров, поэтому они просто улыбались, трещали между собой, иногда хлопали Кили по плечу и подкладывали ему самые лучшие кусочки конины.

* * *

Тауриэль медленно прихлебывала ароматный чай из глиняной пиалы. Иногда кидала в рот шарики соленого сыра или полоску вяленого мяса. И, как могла, отвечала доброй женщине на ее расспросы. Всего она сказать, разумеется, не могла, но решила быть настолько честной, насколько получится.

— Как вышло, дитя, что ты зовешь одного из горных кузнецов своим мужем? — спрашивала Хашхаш, подливая эльфийке чая. — Это… странно. Всё стойбище гудит пересудами, болтают, что пришли последние времена, раз творятся такие дела.

— Кили… он не муж мне, — потупившись, отвечала Тауриэль. — И до последних времен ещё далеко, так как наш союз вызвал недовольство у обоих наших народов.

— В степи, если женщина делит с мужчиной ложе, она считается его женой, — мудро улыбается степнячка с таким нестепным лицом. — И у нас случается, что дева сбегает с воином, если семьи не дают согласия. Проводит с ним ночь среди ковыля и возвращается обратно уже мужней женой. И никто не вправе уже их разлучить.

Тауриэль задумывается. Она множество раз делила с Кили твердую землю, ветвяной шалаш, шуршащие лежанки из трав, но ложе — никогда. И явно не в том смысле, что имела в виду добрая женщина.

Эльфийка краснеет, опуская голову:

— Я… мы…

— Неужто? — заливисто смеется Хашхаш. — У твоего гнома нет глаз или отсохли руки, что он упускает такую красоту?

— Нет! — вскидывается эльфийка. Она понимает, что Хашхаш судит по тому, как принято в степи, с их простыми нравами. Но для эльфа первая совместная ночь всегда — особая. Эльфы, как и гномы, любят один раз и навсегда. И ещё эльфы никогда не спешат, ведь им, бессмертным, некуда спешить. Но Кили был смертным, хоть жили гномы и долго. И всё же: он никогда, ни словом, ни жестом, ни намеком не торопил ее, не выказывал нетерпения. Только берёг. Несмотря на то, что эта весна могла для них стать последней. — Нет, просто… Просто сейчас не время… — неловко заканчивает Тауриэль.

Хашхаш внимательно вглядывается в ее лицо и, видимо, что-то вычитав на нем, тихо и удивленно произносит:

— Твой мужчина очень любит тебя, дитя. Так, как любят в легендах…

Тауриэль снова розовеет, утыкаясь в пиалу. На сердце разливается тепло, будто его тоже целиком обмакнули в душистый чай.

— Да, — опустив ресницы и нежно улыбаясь, отвечает она.

* * *

Один из парней, сидящий по правую руку от Кили, наклонил к нему голову и что-то настойчиво залопотал, приближая кувшин к его чашке. Кили накрыл посудину ладонью, а сам попытался если не разобрать, что там говорит истерлинг, то хотя бы в общем догадаться о смысле по лицу. Не то чтобы преуспел: лица у мальчишек были почти одинаковые, смуглые, плоские, улыбчивые, слова сливались в одну непонятную тарабарщину.

Его попытки, наверное, слишком явственно отразились на нем, так как вастаки сначала рассмеялись, а потом загомонили пуще прежнего.

— Счастье любит тебя, — постарался собрать весь свой запас Всеобщего тот юноша, что не пустил его из шатра. — Жена — из народа звёзд. Красивая. Воин. Повезло. Будут сильные сыновья.

Уши у Кили снова вспыхнули, жар перетек на щеки, а оттуда стал подбираться к шее. Обсуждать Тауриэль с кем-то, ещё и не имея для того слов, ещё и… в таком ключе было смерти подобно. Он покачал опущенной головой, спрятав в вихрах уши, и коротко буркнул:

— Всё не так просто.

— Просто! — хохотнул парень, снова хлопнув Кили по плечу. — Зачем сложно? Пей! За свою женщину!

Эту чашку кумыса пришлось выпить. Иначе нужно было бы слишком много всего объяснять — и он был не уверен, что удалось бы, никого не обидев.

Потом парни стали постепенно укладываться на покой, расползаясь по своим циновкам вдоль стен шатра. Указали на циновку и Кили, но он всё не решался заснуть. Вдруг Тау подаст какой-нибудь знак, вдруг придется действовать? Но в какой-то момент веки, отяжеленные выпитым, устало смежились, и Кили провалился в сон. Полусидя, оперевшись о несущий шест, с мечом на коленях.

Тауриэль не спала в эту ночь. Лишь по-эльфийски дремала в полглаза, хотя мягкие шкуры так и манили зарыться в них и отдаться сну. Часть ее существа чутко прислушивалась к всем звукам — и сонному дыханию женщин в ее шатре, и, особенно, к тем, что доносились снаружи.

Ни один самый острый человеческий слух не разобрал бы того, о чем говорилось в шатре маноша, где собирался совет старейшин. Но она различала неясный гул голосов, из которого порой прорывались отдельные слова и фразы.

Она разом очнулась и напряглась, услышав слово «Убить!» на вастакском, рука судорожно вцепилась в кинжал, ноги напружинились, готовые вскочить, бежать, драться. Но тут же раздалось веское «Йок!», сказанное голосом вождя. Это слово означало «нет», и эльфийка немного успокоилась, всё равно оставаясь настороже. Там, за цветастыми пологами, решалась их судьба.

Следующим, что она смогла разобрать, было: «Пусть решает Мать», и не успела толком задуматься, что это за Мать, которой решили вверить их жизни, как полог ее шатра откинулся, внутрь проскользнула фигурка девушки (по-видимому, служанки). Она опустилась на колени перед спящей Хашхаш, почтительно разбудила ее и что-то зашептала. Так быстро и сбивчиво, что Тауриэль не различила ни слова.

Жена вождя поднялась, запахнула халат и подошла к лежанке эльфийки. Увидев, что та не спит, тихо и чуть встревоженно сказала:

— Вставай, дитя. Тебя зовут.

* * *

Когда полог шатра зашуршал, сдвигаясь, Кили мгновенно проснулся и вскинул голову. Ткань собралась складками пропуская мужскую фигуру — в темноте, с догоревшим давно очагом, едва рдевшим углями, было не разобрать, чью: истерлинги всё ещё казались ему похожими, как бобы. Кили встал, напряженно сжимая меч.

— Иди, айбалта-бей, — обратился к нему пришедший, и по голосу гном распознал того давешнего воина, который и привел его вечером сюда. — Большая шатер, тебя ждать. Мать скажет слово.

Кили не понял, что за Мать такая и какого слова от нее ждут, а главное — не совсем понял, при чем тут он. Самое же главное: зовут его одного или вместе с Тауриэль?! Если это так важно, чем бы это ни было, она тоже просто должна быть там!

— А Тауриэль? — спросил он настороженно.

— Твоя женщина там, — немного успокоил его аскер. И вышел. Кили ничего не оставалось, как последовать за ним.

Ночь была свежа и ветрена, раздувая полы его халата и кидая пряди в лицо. Они, легкие, вымытые, цеплялись за щетину, лезли в глаза и в рот. Кили пожалел, что не сколол их после бадьи заколкой, которую обычно носил. Теперь же заколка осталась в шатре, вместе со всеми его гномьими вещами, пришлось отплевываться от волос и пытаться заправить их за уши. Благо, идти оказалось недалеко — аскер указал ему на самый высокий шатер, стоявший не в центре, а чуть в стороне от прочих. Возле него толпились кочевники, возбужденно и предвкушающе гомоня.

* * *

Мать оказалась иссохшей старухой, замотанной в столько халатов, что под ними не угадывалось тело. Казалось, что его нет вовсе. Длинные, абсолютно седые, прямые как дождь волосы падали ей на спину и спускались почти до самого пола.

Тауриэль, выросшая в краю вечной юности, среди бессмертных эльфов, не так часто видела стариков. Разве что, среди жителей Озерного города, но тогда ей недосуг было рассматривать их близко. Теперь же ее явственно пугала эта женщина. И не только своей телесной немощью, но и смутной неясной силой, что источала ее иссушенная фигура.

— Подойди, Дева Леса, — на чистом Всеобщем, лишь с небольшим акцентом, промолвила Мать. Назвав Тауриэль ее именем, дословно переведенным с синдарина.

Тауриэль дрогнула где-то внутри, но сделала несколько шагов навстречу сидящей на куче подушек старухе. Невольно оборотившись назад, как никогда желая поддержки от Кили, которого не было здесь.

— Не бойся, дитя, — молвила Мать, и черные глаза блеснули неожиданно сильным светом. — Сейчас он придет.

И точно. Через миг полог шатра откинулся, и внутрь, слегка обескураженный и довольно растрепанный, шагнул Кили. Шагнул и сразу пристроился сбоку от Тауриэль, чуть позади, настороженно озираясь. Казалось, поднеси искру — и вспыхнет, пойдет всё крушить вокруг, если почует хоть малейшую ей угрозу. При взгляде на Мать, глаза его потемнели от раздавшихся зрачков, он придвинулся ещё ближе к эльфийке, но руку с меча убрал и сухим хворостом, что грозен пожаром, выглядеть перестал.

— Ты несешь большое зло, дитя, — заговорила Мать, глядя, как показалось Тауриэль, прямо в душу — остро, цепко. — Оно вот здесь…

Высохшая рука протянулась вперед и вверх, указав прямо на грудь эльфийки. Сперва та ощутила панику, подумав, что старуха имеет в виду ее сердце. Что она, как и все, как и оба их народа, осуждает ее любовь к Кили. Но в следующий миг ее пронзило пониманием: Мать говорит о Кольце. Том самом Кольце, что висело на цепочке у нее на шее, и которое она не сняла даже во время купания.

— Да… — склонила голову эльфийка. — Это так, — и тут же, вскинув подбородок, продолжила. — Но не для того, чтобы использовать его во вред, клянусь Элберет!

— Я вижу, дитя, — смежила веки старуха. —Твое зеленое сердце открыто мне, и в нем царит смятение и любовь, страх неизвестности и надежда на рассвет после ночи. В нем нет тьмы.

— А ты? — повернула она морщинистую шею к Кили. — Знаешь ли ты, что может ждать в конце выбранного тобой пути?

Гном, не ожидая, что к нему обратятся так внезапно, промедлил, а потом с задержкой кивнул. Знал ли он, что в конце их ждет Мордор, Ородруин и хорошо если не сам Саурон? Знал, конечно. Чем это всё обернется, станет ли этот конец началом или так и сгинет концом вместе с ними — что толку об этом думать?

— Сумеешь ли не колебаться? — продолжала Мать, впиваясь глазами теперь уже в гнома, выворачивая, потроша до самого дна. Голос ее словно бы раздавался отовсюду. — Станешь скалой, на которой она найдет опору? Ей понадобится много сил. Отдашь ли свои, если ее иссякнут?

На этот раз Кили ответил тут же, не думая:

— Я уже отдаю. И готов отдать больше — всё, что у меня есть. Ради неё.

Его голос дрогнул на следующих словах, но он тут же взял себя в руки:

— Если силы её закончатся… я стану ее силой.

— Хорошо, — веки старухи прикрылись, наваждение исчезло. Перед ним снова сидела просто дряхлая вастачка, но Кили уже бы не обманулся этой видимой дряхлостью. — Твое сердце не каменное, хоть и рождено из камня. Оно горит, словно горн в кузнице Великого Кузнеца. В нем нет страха. И нет предательства.

Мать снова подняла веки, облила взглядом Тауриэль — медленно, словно древняя мудрая ящерица.

— Ты сильна, дитя. Но не гнушайся принять помощь, когда будешь нуждаться в ней. И да поможет вам Небесный Жеребец.

Затем она хлопнула в сухие ладоши, подзывая служанку, молчаливой тенью таившуюся в темном углу.

— Приведи ко мне маноша. Я скажу свое слово.

— А пленники, Анне-хатым?* — пискнула девчонка.

— Отныне они не пленники больше. Пусть идут, куда хотят. Их судьба — не дело племени.

Тауриэль переглянулась с Кили. Так они узнали, что всё-таки были пленниками, а не гостями. И так они узнали, что слово Матери освободило их.

Эльфийка отступила ещё на шаг ближе к гному, покосилась на выход из шатра, а потом низко, почти до земли поклонилась степной Матери, зрящей незримое, как не кланялась никогда даже Владыке Лихолесья.

И гордый Дуринсон, видя это, тоже склонил лохматую голову перед человеческой женщиной и, только уже выпрямившись, осознал, что впервые в жизни так смиренно стоит перед кем-то.

* * *

— Останемся до утра или переночуем в степи? — тихо спросила его Тауриэль, когда они вышли из жилища Матери под огромные южные звезды.

— Бесплатный кумыс только в гномоловке, — невесело фыркнул Кили, понимая, что, реши Мать иначе, те же улыбчивые отроки его бы и порешили — возможно даже, не переставая улыбаться. — Пошли отсюда немедленно, пока они чего-нибудь не перерешали.

— Что, настолько немедленно, что даже кольчугу не заберешь? — не удержалась Тауриэль, хоть и согласная с гномом по основному вопросу. — Не думаю, что этот халат так же хорошо сдержит орочий ятаган. Хотя, надо признать, выглядишь ты в нем… интересно!

Кили опустил глаза на свое дурацкое одеяние, провел ладонью по вновь выползшей из-за пояса и свесившеся до земли поле.

— Пожалуй, нет. Не настолько немедленно. Тебе, наверное, тоже будет не хватать твоего доспеха, хоть в этих цветастых тряпках ты прекрасна без всяких насмешек.

— Что ты, мелет нин, я вовсе не смеюсь! — невольно рассмеялась Тауриэль, но Кили только отмахнулся.

— Быстро забираем вещи и уходим. Но далеко не пойдем. Оставим между ними и нами с пол-лиги и затеряемся среди ковыля. В степи под звездами мне как-то спокойнее, чем среди вечных улыбочек и шатров, из которых не выйти. До рассвета часа три-четыре, я покараулю, а ты ляжешь спать.

— Но, Кили… — попыталась заспорить Тауриэль.

— Ты же слышала, что сказала эта их ведьма? Тебе нужны силы, а я успел выспаться до того, как за мной пришли, — блеснул на нее глазами гном, осторожно проводя грубыми пальцами по персиковой щеке. Он даже почти не кривил душой — спать не хотелось. Хотелось бегом донести ее на руках до распроклятой Роковой Горы, а потом — обратно. Быть ее силой, чтоб никакое зло вовек ее не коснулось.

___________________

* Мать, уважительное, тюркск.

Когда забрезжил рассвет, они уже были лигах в трех от стойбища. Тауриэль немного поспала и чувствовала себя на удивление бодрой и собранной. Единственное, что удручало — это необходимость снова влезать в свою грязную, прокопченную и пропитанную потом одежду, но степняцкие халаты и накидки и правда не очень подходили для пешего похода и, тем более, для возможных сражений.

* * *

Вскоре перед ними забрезжила синева, и они вышли на берег моря. Тауриэль потрясенно замерла, прижав ладони к груди.

— Я никогда раньше не видела моря…

Для Кили море было не в диковинку, пусть и совсем другое и в иных землях.

— А мне приходилось видеть, — ответил он. — Оно довольно недалеко от Синих Гор, где я вырос. Несколько раз мы с Фили и Торином подряжались в охрану купцов или путников, идущих в Серебристые гавани. Там-то оно и есть: Западное море. Оттуда уплывают эльфийские корабли…

— К землям Заокраинного Запада, за черту зримого мира, — подхватила Тауриэль, глядя на Кили почти со священным восторгом: он ведь прикасался к самой главной легенде ее народа, легенде, которая была истиной, но не для нее. — Никто из моих родичей, лесных эльфов, никогда не был не только в Амане, но даже и на берегу Белегаэр. Такие, как мы, попадаем в Благословенный край только после смерти.

— Ты никогда не думала о том… чтобы просто взять и уехать? — спросил вдруг Кили, глядя на бескрайнюю чуть волнистую гладь. — Не За Море, конечно, а просто… Куда-нибудь далеко отсюда?

Эта мысль поселилась в его голове после краткого пребывания в стойбище истерлингов. Что мир для гнома не ограничивается гномьими королевствами, а для эльфийки — дворцом самодура-Владыки. Что другие народы — не его и не ее, а третьи — могут смотреть на них вдвоем как угодно: с насмешкой, с удивлением, с завистью, но не с брезгливым ужасом, как Лесная фея, и не с тяжелым отторжением, как Король-под-Горой. Что всем, в общем-то, наплевать, имеют они чье-то благословение или нет. Что может быть «Просто, зачем сложно».

— Раньше я боялась чужих земель, — ответила Тауриэль, мечтательно глядя на синие ленивые волны. — Лесные эльфы живут замкнуто, как ты знаешь, а неизвестное всегда пугает. Мне казалось, что стоит выйти за порог — и тебя окружат чуждые и недобрые создания, только и ждущие, чтобы причинить вред. Но… я вышла из Лихолесья — за тобой, пришла в Озерный город. А потом дальше: на Пустошь Смауга, на Воронью высоту… — она поежилась, вспомнив, как чуть не потеряла его там во время Битвы пяти воинств. — И даже в Эребор, что виделся мне раньше мрачной крепостью наших если не врагов, то недругов. Теперь — я здесь. Я прошла равнины, реки и степи — и всё за тобой. С тобой. И везде живут существа, кровь у которых одинаково красная. И везде можно встретить понимание и тепло.

— Помнишь, я обещал тебе дом, где захочешь, — напомнил Кили эльфийке не такой уж и давний, а кажется, будто из другой Эпохи, разговор. — Я тогда смеялся, но не шутил. Укажи место — и он будет. К перечню того, каким бы он мог быть, можешь добавить и шатер, если угодно, — в момент отбрасывая серьезную, даже суровую личину, расплылся он в хитрой ухмылке.

Она решительно тряхнула тугими косами, оставшимися в наследство от гостеприимства вастаков.

— Я пойду куда угодно, если там будешь ты. Когда всё закончится… — запнувшись на миг, проглотила предательское «если». — Когда всё останется позади, мы вместе пройдем через всё Средиземье и сами выберем, где будет стоять наш дом. И мне всё равно, как он будет выглядеть.

Всё так же стоя лицом к прибою и боком к Кили, не отрывая глаз от горизонта, она протянула руку в его сторону — и на полдороге ее мягко поймала и сжала другая рука. Он притянул к себе эльфийку поближе за эту руку, прислонил лохматый затылок к ее плечу. Хотелось наоборот — чтобы она опиралась своей удивительной головой на его плечо, но для этого ей бы пришлось присесть на колени или ему забраться на песчаный барханчик повыше. Ни делать второе, ни просить о первом Кили не стал.

Тауриэль стояла, чувствуя боком его привычный уютный жар, ощущая его сильную руку и колючие щетинки, цепляющие ее за косички. Стояла и смаргивала растроганные слезы, глядя в морскую даль. Да, это было не то море, что у Серебристых Гаваней. У этого моря были края, хоть отсюда их и не увидать. Оно было небольшим и горько-соленым, как великанья слеза, капнувшая в глубину Средиземья. Но — это море было частью того, частью древнего великого океана, что омывал Арду прежде, чем Валар подняли сушу из пучины. Это море было частью эльфийских сказаний о серебряных кораблях, уходящих навечно к берегам бессмертного Валинора. И это море совсем не манило ее. Ей нечего было делать в Благословенном краю. Ее сердце было здесь. Стояло рядом, скрытое под синей рубахой и кожаной курткой, и отдавалось в ладони, так крепко сжимавшей ее ладонь.

Прервав свои и его раздумья, Тауриэль встряхнулась и весело посмотрела на Кили:

— Пойдем искупаемся! Я хочу не только видеть море, но и потрогать его! Да и жара снова разыгралась…

Действительно, степь со своими резкими перепадами шутила шутки: довольно прохладные для таких южных мест ночи сменялись раскаленно жаркими днями, почти без перехода. Стоило выглянуть солнцу — и пот начинал катиться градом. Можно было подумать, что сейчас в разгаре июль, а не последние деньки мая.

Словно очнувшись, Кили несколько раз потешно хлопнул глазами, пытаясь наскоро изобрести мало-мальски достойную причину остаться на берегу и в то же время не растянуть паузу в бесконечность. Ничего не придумал лучше, чем ляпнуть с наигранным сомнением:

— Оно, небось, холодное…

— С каких это пор гномы боятся погодных невзгод? — удивленно рассмеялась Тауриэль, высвобождаясь из бриганты и кафтана и оставшись в одной тончайшей тунике. — Не покусал ли тебя наш изнеженный хоббит?

Почувствовав, что краснеет, Кили занавесился чёлкой и решил наконец озвучить истинную проблему:

— Я не умею плавать, Тауриэль.

В этом не было ничего необычного для горных племен. Он не знал никого из своих, кто владел бы этим искусством. Где и было его осваивать — скатывающиеся по скальным склонам речки обычно быстры и мелки, их разве что переходить вброд, а не нырять в глубины. Да и не доверяют кхазад такой ненадежной стихии, не способной удержать на поверхности кованого сапога. Но признаваться в этом теперь, перед ней было отчего-то мучительно стыдно. Вот сейчас она глянет разочарованно — и уйдет к вожделенным волнам одна, и что ему тогда делать?..

Но Тауриэль глядела открыто и весело, как и до этого, а рука ее поднялась, чтобы заправить ему за ухо висящую на глаза прядку.

— А мы не пойдем глубоко. Смотри — у берега совсем мелко, видишь песок? Вот там и останемся, хорошо?

Она не сказала «не бойся», но Кили это услышал. И с досадой рванул застежки брони, скидывая ее на землю. Он — кхазад, и он не боится. Даже если это очень много очень непокорной воды, коварно накатывающей волнами.

* * *

Пока он боролся с кольчугой и курткой, на эльфийку он не смотрел, ожидая, пока остынут уши. А когда вынырнул из ворота просторной рубахи, увидел, что Тауриэль тем временем уже спустила тунику до ключиц, а потом и скинула ее точеной ступней на песок прямо рядом с кольчугой Кили.

На ней осталось только нечто маленькое и странное, вроде широкого тканевого пояса, но на груди*, и очаровательные панталончики с кружевами. И Кольцо. Цепочка с проклятущим Кольцом неизменно висела между ее ключиц.

Никогда ещё Кили не видел ее настолько лишенной покрова — разве что во снах, но явь превзошла их стократно. Стройные ноги, казалось, не заканчивались никогда, белизна кожи с солнечными брызгами веснушек ослепляла. Точеная талия, гордый разворот хрупких, но сильных плеч, косы, при движениях открывающие гибкую узкую спину… И кружева. Ровно там, где таки заканчивались бесконечные ноги и ещё не начинались косички. Морготовы кружева.

Кили захлопнул рот, спешно поворотился и бегом пробежал полоску песка, первым в туче брызг врезавшись в совсем не холодные (недостаточно холодные, на его нынешнюю потребу) волны. Не то чтобы помогло.

* * *

Перед тем, как Кили в смятении отвернулся, пряча глаза от ее обнаженного живота, Тауриэль заметила вспыхнувшее в его глазах жаркое темное пламя. И душа ее запела радостью. Она и сама не признавалась себе, что слова доброй Хашхаш запали ей в сердце. Не признавалась себе, что боится не увидеть этого пламени в его глазах никогда. Пламени желания, сдерживаемого покамест внутри, как в горне искусного кузнеца. Теперь же сердце ее ликовало: ее Кили тоже может смотреть на нее так, как вастаки смотрели на своих женщин. Он не «потерял свои глаза», он не чувствует, что они созданы разными. Для него она прекрасна — целиком, хоть и не похожа наверняка совсем на гномьих женщин.

Она разбежалась с дюны, без плеска вошла в обнявшую щиколотки синеву, пропустила первую волну, окатившую ее по плечи, поднырнула под вторую, выпрыгнула, как пробка, из соленой, прекрасно держащей тело влаги в шаге от Кили и крикнула ему, замершему в воде по грудь:

— Правда же, она теплая?

— Правда, — расплылся до ушей Кили.

— Теплее Западного моря? — с любопытством заглянула ему в глаза эльфийка.

— Я не плавал в Западном море, — напомнил ей гном. — Я вообще нигде не плавал.

— Ну хоть трогал же? — недоуменно воздела луки бровей Тауриэль. Она не могла понять, как это — быть так близко от безбрежного великолепия и не дотронуться хотя бы пальцем.

— Нет, нам не довелось подходить к самому берегу. Да и некогда было, признаться, — ответил Кили, не добавив, что и желания-то такого не было. — Но оно выглядело… посуровее этого. Такое, как будто из стали, и волны гораздо побольше.

Эльфийка мечтательно прикрыла мокрые ресницы, представляя, а Кили подумал, что полез бы за ней и в то, холодное, Западное, вздумай она потрогать и его, как это. Даже несмотря на стальной неприветливый блеск и гневные пенные валы.

Море Рун было другим: мелким, ленивым и действительно теплым. Во всяком случае, теплее, чем он ожидал (и надеялся). А его волшебная красавица, как назло, то гибкой змеей ныряла, скользя в прозрачной толще, то выныривала, пуская с волос бриллианты-капли, теряющиеся в ложбинке под мокрой тканью, то взмахивала алебастровыми руками, коварно брызгая в него водой, то сильными взмахами уплывала от него среди волн, заливисто хохоча.

Он не оставался в долгу, тоже плескал (или, скорее, взметал целое маленькое наводнение руками-лопатами) ей навстречу, ловил ее, скользкую, верткую, на плаву, смеялся, как сумасшедший. Но вся их возня лишь усиливала огонь, пылающий внутри него. И только вбитое Дис до самых его основ воспитание позволяло держать в узде руки и, частично, мысли. Женщина у народа кхазад священна. Счастлив тот отец, в семью которого пришла дочь. Счастлив тот редкий гном, на кого она обратит свой взор, расцветя. Ни один из горных племен не смеет осквернить похотливым жестом и даже взглядом деву, если она первая не протянула ему руки. Тауриэль не протягивала. Она просто дурачилась и резвилась в воде, только временами, на миг замерев, окидывала его странным взглядом, от которого нутряной жар вновь шел на приступ, грозя вскипятить Рунное море.

Кили топил в волнах непрошенные образы, что подкидывал ему вскипевший разум — как бриллианты потекут по его груди, срываясь с концов ее кос, если поймать ее и прижать к себе накрепко, как ее кожа слегка подастся под его пальцами, если подхватить ее сейчас на руки — под острые колени бесконечных ног, как ее шея выгнется, запрокидывая подбородок, если он… Кили топил их, но они всплывали обратно — или это новые снова и снова рождались из пены морской?..

* * *

Впервые с эльфийской лучницей творилось такое. Всякий раз, как из воды показывались загорелые плечи Кили, или могучая грудь, присыпанная темным гладким волосом, Тауриэль внутренне трепетала. Он совершенно не был похож на мужчин ее народа. У эльфов не росла борода. У эльфов были безволосые, словно выточенные из гладкого мрамора тела. У эльфов, даже самых тренированных воинов, не бывало таких мощных рук с широченными ладонями.

И ни один из эльфов так и не привлек ее благосклонного взора за шесть сотен лет. Даже красавец из красавцев Леголас Зеленолист, который многое бы отдал, чтобы такой ее взгляд достался именно ему.

Кили же одним своим видом, одним взглядом, одной своей обезоруживающей улыбкой (не говоря о прочем, вышеперечисленном) заставлял ее сердце пускаться вскачь, а кровь вскипать в венах отнюдь не по-эльфийски. Ей очень хотелось ощутить, каковы на ощупь эти литые мускулы, мягкая или жесткая поросль на его груди, почувствовать, как под смуглой кожей, под широкими ребрами бьется сильный уверенный пульс. Но… Было не время и не место. И она всякий раз с досадой гасила в себе порыв.

* * *

И всем мечтам их покамест предстояло оставаться мечтами. Близость впопыхах, на бегу, не обставленная должными словами и действиями, с незаконченной миссией впереди казалась Тауриэль почти кощунством. Она не хотела для них такого. Для Кили же, воспитанного в строгих нравах гномьей общины принцессой, хоть и в изгнании, рода Дурина, помыслить о близости с женщиной без священных обетов и клятв было почти святотатством. И пусть Тауриэль была эльфийкой, для него это ничего не меняло.

Поэтому они в какой-то момент выбрались из воды и принялись неловко и немного сконфуженно одеваться, старательно отворачиваясь друг от друга. А потом отправились дальше.

___________________

* эльфийский эквивалент бюстгальтера, только не с пуш-ап эффектом, а наоборот, слегка утяжка, чтобы не мешало лучницам.

Несколько дней они шли вдоль моря, не упуская далеко из вида его изрезанный берег. А затем море кончилось (потому что оно отнюдь не было бескрайним, а, скорее, огромным внутренним озером), и дальше потянулась пустыня. С растрескавшейся землей, редкими пучками колючих растений и невесомыми шарами перекати-поля, гонимыми ничем не задерживаемыми ветрами.

Днем было жарко, ночью душно. Поиск воды превращался в постоянную и нелегкую задачу. Хорошо ещё, что Тауриэль, с ее чутьем лесного эльфа, чуяла редкие родники или мелкие речушки издалека. Порой до воды приходилось пробиваться через слой затвердевшей почвы, и тогда в ход шла гномья сила. Да и с дичью было напряженно в этом иссушенном краю.

* * *

Тауриэль всё быстрее уставала — и не понимала причины, сердилась на себя, ведь эльфу, тем более воину, не пристало так легко сдаваться под тяготами пути.

Потом добавились и дурные сны. От одного такого ее пробудил Кили, когда горизонт едва окрасился розовой полосой.

Он сидел на часах и, как частенько делал в ночных вынужденных бдениях, рассматривал ее лицо. Ему не просто не надоедало — не было, казалось, зрелища занимательнее. В последние дни оно было бледнее обычного и словно светилось в темноте, как ещё одна луна. Он беспокоился об этом, но Тауриэль сказала, что это из-за жары. Жара донимала обоих — позавчера Кили пошел на то, что закопал на месте очередного пробитого «колодца» свою куртку, решив не вариться в ней дальше и не тащить с собой. Но, наверное, эльфам от нее и правда приходилось хуже — они же привыкли к свежей прохладе леса, а не к печам и горнам кузниц.

В эту ночь Кили снова смотрел на неё, в сотый раз изучая каждую черточку: безмятежный лоб, аккуратный носик, ставшие заметнее в скудном предутреннем свете легкие тени под прикрытыми веками. Поэтому он сразу уловил перемену: мраморный лоб раскололся страдальческой морщинкой, брови выгнулись, глаза зажмурились крепче, а губы скривились, как будто она сейчас то ли закричит, то ли заплачет.

Кили протянул руку — коснуться ее щеки, чтобы пробудить или успокоить, как уж получится, но тут она застонала, и вместо легкого касания гном поспешно потряс Тауриэль за плечо, спеша вырвать ее из тенет кошмара.

— Тау!.. — громким шепотом позвал он.

Эльфийка вздрогнула всем телом, как будто он ее ударил, распахнула всё ещё затянутые чем-то нездешним глаза.

— Она идет!.. — по-прежнему находясь в плену кошмара, испуганно прошептала она, вцепившись в его руку.

— Кто? — спросил Кили, дивясь ее усиленной страхом хватке. Его отважная эльде не боялась никого и ничего, так что же такого ей могло привидеться?..

— Тьма… — проговорила эльфийка, снова зажмурилась, а когда вновь подняла ресницы, то будто очнулась. Взгляд прояснился, из него исчез хтонический ужас, рука на гномьем запястье немного расслабилась. — Ох, не тревожься, мелет нин, мне просто приснился плохой сон!..

Она старалась звучать убедительно — даже почти поборола нервную дрожь в голосе, но Кили не убедила. Слишком близко они уже подобрались к средоточию той самой Тьмы, чтоб считать явление ее во сне простым совпадением. Кили многие считали наивным и легковерным. Может быть, порой он таким и бывал, но не в этот раз.

— Тау, это может быть важным знаком, — сказал он мягко, стараясь разговорить Тауриэль.

— Я всего лишь маленькая лесная эльфийка, — с жаром бросилась доказывать себе и ему Тауриэль. — У меня никогда не было пророческого дара, как у леди Галадриэль или Владыки Элронда. Это просто сон. Мы устали, намаялись накануне на солнце, вот и лезет всякая ерунда…

Может быть, подумалось Кили, он и правда делает из мыши олифанта. Мало ли что приснится порой — ему вот приснилось минувшей зимой, что он умер. Не пережил Битву пяти воинств, как и Фили. После того сна тоже крыло вязкой жутью, он даже, не выдержав, тишком пробрался к спальне брата и, отворив дверь, постоял какое-то время в проеме, слушая, как тот сопит. И ничего — никаким ужасным предзнаменованием этот кошмар не стал.

— Наверное, так, Тауриэль, — отступаясь, пробормотал Кили. Ему не хотелось бередить ее ещё больше. Он присел рядом с эльфийкой на одеяле, притянул ее к себе, заключая в кольцо своих рук. — Наверное, ерунда. Мама говорила, — чуть улыбнулся он, обратившись к давним детским воспоминаниям, — что если рассказать плохой сон, то он точно не сбудется. Может, расскажешь, что тебе снилось?

— Ничего, что могло бы хоть как-то походить на что бы то ни было реальное, — сложившись втрое, подтянув колени к подбородку и мостя голову ему на плечо, сказала Тауриэль. — Просто… огромная черная туча, какой не бывает даже при самой страшной грозе, надвигалась, надвигалась, будто сжирая всё на своем пути. И никли цветы, засыхали деревья, вспыхивали, как сухой хворост, хижины… А над этим всем, как ужасный соглядатай, багровело огромное око, зрящее сквозь тьму. Видишь, это просто обычный кошмар…

Она слабо улыбнулась, почти совсем успокоившись в надежных и уютных объятиях.

А вот Кили наоборот снова забеспокоился. Он не мог бы сказать, с чего: черные тучи снились порой и ему, а еще — грозы, сильнее которых не бывало ещё на свете. А нелепый красный глаз (где? в небесах? в туче?) он так и не смог себе толком представить. Но что-то — может, чутье? — не давало полностью согласиться.

— Это весь сон, или что-нибудь ещё было? — не понимая, чего же хочет добиться, спросил гном.

— Весь, — чуть запнувшись, ответила Тауриэль. — Когда тьма подобралась вплотную к моему дому, оставшемуся в сердце Лихолесья, я готова была закричать, но ты меня разбудил. Спасибо тебе, — она снова сжала руку Кили, прижимающую ее к нему, но уже не судорожно, а признательно.

— Не стоит благодарности, — Кили коснулся губами ее лба и бережно уложил эльфийку к себе на колени. — Поспи ещё хоть часок, азбаду мен. Обещаю не подпускать к тебе больше дурные сны.

Тауриэль, повозившись, уснула — а он всё смотрел на нее, опасаясь, что кошмар вернется, и готовясь выполнять свое обещание. Но до самого восхода лицо ее было светло и спокойно, а дыхание, задевавшее его руку — невесомым и легким, как крылышко бабочки.

* * *

На следующую ночь Кили снова пришлось ее будить. В этот раз она успела — нет, не закричать, а почти беззвучно заплакать во сне, но он, сидящий на часах свою обычную вторую стражу (более тяжелую, так как под утро сильнее хочется спать) уловил даже самый тихий ее всхлип. Внутри у него захолонуло, когда он поднимал ее, полусонную, с одеяла, вновь прижимая к себе.

И спустя ещё ночь — снова. На четвертую ночь она сама проснулась от своего крика, одновременно с тронувшей ее за плечо рукой. Баюкающему ее Кили хотелось сгрести ее в охапку, спрятать к себе под рубашку к самому сердцу и не отпускать никогда. Туда, где у него лежал рунный камень — талисман, напитанный любовью.

Только у неё на этом же месте угнездилось Вражье Кольцо — и Кили с каждой новой побудкой всё больше хмурился.

* * *

Днем Тауриэль выглядела в порядке, разве что побледнела и осунулась. Но он и сам чувствовал, что пояс стал ему свободен — есть вволю им давно не удавалось. Однако вместо бледности он загорел до тёмного, что немудрено под таким-то солнцем. А вот она словно становилась прозрачнее с каждым днем.

Кили встревоженно смотрел на её исхудавшие руки, слишком заострившиеся скулы, огромные, лихорадочно блестящие глаза. Чаще устраивал привалы, раньше останавливался на ночлег. Иногда она соглашалась, но чаще спорила с ним, доказывая, что не устала. В основном же — просто шла рядом с ним своей легкой летящей походкой — оживленная, бодрая, тоже, кажется, чересчур.

— Ничего, мелет нин, — отвечала она ему каждый раз, как ловила его обеспокоенный взгляд. — Всё хорошо.

И порой просила его:

— Спой мне? Когда я слышу твой голос, мне ничего не страшно…

Конечно, он не отказывал. За эти дни Кили перепел уже все песни, какие знал — начиная от разухабистых плясовых, продолжая тягучими балладами, замешанными на крови и золоте, и заканчивая дурацкими куплетами про любовь. Под конец, совсем исчерпавшись, с отчаяния затянул старую колыбельную, которую им с Фили когда-то напевала Дис. Колыбельная была заунывная и на кхуздуле, совсем не подходящая, чтоб под нее идти. Но Тауриэль неожиданно понравилось. Она просила повторить ее трижды, говорила — от нее пахнет домом.

— Когда-нибудь я выучу ее, мелетрон, — обещала она. — И буду петь.

Кому — Кили не спрашивал. Слишком многое должно было исполниться прежде, чем появилось бы это «кому».

Однажды на южном горизонте, который они каждый день пытались догнать, возникла темная полоса — и с тех пор только росла, приближалась, обрастала зубцами, уходила ввысь и вширь. Это была северная крепь Мордора, Изгарные горы, Эред Литуи. Там, где они шли, горы не были так высоки, как их западные отроги, Эфель Дуат, ближе к Мораннону, Дагорладу и Гондору. Но они оставались горами — и чтобы обойти их совсем, потребовалась бы ещё лишняя неделя.

— Скажи мне, мелетрон, ты, выросший в горах, мы сможем пересечь их здесь? Ты сумеешь провести нас? — спросила Тауриэль, когда черные взгорья возвысились прямо перед ними.

Задрав голову и прикрывшись рукой от солнца, Кили долго и неодобрительно всматривался в мрачный кряж. Изгарные горы — граница края безумия и тьмы, как и сам край — неправильные до предела. От них разило не честным камнем, а пережженным шлаком, коварным и обманчивым под ногой. Камень тоже может подвести изредка — если сунуться без понятия или, к примеру, если камень — не просто камень, а великан из гранита, как в Мглистых горах, где они год назад чуть все не посворачивали шеи. Такая дрянь, как высилась сейчас перед ними, подведет почти обязательно. Но, зная об этом, можно подготовиться и попробовать не попасться в расставленные ловушки.

Кили шумно выдохнул, сплюнул успевшую налипнуть на зубы мелкую серую пыль и вынес вердикт:

— Проведу, Тау. Камень — он и в Мордоре камень, только вот камень бывает разным. Этот — гадость редкая, отрыжка древних вулканов, что Враг кочегарил здесь тысячи лет назад, поднимая из недр свою крепость. Зовется он туф и крошиться будет — что черствый хлеб. В общем, паршивая будет прогулка, но на ту сторону я нас выведу.

— Я верю тебе. В тебя, — бесстрашно кивнула эльфийка. — Веди.

— Не так быстро, — остановил Кили готовую сорваться с места Тауриэль. — Где там твоя веревка? Я же говорил, что она нам ещё понадобится.

Когда шелковистый моток был извлечен из котомки, Кили сам специальным узлом обвязал Тауриэль вокруг пояса, лишний раз отметив ее истончившийся стан. Вторым концом он обмотался сам.

— Для страховки, — пояснил он, еще раз дергая за узлы. — Я пойду первым, буду проверять дорогу, а ты за мной. Лучше ступай по моим следам: где я пройду, тебе и подавно беспокоиться не о чем. А если вдруг оступишься и сорвешься — я тебя вытащу.

* * *

Тауриэль никогда ещё не приходилось путешествовать по горам. Легконогой, как все эльфы, ей не так тяжело давался путь, как дался бы, скажем, человеку, но и до гнома, буквально инстинктивно чуявшего, куда ставить ногу, какой выступ точно удержит вес, а какой неверен и шаток, способного слышать камень так, как она слышала музыку леса, ей было далеко. Но она старалась. Поднималась за ним след в след, повторяла все его движения. Если бы ещё не эта постоянная усталость, настигавшая ее сразу по пробуждении и не отпускавшая до самого привала. Даже сон не приносил отдохновения.

Но мало-помалу вершины гор приближались, потом взлетели по сторонам, а после начали медленно отступать. Перевал был пройден. Веревка-страховка так и не пригодилась. Осталось спуститься вниз и ступить на проклятые земли Мордора.

* * *

Долина, раскинувшаяся у подножия Эред Литуи, была бесплодна и пуста. Почва здесь выглялела темно-серой, словно присыпанной пеплом. И даже в источниках, которые, на их счастье, кое-где сбегали с гор и терялись в трещинах земли, вода отдавала золой и гарью. Редкая живность тоже была мелкой, уродливой и на вкус нередко оказывалась горькой.

— Слышишь? — внезапно остановилась Тауриэль на полушаге.

Встревоженный Кили напряженно прислушался — тишина.

— Я ничего не слышу, — на всякий случай шепотом ответил он.

— И я… — склонив голову к плечу, отозвалась Тауриэль. — Ни одной птицы в небе. И земля молчит.

* * *

На первой ночевке в проклятом краю Тауриэль пришлось хуже, чем раньше. Она снова металась во сне, но, в отличие от предыдущих ночей, Кили никак не мог ее добудиться.

— Тауриэль! Тау… проснись! — в панике шептал он, то сжимая ее руки, то тряся за плечо, то гладя по волосам.

Но она лишь скрипела зубами и страдальчески морщилась, не выныривая из кошмара.

— Тау, прошу тебя… — молил гном, держа ее ладонь обеими руками. Никогда он ещё не чувствовал себя настолько беспомощным.

— Отпусти!.. — простонала она сквозь зубы. — Отпусти меня, не тронь!..

В первую минуту Кили подумал, что это она ему. И даже чуть не послушался, чуть не выпустил ее руку, решив, что ей неприятны его касания. Но она продолжила бормотать — хрипло, через клокочущие в горле злые слёзы:

— Уходи! Не тронь! Ты не смеешь!.. Ты не прикоснешься к нему! Его я тебе не отдам! Прочь!

Она вскинула руку в изгоняющем жесте, едва не задев по лбу склонившегося Кили, и… проснулась.

— Ты… — выдохнула она с таким облегчением, словно с ее плеч свалилась разом вся тяжесть мира. — Ты здесь… Хвала Элберет!

И шестисотлетняя эльфийка, неустрашимая лучница, начальница Лихолесской стражи расплакалась. Вжавшись в широкую грудь, цепляясь за грубую ткань на его плечах, постепенно затихая под его рукой, осторожно, как пугливую пташку, гладившей ее поблекшие косы. Между судорожными всхлипами слыша низкое, раскатистое, утешающее:

— Это просто сон, Тау. Пустой сон, только сон…

Оба знали, что это не так, и обоим это сейчас было нужно: ей — слышать, ему — говорить.

— Да, — прошептала она, обессиленно уткнувшись лбом в синюю рубаху. — Только сон…

Рука ее, точно в забытьи, слепо шарила по вороту ее туники, словно ища путь внутрь.

Один за другим Кили собрал в ладонь ее пальцы, прерывая их бессмысленный путь. Бережно сжал в горсти — насколько хрупки они, одни косточки! И как холодны — в душной утробе ночи.

— Я с тобой, ифахур мен*, — прошептал он, стараясь не дрогнуть голосом. — И я никогда тебя не оставлю.

— Я знаю, мелет нин, — последний раз всхлипнула Тауриэль, утерла свободной рукой щеки. — Если бы не ты, мне недостало бы сил… выдержать эту битву…

В памяти гнома всплыл полутемный шатер и седая людская ведьма с глазами древнего дракона. Его обещание, данное вовне и внутрь. Выходит, он уже становится ее силой? Но он же ничего не делает, ничем не помогает, просто идет с ней рядом, просто будит ее по ночам, просто держит за руки… Как ещё перелить в нее силу, ему невдомек, он не колдун и не шаман, просто гном, в отчаянной дерзости взмывший к сияющим звездам и ухвативший в ладони одну из них. Хватит ли этого? Хватит ли ей только его любви, чтобы одолеть в недоступных ему поединках?

— С кем ты сражалась, азбаду мен? — тихо спросил Кили пригревшуюся у сердца эльде.

Тауриэль закусила губу и отвернулась, смолчав.

___________________

* фахур — сокровище, кхуздул; и- — приставка для ж.р., всё вместе — «сокровище мое» или дословно «сокровища моя» :)

Так начался их путь через Мордор. Им предстояло пройти около сотни лиг почти через всю страну до Ородруина, Роковой горы. С этих пор шли по ночам, сторожко прислушиваясь и всматриваясь в каждую тень. На день искали укрытие и спали по очереди. Что эльфы, что гномы прекрасно видят в темноте, поэтому ночные переходы не составляли большой проблемы, зато орки не могли застигнуть их во время отдыха, так как не выносили солнечного света и рыскали только с наступлением ночи. В восточной части страны их не было вовсе, по мере продвижения вглубь изредка стали попадаться небольшие их поселения, больше похожие на полевые лагеря. Пока что их удавалось обходить при свете дня, когда орки прятались, и столкновений не случалось. Но эта удача не могла длиться слишком долго.

Как ни странно, днёвки для Тау оказались гораздо спокойнее, чем сон в ночное время. Ее кошмары побледнели и словно бы отступили, оставшись лишь мрачной тенью на краешке каждого сновидения, напоминанием о том, что они всё ещё здесь. Она больше не просыпалась с криком, даже шаг ее во время их очередного марш-броска стал легче и четче. Но бледность не проходила, а на лице, казалось, остались одни ярко-изумрудные глаза. Они то лихорадочно блестели, то обращались куда-то внутрь себя.

В такие моменты она особенно пугала Кили. Когда ее взгляд укрывала тень, унося его в неизвестные дали, гном старался коснуться ее, взять за руку или просто дотронуться до локтя — вернуть оттуда, куда уходила она в своих мыслях. Это помогало. До следующего раза. А ещё Тауриэль почти перестала есть, только жадно пила горьковатую, пропахшую гарью воду. Для полного жизни кхазад, не терявшего аппетита ни в диких пустошах, ни в зачарованных лесах, ни в эльфийских темницах, это было, пожалуй, страшнее и непонятнее всего.

— Вот, возьми, — протягивал он ей кусочек мяса пойманной и зажаренной ящерки. Очищенный от шкурки и косточек — сразу положить в рот.

— Благодарю, мелет нин, я не голодна, — с тихой улыбкой отвечала Тауриэль, бродя пальцами по кожаным швам фляжки. — Ешь сам, прошу. Мне хочется только пить.

Она отпивала глоток — капля катилась по истончившейся шее, оставляя за собой размытую пыльную полосу. И взор ее вновь уплывал от его лица, будто за ним, перед ним или вместо него виделось ей что-то другое.

— Тау, отдай мне его, сними с себя эту ношу, — просил Кили сердито — но сердился он не на нее. — Я не могу смотреть, как ты таешь.

— Ни за что, — качала потемневшими, ржавыми косами эльде — так, что он отступался, кляня все на свете легенды, Кольцо и себя. И шептала в горлышко фляги, снова вздетой к губам — так тихо, что он едва разбирал: — Тебя оно не получит.

Храбрый кхазад бил себя по колену и до боли в глазах утюжил взглядом западный горизонт, где вот-вот должна была замаячить верхушка Ородруина. Горизонт был гол и пуст, но так ему не приходилось снова встречаться с ее отрешенным взглядом.

* * *

Тауриэль держалась на голом упрямстве. Когда мучавшие ее еженощно кошмары слегка отступили, она решила, что поборола их. В этих кошмарах безликая и безжалостная тьма раз за разом накрывала и пожирала всё, что ей дорого. Древесный дом в гуще леса, поляны и перелески, где она знала каждый кустик наперечет. И, главное, Кили. Каждый раз, когда тьма тянула черные щупальца к Кили, Тауриэль и просыпалась в слезах.

Теперь этих снов не было. Только страх потерять его в лапах ненасытной тьмы остался с ней наяву: легкой, но постоянной тревогой, туманной дымкой на сердце. Ей всё чаще казалось, что что-то зовет ее издалека — и этот зов не сулил ничего хорошего. Всё чаще ее рука, будто обладая собственной волей, блуждала по груди, трогая, ощупывая, сжимая золотой ободок через рубашку.

* * *

Однажды она оступилась. Сроду не падавшая, перелетавшая белкой с ветки на ветку на высоте сотни футов, ни разу не поскользнувшаяся, балансируя на скользких камнях — она споткнулась о камень и упала, больно ссадив ладони. Просто на секунду помутилось зрение, и этой секунды хватило для одного неверного движения.

Она тут же вскочила, досадуя на себя за оплошность, раньше, чем ее успел поднять кинувшийся на выручку Кили. Но было поздно. Шум был услышан. Пятерка дозорных орков, шарахавшихся вокруг лагеря, который Тауриэль и Кили обходили в чернильной тьме по широкой дуге, встревожилась непонятными звуками и тряской рысцой побежала им наперерез.

Уже выхватывая меч, Кили поймал распахнутый, виноватый взгляд эльфийки, но тот тут же сменился, став жестким, собранным, когда в ее ладони скользнули рукояти скимитаров. Сейчас он узнавал прежнюю Тауриэль — бесстрашную неукротимую воительницу.

Они успели встать друг к другу спинами, прежде чем орочий дозор добежал до них. И следующие несколько минут Тауриэль казалось, что вокруг снова Воронья высота: лязг металла о металл, орочьи хрипы и брызги черной крови. Битва заставила ее встрепенуться: кинжалы так и летали вокруг нее серебристыми росчерками. Рядом гневно свистел, разрывая воздух широкими замахами, меч Кили.

О себе молодой кхазад не думал ни мгновения. Только о том, что он — единственная преграда на пути между кривой орочьей сталью и Тауриэль. И он рубился, как в последний раз, отбивая грубые тяжелые ятаганы (однажды — вместе с рукой), разваливая плоть, взрывая фонтанчики черной крови, брызгами оседавшей на лице.

Хвала Валар, за дозорной пятеркой не подтянулось подкрепление. Тауриэль казалось, что они производят очень много шума, но на самом деле орки умирали быстро и достаточно тихо. В основном лагере никто не услышал боя. Спустя пять минут, растянувшихся в часы, всё было кончено.

— Ты не ранен? — запыхавшись, выдохнула эльфийка, с тревогой глядя на гнома, с ног до головы заляпанного кровью. Темень скрадывала цвета, не позволяя различить, есть ли среди пятен красные.

Один орк ещё шевелился. Скорее, это были предсмертные судороги — с разрубленным от плеча до пояса туловом долго не живут, но Кили всё же пригвоздил поганца ударом в грудь — для верности. Потом шумно выдохнул, унимая горячку боя, обтер клинок о лохмотья, заменявшие орку штаны.

— Нет, я цел, — вскинул он лохматую голову на эльфийку. Быстро и хватко оглядел ее с сапог до макушки. Она часто дышала, но на ногах держалась уверенно, выглядя в порядке. В большем порядке, чем он привык видеть за эти дни. — А ты?

— Тоже, — кивнула Тауриэль, машинально зализывая длинную царапину на руке. Орочьи ятаганы нередко смазаны ядом, но на вкус ничего подозрительного не обнаружилось. — Нужно уходить, — заторопилась она.

— Погоди! — остановил ее Кили. Он бросил меч в ножны и, кривясь от омерзения, схватился за ноги лежащего ближе всех орка. — Давай сделаем так, будто они сами передрались друг с другом?

— Из-за чего? — птицами вознеслись медные брови.

— Можно подумать, этим тварям нужен какой-то повод! — пропыхтел Кили, подтаскивая орка к другому и придавая более достоверную позу начавшей костенеть руке с изогнутым клинком. — Среди орков это обычное дело, найдут их поутру остальные — не сильно и удивятся. Но вообще… — он разогнулся и закопался пальцами в потайном кошеле под ремнем. — Например, из-за этого. Что скажешь?

В ладони его сверкнул под скупыми звездами крупный рубин. Не самой чистой воды, но зато он нашел его сам, когда, образцовым наследником, помогал в шахтах. В кошеле были и другие камни, и золото — какой же кхазад (тем паче, имея под боком сокровищницу Эребора) отправляется в дальний путь без запаса на черный день? И вот черный день (вернее, ночь) наступил, требуя платы. Тауриэль смотрела то на рубин, то на Кили с неподдельным, таким знакомым и таким уже почти позабытым восхищением. У гнома заныли зубы от мысли, что ещё так недавно это выражение бывало на ее лице куда чаще, чем отстраненность и грусть.

«Добычу» Кили всунул в скрюченную лапу самому изрубленному из орков (ему довелось отведать сокрушительного удара Кили по маковке, отчего та лопнула, как перезрелый плод). Остальные уродливые тела они быстро и сноровисто разложили так, что создавалось впечатление междоусобной драки. Пару капель красной крови из своего пореза Тауриэль тщательно растерла сапогами и присыпала сверху землей, чтобы орки не смогли ее унюхать.

— Красота! — прищелкнул языком Кили, обозревая плоды их трудов.

— Теперь идем, — не желая растрачивать попусту неожиданный прилив бодрости, снова заспешила Тауриэль. — Скорее!

* * *

Эльфийка чувствовала себя поразительно живой и, на удивление, отдохнувшей, несмотря на недавний напряженный бой. Пелена перед глазами отступила, ее переполняли

силы, как давно уже не бывало, ноги были легкими, а тело послушным — как раньше. Она с легкостью отмахала вслед за Кили три с половиной лиги, пока не наступил рассвет.

Затем они снизили темп, но идти продолжили и шли почти до полудня. Тауриэль не хотелось останавливаться на днёвку: она совершенно не устала и боялась, что позабывая уже легкость исчезнет, стоит остановиться, и не вернется вновь. Но Кили нужен был отдых. Он и так спал урывками предыдущие неизвестно сколько ночей, даже в ее вахты продолжая чутко прислушиваться сквозь сон к ее состоянию. Ему нужно было поспать.

Решено, подумала она, пусть он отдыхает, а она посторожит, сама не смыкая глаз. Может быть, тогда она сумеет сохранить эту звонкую бодрость хотя бы ещё один день.

Но ее чудный план встретил неожиданное препятствие: спать, оставив ее на страже, Кили отказался наотрез.

— Поспи, мелет нин, — ласково обратилась к нему эльфийка, когда они устроились на днёвку под сенью голой черной скалы. Эти скалы невысокими уступами плавно поднимались вверх, и в их вершинах где-то пряталась древняя твердыня Саурона, Барад-Дур. Им предстояло миновать его, чтобы дойти до Ородруина. Путь их постепенно близился к концу. — Поспи, я покараулю. Я совершенно не хочу спать.

— Вот ещё придумала, — фыркнул гном, расстилая в тени скалы одеяло. — Это я покараулю, а ты поспишь. Тебе только кажется, что не хочешь — обычное дело после того, как хорошо помашешь клинком. Но тебе нужно беречь силы — Махал с ним, с нашим походом, ради себя! Ложись, — похлопал он по колючей ткани.

Он не сказал, какое чувство вызывают в нем ее изможденные черты с голубыми тенями вокруг огромных горящих глаз. Нервно перебирающие по портупее пальцы. Губы, почти сравнявшиеся по цвету с и всегда-то бледной, а сейчас какой-то лунно-белесой кожей лица. Она всё равно была прекрасна — даже такая, но эта прелесть пугала до ёканья в животе.

— Нет! — почти в ужасе вскрикнула Тауриэль, словно он предложил ей нечто страшное. — Нет, мне нельзя… — уже тише добавила она.

Кили так и замер с занесенной для очередного хлопка ладонью. Нельзя? Она боится спать?! И тут до него дошло: она боится того, что увидит во сне снова.

Словно отвечая на эту его догадку, Тауриэль выдавила улыбку, мучительно пытаясь объяснить — и чтобы быть внятной, и не переполошив его сильнее прежнего.

— Мои сны… как будто выпивают из меня силы, вместо того чтобы давать их. И я словно сплю наяву, уже не первый день. Если бы не это, я не споткнулась бы ночью о проклятый камень — и орки бы в жизни не обнаружили нас. А сейчас я не сплю. Сейчас я всё вижу четко и ясно, ничто не туманит мой разум и взор. И… мне нельзя это потерять. До цели нашего похода осталось всего перехода два, много три. Я сумею продержаться это время без сна, я же всё-таки эльфийка. А отосплюсь — потом, за всё разом. Так будет лучше, поверь, — ласково взглянула на него Тауриэль. — А вот тебе необходимо отдохнуть. Прошу тебя, — добавила она, скидывая плащ и накрывая им поверх грубое одеяло.

Кили смотрел на ее движения — уверенные, отточенные, смотрел, как она старается сделать уютнее скудное походное ложе — для него, и в его сердце росла боль. Отказать ей, когда она так настойчиво просит, а тем более заставить ее спать, когда она этому так противится, он не мог. Но и засыпать не собирался, надеясь подловить момент, когда чрезмерное оживление ее отпустит, и она всё-таки согласится прилечь. Позволить ей ещё и не спать он не мог тоже.

— Ложись, — прерывая его раздумья, повторила Тауриэль с мягкой настойчивостью. — Я расчешу тебе волосы…

Тауриэль достала из подсумка деревянный гребешок. Кили очень любил, когда она возилась с его волосами, всегда млел и растекался умильной лужицей под ее руками. Но на попытки заплести ему косу ещё в один из первых привалов в пустошах Рованиона, отчаянно покраснел, объяснив, что первую косу воину заплетает та, что… та, которая… в общем, после того, как… Тогда Тауриэль рассмеялась и прервала его неловкие попытки объясниться, больше не пытаясь его заплетать, но не отказывая им обоим в удовольствии — ей расчесывать, ему — быть расчесанным.

Последние недели гребешок не появлялся на свет, пока Тауриэль боролась со своими тенями, и густая шевелюра Кили приобрела определенное сходство с вороньим гнездом. Теперь она жаждала это исправить.

Дуринсон вздохнул и растянулся поверх плаща, умостив голову у нее на коленях. Тяжелые веки сами прикрыли глаза, горным обвалом навалилась усталость, конечности налились расплавленным чугуном. И только ее осторожные прикосновения к голове держали его на плаву — вопреки всем обвалам. «Я только немного полежу», — пообещал себе Кили, отдаваясь во власть ее рук.

* * *

Волосок к волоску, воронье гнездо медленно сдавало свои позиции, превращаясь снова в густую каштановую копну. В отличие от старших гномов, волосы Кили украшала лишь одинокая серебряная заколка, знак принадлежности к высокому роду и подарок матери. Тауриэль уже знала, что косы и украшения, что в прическе, что в бороде говорят искушенному взгляду многое о социальном статусе их обладателя: женат или холост, отец сыновей или — благословение Махала! — дочери, каков его достаток и род занятий — и многое другое.

Когда-нибудь, она верила, в волосах Кили появится «та самая» первая коса, заплетенная ее пальцами. А потом и другая, обозначающая узаконенное супружество. Когда-нибудь, если им повезет выжить, довершив свой поход.

Кили спал, встревоженно хмурясь во сне. Его рот сжимался в упрямую линию, а тень от длинных ресниц трепетала на загорелых щеках.

— Я не позволю тебя коснуться никакому злу, мелет нин, — неслышно шептала Тауриэль, разбирая густую каштановую кисею.

Вечером, когда они снова выступили в путь, горизонт на северо-западе, прямо над скрытым пока от глаз Барад-Дуром, застлала туча. Она не двигалась, не ползла по небу, не сверкала молниями, просто клубилась на одном месте. При взгляде на нее Тауриэль помрачнела и снова схватилась за Кольцо через ткань рубашки.

— Гроза собирается, — потянул носом Кили, стараясь уловить хоть какую-то свежесть в стоячем душном воздухе. — Вон какая туча. Надо бы присмотреть, где переждать…

— Это не туча, — разлепив потрескавшиеся, спекшиеся губы, выдавила эльфийка. — Это Она… Это Тьма…*

Кили посмотрел на неё, на прозрачную руку, застывшую у груди, снова на сгусток тьмы, сокрывшей последние отблески заката. И почувствовал, как по спине скатывается холод, точно его окатили стылой водой.

— Почему ты так уверена? — пробормотал он, не отрываясь от мрачного горизонта.

— Я узнала ее. Это она приходила ко мне во снах, — просто ответила Тауриэль. — Там она простиралась далеко, затапливала весь Мордор и ползла дальше. Стараясь накрыть всё Средиземье… — в голосе эльде звучала боль, он снова стал глухим и отстраненным, точно во сне, а взгляд опять обратился куда-то внутрь.

— Это ведь проделки Кольца, правда? — Кили почти не спрашивал. — Это оно насылает эти видения, — он отцепил ее пальцы от ткани, под которой скрывался Вражий кусок золота, привычно уже сжал в горсти.

— Да, это Кольцо, — глухо согласилась Тауриэль. — Теперь я понимаю эти сны… Это не просто кошмары. Это будущее.

— Вовсе нет! — горячо воскликнул Дуринсон. — Кольцо лишь пугает тебя тем, как всё будет, если оно объединится со своим хозяином и тот войдет в силу. Но этому не сбыться, Тауриэль. Мы уже совсем рядом. И мы окоротим их обоих раз и навсегда.

— А если мы не сумеем? — лицо эльфийки было жалобным и несчастным.

— Непременно сумеем, — горячо откликнулся Кили. — Кольцо нашептывает тебе эти ужасы, пытаясь повергнуть в пучину отчаяния и сбить с пути. Я видел уже похожее: когда Королевский камень точил разум моего дяди. Но ты же такая сильная, Тауриэль! Твой дух сильнее всех, что мне когда-либо доводилось встречать. Он сильнее этого жалкого кругляшка!

— Надеюсь, мелет нин, — слабо улыбнулась Тауриэль. — Оно набирает мощь тем больше, чем ближе мы к месту, где оно было рождено и где способно погибнуть. Испытывает меня, искушает… — эльфийка опустила ресницы. — Кольцо… не хочет быть уничтоженным. Оно жаждет вернуться к Владыке Тьмы. Оно…

— Оно боится, — тихо подсказал Кили. — И правильно делает.

— Да, — кивнула Тауриэль. — Но оно хочет, чтобы я боялась больше. Но ты со мной, и нам нельзя отступать, а значит — моего света хватит, чтобы противостоять ему — пока.

Она закусила губу и умоляюще посмотрела на гнома.

— Я прошу тебя, Кили… — и, не договорив, умолкла.

Кили догадывался, о чем она хочет попросить, но предпочел бы зажмуриться, заткнуть уши и ни о чем не знать. Однако у него не было права отказаться, даже если каждая частичка его взрывалась безмолвным воплем. Он тяжело вздохнул, проводя своим пальцем вдоль ее, всё ещё удерживаемых в руках:

— Всё, что угодно, азбаду мен.

— Не дай мне надеть его, если… если у меня не достанет сил больше бороться, — начала эльфийка, и Кили уже было возрадовался, что ошибся, приготовившись облегченно клясться, но она сказала ещё не всё.

— И… если я проиграю… — слова давались Тауриэль с трудом. — Обещай мне! Обещай, что оставишь меня, если я не смогу продолжать путь. Обещай, что закончишь то, что мы начали вместе. И обещай, что не поддашься его козням. Наугрим никогда не могли устоять перед зовом золота. Отсюда и многие беды гномов. Ты сам вспоминал, как эта жажда едва не свела с ума твоего дядю Торина…

— Но Торин преодолел Драконий недуг! — воскликнул Кили, перебив ее. — Он удержался от безумия!

— Только чудом и на самом краю, — опустила на миг веки Тауриэль, не давая сбить себя с мысли. — А раньше золотое безумие, вскормленное одним из Колец — одним из Семи Гномьих — погубило твоего деда Трора, навлекло огонь Смауга на Эребор. Я не хочу подобного испытания для тебя. Ты — другой, я знаю это, тебя никогда не прельщал блеск мертвого металла, как слишком многих из твоих сородичей. Но Кольцо коварно. Не только золотом, оно поманит тебя властью, могуществом, исполнением самых заветных мечтаний, но… извратит их и сломает тебя, подчинит твою душу, как ныне пытается одолеть мою. Не дай ему сделать этого! Помни, кто ты и зачем всё это делаешь! Обещай, что дойдешь и уничтожишь его, если я…

Слова ее были горячи и горьки. Она будто прощалась с ним — уже теперь.

Если бы можно было изничтожить проклятую безделушку, рубанув по ней со всей дури мечом, Кили бы сделал это немедля, чтобы показать ей, насколько его не трогают все колдовские наветы. Чтобы разом покончить с ее мучениями и вернуть свет в ее глаза. Но, если бы меч мог одолеть Проклятие Исилдура, они бы не стояли сейчас посреди Мордора со зловещей тучей на горизонте.

Он знал, что не оставит ее, что бы ни случилось. Он верил, что его сил достанет на них двоих — иначе чего стоили все ковыльные премудрости степной Матери! Но он также знал, и что требуется сказать, чтобы хоть на малость унять глодавшую ее тревогу.

— Я обещаю, — серьезно и медленно кивнул Кили, а внутри у него рушились штольни, складывались сами в себя каменные тоннели, затапливал сердце расплавленный кипящий металл.

— Благодарю тебя! — облегченно выдохнула Тауриэль, словно те камни, что хоронили сейчас его, упали именно с ее души. — Благодарю тебя, Кили! А я ещё не сдалась, — глаза ее упрямо блеснули. — Мы ещё поборемся!..

Ничего больше не говоря, Кили взял Тауриэль под руку и пошел вперед, глядя под ноги, чтобы она не споткнулась — и чтоб не глядеть никуда больше. Но, гляди не гляди, туча, укрывшая Барад-Дур, медленно приближалась с каждым их шагом.

* * *

Когда они вошли под сень клубившейся Тьмы, стало хуже. Кошмары Тауриэль вернулись — теперь ей не нужно было закрывать глаза, чтобы видеть их. Вот Тьма тянет свои щупальца к Владыке — и гордый белокурый синда падает, сраженный черными комьями, как копьями. Вот Леголас, друг ее детства, ее мэллон, растворяется в жадной Тьме без крика, без звука. Вот ненасытная Тьма окружает Кили, стягивает кольцо темноты всё сильнее…

— Нет, — упрямо бормочет Тауриэль, качая головой в попытках отогнать видения. — Нет, его я тебе не отдам…

Тьма отступает — уступая место почти такой же, реальной, заменившей теперь небо и сравнявшей между собой день и ночь — но ненадолго. Потом она снова исподволь заползает в сознание, тянет протуберанцы, мутит взор. И всё повторяется.

— А Элберет Гилтониэль… — шепчет в последнем усилии Тауриэль, слепо шаря рукой по груди.

…И нащупывает не холодно-жаркий металл через тонкий слой ткани, а теплые жесткие пальцы. Кили в который раз перехватывает ее руку, отводит вниз, удерживает, не сбавляя шаг.

* * *

Но стоило ему выпустить ее — осмотреть ли местность, схватиться ли за эфес при насторожившем звуке или на ходу поправить лук, как всё повторялось. Ясные изумруды тускнели, будто из них выпили свет, бледная рука снова ползла к ямке между ключиц.

— Тау… — пытается дозваться эльфийку Кили из далекого далека, куда она уплывала.

— А? — она встрепенулась, будто очнувшись. Рука, лишенная чужой воли, падает вниз, как подбитая, не добравшись в этот раз до Кольца.

Он снова берет её за руку, переплетая пальцы.

— Тауриэль, не уходи туда, пожалуйста! Ты должна держаться, слышишь?

— Да… — шепчет она, сжимая его теплую широкую ладонь и продолжая упрямо шагать вперед. — Я ещё здесь…

____________________

* Не забываем, что между этой историей и каноном LOTR — 77 лет. Саурон ещё слаб и вообще только полгода как «заселился», взашей изгнанный из Дол-Гулдура. А раз так, то и Тьма успела сгуститься только над самим Барад-Дуром и ближайшими окрестностями, включая Ородруин. За семьдесят же с лишним лет Тьма постепенно окутает весь Мордор и начнет по временам тянуть свои языки к Гондору — и тогда правдой окажутся слова «Гондор давно уже живет в этой тени». Давно, но не с самого начала. Сколько-то времени экспансия должна была занять. И Ока на вершине башни ещё нет. Это признак силы Саурона, а с ними он пока не собрался. Око пока сущность сугубо метафизическая, бесплотная, является вон только во снах. И орков ещё не легионы, а так — сползаются со всего Средиземья недобитки. Ну и назгулов ещё не мобилизовали в очередной раз под ружье. Их вообще по канону LOTR до явления в Шире должно быть ни слуху ни духу. Ведь Гэндальф не ждал такой подставы и говорил: «Давно не видали на земле Девятерых». Так что правильной мыслью было идти в Мордор сейчас, а не, скажем, через пару-тройку лет.

Так прошло три дня — или ночи, кто их теперь разберет, если на небе ни солнца, ни луны. Тауриэль не спала, лишь смотрела прямо перед собой в часы отдыха отрешенным взглядом. Руки она сцепляла в замок поверх рукоятки кинжала, не позволяя своевольным пальцам вновь начать свое восхождение к висящему на груди Кольцу.

Барад-Дур они благополучно миновали — сосредоточенные вокруг замка орки создавали достаточно шума и суеты, чтобы две осторожные тени смогли проскользнуть мимо них ненамеченными. Оставался последний бросок. Последний переход. Роковая Гора уже вздымала свою багрово пламенеющую вершину невдалеке перед ними.

Это питало — нет, не силы, их почти не осталось, а тяжелое гномье упрямство, берущее начало у вечного камня. Кили устал до изнеможения — за эти дни он почти не спал, постоянно следил за Тауриэль, чтобы ни её взгляд, ни мысли не затянуло Тьмой, чтоб вовремя перехватить руку, подсунуть флягу с водой, назвать по имени, возвращая. Но вся его усталость не имела значения. Ей всё равно приходилось куда хуже. А он… Он знал, что должен выдержать — и он выдержит.

* * *

На одном из последних привалов, напоив Тауриэль (во фляге осталось совсем немного), укутав ее в одеяло (хотя вокруг стояла неподвижная духота) и привычно уже захватив в плен ее кисти (не давая своевольничать), он вжался лицом в колючую ткань, укрывающую ее плечи (даже через нее чувствовались твердые выступы костей).

— Почти дошли.

— Да… почти… — как неживая ответила эльфийка. — Оно… оно чувствует, что уже близко. И наливается силой… и злобой. Мне кажется, я не смогу…

Первым порывом было стиснуть кулаки, но в них лежали тонкие хрупкие пальцы, поэтому он стиснул зубы:

— Сможешь. Уже смогла. Завтра… — пришлось прерваться, сглатывая тугой комок. — Завтра всё это кончится. Просто рассеется, как… — он вовремя остановился, чтоб не брякнуть: «как дурной сон». Дурные сны нынче и не думали развеиваться.

Сместившись вбок, коленями комкая подстеленный плащ, Кили заглянул в любимое лицо — успела ли расслышать едва удержанную оговорку? И увидел, как зеленые глаза снова тонут в дымной тусклой пелене. Как они расширяются в ужасе, видя то, чего не было здесь. Почувствовал, как отросшие острые ногти впиваются в дубовую кожу его ладоней.

— Помоги мне, мелет нин! — отчаянием прозвенела Тауриэль, и поверх тумана ее глаза заволокло слезами. — Помоги!..

Не зная, чем помочь, как отогнать от нее Тьму, он сгреб ее в охапку вместе с одеялом и, сам смаргивая отчаяние, горячо зашептал в острое эльфийское ушко:

— Знаешь, Тауриэль, в Синих горах по весне распускаются эдельвейсы. Ты видела когда-нибудь эдельвейсы? Они такие белые, с острыми лепестками, похожие на звёзды. Я раньше не думал, что они похожи на звёзды, потому что не замечал звёзд. А теперь знаю: они похожи на звёзды и на тебя. Они расцветают прямо на голых скалах и не страшатся ни засухи, ни бурь. Они цепляются за трещины гор корнями и тянутся, тянутся вверх своими звездными упрямыми головками, как будто им всё нипочем. Я обязательно покажу тебе их, Тау — горы, в которых я вырос, и эти цветы-звезды…

— А огненную луну? — вдруг спрашивает Тауриэль, и он с радостным изумлением видит на губах ее улыбку, а в глазах — яркий предвечный свет зеленеющей жизни.

От теплых его прикосновений, от ощущения мозолистой крепкой ладони, так бережно и, в то же время, сильно сжимающей ее, от его горячего шепота о цветах и звездах Тауриэль словно приходит в себя.

— И огненную луну, — обещает Кили. — И всё, что ты захочешь разделить со мной.

— Ты снова спасаешь меня, мелет нин, — она быстро, но нежно целует его в щетину у губ, выкручивается из его рук и легко, как прежде, вскакивает на ноги. И тут же качается, как тростник под ветром, едва не падая.

— Нужно идти, — убежденно твердит она подхватившему ее гному. — Сейчас, Кили! Пока я ещё могу…

* * *

Так они и подошли к подножию Роковой Горы. Низкорослый гном, крепко обнимающий на ходу стройную высокую эльфийку. Один — опора для второй. Несокрушимость камня и живая сила зеленеющей земли. Противоположные. Но необходимые друг другу, как две половинки одного семени.

Он почти тащил ее, обхватив хрупкую, будто веточка, талию, переняв на себя большую часть ее веса. Она упрямо переступала непослушными ногами, волочила себя вперед, опираясь на него. Голова ее под гнетом всё тяжелеющего с каждым шагом Кольца клонилась ниже и ниже вперед.

— Я держу тебя. И не отпущу, — шорохом меж камней отдавался свистящий шепот.

* * *

Тауриэль упала, одолев где-то треть подъема. Просто сложилась в коленях, опустившись на камни и скользнув вниз в руках держащего ее гнома. Покачала головой на его панический взгляд:

— Больше… не… могу…

Кили тяжело грянулся рядом с ней, не отняв рук, не давая улечься бессильным комком окончательно.

— Тау… — в закатившиеся белки под почти смежившимися веками. — Тау, мы уже почти там!..

— Иди, Кили… иди один, — непослушным языком проговорила она, дергая за цепочку в стремлении ее сорвать и передать ему, но пальцы скользили, скребли по ткани и коже впустую. — Забери… забери его сам… Иди — и закончи это… И… помни меня!..

Хотелось орать — прямо в это лишенное солнца небо, в голые, лаково блестящие потеки застывшей лавы вокруг, в морду тому, кого прозвали Всеобщим Врагом. Вот и пришло время: исполнить свое обещание. То, которое она стребовала у него на пути к Горгороту. То, которое он не должен был исполнять.

— Оз, трох!* — рыкнул Кили. — Нет!

Было и второе обещание. Когда у нее закончатся силы.

Он сбросил с плеча лук и котомку, чтобы не мешались, подхватил Тауриэль под колени и плечи — и всегда-то легкая и стройная, теперь она сделалась совсем невесомой. Поудобнее пристроил поникшую голову у себя на плече. Наполнил легкие дымным густым жаром, зарычал в полный голос, пронзив взглядом такую близкую уже вершину. И, упрямо набычившись, потопал вверх.

* * *

В какой-то момент под ноги подвернулись истертые древние ступени: древняя лестница, ведущая к Саммат Наур, Роковой Расселине, прямо от башен Сауроновой твердыни. По этим плитам Враг шел, когда Единое Кольцо было отковано на огне усмиренного вулкана. Эти же плиты ложились под сапоги Кили, пока он со своей драгоценной ношей поднимался к жерлу.

Тауриэль у него на руках слабо дышала, ее рука, обнимавшая его за шею, была холодной, как лед.

Наконец — арка, разверстая пасть Горы, залитая багровым потусторонним светом. Далеко над пламенем выдается вперед длинный каменный язык, по которому можно пройти, встав над самой огненной глоткой. Жар — как в гномской кузнице. По лицу Кили струится пот, когда он укладывает Тауриэль на каменные плиты в начале этого языка и тревожно всматривается в ее лицо. Удивительно спокойное, будто она наконец заснула. Только теперь Кили отдал бы всё, чтобы ее разбудить.

Он знал лишь один способ, он всем существом надеялся, что это поможет: ее нужно избавить от ее ноши, нужно выполнить то, ради чего они терпели столько лишений. Нужно избавить Тауриэль от Кольца.

Ворот туники подался под пальцами, обнажая лебяжью шею и трогательный выступ ключицы. На шее редко-редко вздрагивала голубая жилка, по ключице, прилипнув к влажной коже, змеилась тонкая цепь. А на ней…

Впервые Кили видел Кольцо так близко. Впервые коснулся, высвобождая из проймы воротника. Кольцо разом пылало жаром и обдавало холодом. Яростно требовало: возьми! надень! владей! — и одновременно отталкивало своей чуждой волей: не тронь! Кольцо было идеально по своей форме, цвету, пробе, оно было воистину прекрасно — уж кому как не гному разбираться в таких вещах.

И это идеальное, манящее, восхитительное Кольцо отбирало сейчас силы у его возлюбленной. У его азбаду — владычицы его сердца.

Руки дрожали, когда Кили, схватив тонкую цепку по обе стороны от Кольца, зло и коротко дернул, выпуская его на волю. Он старался, чтобы его рывок не потревожил Тауриэль, но всё равно голова ее беспомощно дернулась. Кольцо, словно подмигивая, скатилось ему в ладонь. И… Кили не ощутил ничего, кроме ненависти, глянув на него в последний раз.

Оказавшись в плену крепких широких пальцев, Кольцо словно съежилось и растеряло часть своего блеска и дьявольской привлекательности. А может, то душа Кили, верная, цельная и преданная душа увидела его истинную суть. Миг искушения миновал. Теперь в его руках было чистое Зло, он это видел так же ясно, как и то, что веки Тауриэль затрепетали, едва источник ее немощи оказался разлучен с ней.

Кили широко размахнулся и…

— Скорей, Кили! — внезапно вернувшиеся силы наполнили голос Тауриэль звоном отчаяния. — Не медли! Бросай его вниз! В огонь!

…швырнул его в Роковую Расселину.

Кольцо полетело — по длинной пологой дуге, пущенное со щедро отмеренной гномьей силой, проходя сквозь багровые отсветы, завивающийся вязью пар, над длинным каменным пирсом, смотрящим в бездну. А потом — исчезло за ним, канув в огненный хаос жерла.

____________________

* «нет», далее неценз., кзуздул.

И вот теперь смотрим на обложку. Это иллюстрация к сюда)

Своды древней кузницы содрогнулись, по ним прошла первая, ещё ленивая пока, неспешная волна.

И Кили, и Тауриэль почувствовали это одновременно. Он — нутряным врожденным нюхом сына гор, чующего возможный обвал за милю. Она — обостренным чутьем, дарованным всем Перворожденным и позволяющим ощущать малейшие токи воздуха.

Они заполошно переглянулись и поняли друг друга без слов. Всё решали секунды. Тауриэль, опираясь о стену, начала подниматься на ноги, но Кили оказался быстрее. Он снова взвалил ее на себя и опрометью бросился к выходу из пещеры.

Земля под ногами плясала, тыкалась в подбитые металлом подошвы под замысловатыми углами при каждом скачке. На бегу, отрываясь ими от тверди, Кили чувствовал на миг-другой, что то ли падает, то ли летит. Ни то, ни другое ему никогда не нравилось.

Сверху раздавался треск, будто свод Горы кто-то рвал могучими руками, как он только что — серебряную цепочку. За ворот сыпались пыль и крошка, но до того, как посыпались обломки побольше, Кили успел выскочить из арки наружу и припустил вниз, втягивая голову в плечи и прикрывая Тауриэль у себя на руках согнутым корпусом от разлетающихся камней. Пока — мелких, как градины.

Гора стенала, дрожала, ходила ходуном. Кили бежал, как не бегал ещё никогда в жизни. Тауриэль смотрела ему в склоненное лицо широко распахнутыми глазами — впервые за много дней живыми и ясными, лишенными смертной тени. Склон казался бесконечным, а «градины» всё крупнели, походя уже на булыжники мостовой, а вскоре посыпались уже и настоящие глыбы. До сей поры — мимо.

Очередная судорога Горы выбила-таки землю у него из-под ног, и они покатились вниз вместе с подпрыгивающими валунами. Кили до последнего старался не выпускать из рук эльфийку, оберегая от ударов о землю своим телом. Но в какой-то момент сила падения растащила их врозь, и дальше они катились порознь, пока не остановились у небольшого наплыва старой лавы у самого подножия. Кили вскочил на ноги первым — крепкие кости и прочная кожа гнома не сильно пострадали от экстремального спуска. Как бы то ни было, это сильно (и быстро) приблизило их к концу склона.

Едва поднявшись, он кинулся к лежащей неподалеку Тауриэль. Ее бросило навзничь, с раскинутыми руками — словно она захотела обнять небо. Кили гнал от себя черные мысли, когда падал возле нее на колени, бегло ощупывал, приподнимал ей голову.

— Тау, только очнись, ну пожалуйста, Тау, только не сейчас!.. — бормотал он, не слыша толком себя.

И Тауриэль очнулась. Распахнула глаза, поморгала, села, поддерживаемая им под плечи. Помотала тяжелой головой. По виску из-под пыльных косичек ползла длинная алая струйка.

Вдруг зрачки ее расширились, она ухватила Кили за руку и рывком вскочила на ноги, охнув и поморщившись. Но это были такие мелочи по сравнению с тем, что надвигалось на них со спины.

— Кили!.. — указала она пальцем за его плечо. Там, обманчиво медленно, лениво, но всё больше набирая скорость, катился с покореженной вершины сплошной огненный вал. Вулкан проснулся.

— Бежим! — первым приходя в себя, гаркнул гном. Попытался снова сгрести ее, но Тауриэль не далась, лишь ухватила его за руку, увлекая вперед.

И они снова понеслись. Не разбирая дороги, подгоняемые горячим дыханием лавы в спину. Склон наконец сошел на нет, дальше расстилалась сплошная черная равнина Горгорота, спаянная напластованиями прошлых извержений: черных и глянцевых, как стекло.

Было понятно, что от стихии не убежать. Лава двигалась медленно — на фоне неподвижных камней. Но гораздо быстрее бегущих фигурок. Вот-вот она догонит их и обратит плоть в пепел, а кости вплавит в новый слой застывшего стекла.

— Сюда! — сориентировался Кили, подскочив к единственной на всю равнину возвышенности. Это был здоровенный валун-останец, влипший в древнюю лаву и застывший посреди. Прошлые волны обходили его, лишь крепче соединяя с постаментом, можно было надеяться, что и в этот раз он останется достаточно высоко, чтобы уберечь их.

— Забирайся! — Кили подставил сложенные ладони, как ступеньку.

Тауриэль не воспользовалась ею, ухватилась за выступ валуна, змейкой скользнула выше, с эльфийской ловкостью вскарабкалась на почти плоскую макушку. И свесилась обратно, готовая помочь взобраться теперь уже Кили. Косички мазнули по отвесной каменной боковине.

Тот тоже не стал хвататься за протянутые руки, опасаясь стянуть ее вниз. Подпрыгнул, вцепился пальцами в зазоры камня, как скалолазными крючьями, подтянул себя по плечи, чувствуя, как накатывающий жар лижет пятки сквозь сапоги. Тауриэль вцепилась в его перевязь, затаскивая наверх полностью — и вот он уже сидит, тяжело дыша, рядом с ней, а сердце норовит покинуть его, то ли выскочив через рот, то ли напрямую выломившись через ребра.

* * *

Наползавший огненный вал, казалось, выжигал вокруг себя воздух, опаляя глотку и легкие жаром. Тело готово было расплавиться. Если Кили, привычный к нестерпимому жару подземных горнил, где гномы плавили и лили металл, ещё справлялся, только скинул раскалившуюся кольчугу, и та, слишком поспешно брошенная, сползла с уступа и канула в пекле внизу, то Тауриэль, не в силах терпеть, рванула с себя кожаную бриганту, рывком стянула кафтан. Пот заливал глаза, вычернял ворот рубашки. Тренькнув, лопнула от жара тетива эльфийского лука. Огненное море охватило их каменный островок со всех сторон, облизывая его подножие.

И в какой-то момент оно замерло. Движение вверх прекратилось. Огненные валы, прокатившись ещё на несколько сотен саженей вглубь долины, остановились и стали медленно темнеть, обещая, окончательно остынув, превратиться в новый слой вулканического стекла.

Изуродованная верхушка Горы, навеки изменившая свою конфигурацию, не плевалась больше огнем и камнями, а небо над ней было затянуто просто клубами дыма и пепла, не Тьмы. Где-то в отдалении раздавался грохот: это рушился, больше не подпитываемый магией развоплотившегося Саурона, Барад-Дур.

Было всё ещё сумасшедше жарко, но жар этот больше не усиливался. Тауриэль повернула грязное, исполосованное пеплом, кровью и копотью, блестящее от пота лицо к Кили и… улыбнулась. Жемчужная полоска ослепительно сверкнула на вычерненном лице. Кили посмотрел на эту её улыбку — живую, яркую, такую, как прежде, и захохотал, запрокинув голову, задыхаясь, пустив по щекам дорожки от брызнувших слёз. Всё ещё смеясь, он протянул руку и коснулся ее подбородка.

— Мы смогли, Тау! Мы это смогли, кайло мне в глотку!

— Да, — прошептала Тауриэль, зарываясь лицом в его ладонь. — Мы смогли. И мы выжили, мелет нин!..

Кили гладил её по волосам, закрутившимся надо лбом от жара, обнимал до хруста в суставах и смеялся, смеялся без конца.

— И теперь Ори точно придется писать не одну, а сотню баллад, — разбирала сквозь смех Тауриэль, — потому что меньшего нам, как легенде, теперь не полагается!..

* * *

Спускаться сейчас с их импровизированного убежища было бессмысленно. Не застывшая ещё лава опалила бы ноги и всё равно не удержала бы их вес. Оставалось только ждать. Лежать под багрово-черным небом в окружении медленно остывающих, постепенно темнеющих потеков и ждать.

Они ждали. Тауриэль смотрела в это небо, на котором не видно было ее любимых звезд, сжимала руку Кили и тихо плакала от облегчения и счастья. Слёзы как-то сами пришли на смену улыбкам и веселью — и смывали с души остатки тени точно так же, как смывали пепел со щек. Кили держал её в объятьях — уже не отчаянно-крепких, а бережных, словно создавая для нее нерушимую крепость из своих рук. Он больше не смеялся, просто молчал, обдавая дыханием ее шею, свободную теперь от Кольца.

Потом они в изнеможении заснули. Впервые за множество дней без всяких кошмаров. А первое, что, проснувшись, увидела Тауриэль, было синее, словно вылизанное небо. И солнце, бьющее в краешек глаза. Солнце над Мордором. Солнце над Роковой Горой.

* * *

Торопливо одевшись, они спустились с валуна. Ступили на стеклянно затвердевшую кровь земли. Ородруин высился над ними, едва курясь бледным дымком, его вершина была будто срезана, кузниц Саммат Наура как не бывало. Поодаль ломаными зубьями торчали развалины Барад-Дура.

— Кажется, мы победили, — светло улыбаясь, сказала Тауриэль, блестя улыбкой и вновь повлажневшими глазами.

Кили смотрел на неё — и впервые за всё это время видел, как она сияет. Не просвечивает насквозь лунным мертвенным светом, не горит нездоровым жаром ввалившихся глаз, а действительно сияет, как небесные эдельвейсы на обсидиановой тверди ночи.

— Спасибо тебе, мелет нин, — тем временем говорила она, нежно глядя на его закопченное, с отросшей жесткой щетиной лицо. — Без тебя бы мне было не справиться. Ты… спас меня и всех нас. Всю Арду.

Кили нашел и сжал её пальцы — теперь их не нужно было удерживать от соприкосновения со Злом, теперь их можно было просто держать, потому что хотелось. Держать и не выпускать уже никогда.

— Без тебя бы не справиться мне, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Приди я туда один, был бы сейчас в Средиземье самый низкорослый Темный Властелин за все три Эпохи. Возведший пивоварение в ранг священного промысла.

Тауриэль засмеялась — будто серебряные колокольчики раскатились. Забрала у него руку, и, не успел он этому огорчиться, наклонилась, взяла его за колючие щеки и поцеловала.

— Пойдем домой?..

Путь к Черным воротам Мораннон был недолгим и странным. Они шли по бесплодной равнине Мордора — без опаски. При свете солнца ни один орк не осмелился бы вылезти из своего дневного укрытия, чтобы напасть. Да и к чему? Удерживающая вечно грызущихся орков в едином кулаке сила пала, и оркам не было нужды отдавать свои жизни непонятно за что.

Мораннон показался перед ними на закате, такой же покореженный, как и другие строения, возведенные волей Саурона. Створки гигантских ворот были деформированы и приоткрыты — совсем немного для их масштаба, но Кили и Тауриэль могли пройти в образовавшуюся щель, взявшись за руки. Горный тролль, прикованный к воротному механизму, застыл каменной глыбой, застигнутый нежданными здесь солнечными лучами. Больше никого вокруг было не видать.

Они решили продолжить идти и в сумерках, чтобы покинуть негостеприимную страну как можно раньше. Никому из них не хотелось лишний раз ночевать здесь. Тем более, здесь очень трудно было найти воду, а та, что была у них с собой, за сегодня вся вышла. Хотелось пить. Тауриэль же, даже сильнее жажды, испытывала потребность умыться.

* * *

Остановились уже глубокой ночью, достигнув благодатных земель Итилиэна. Трудно было поверить, что этот цветущий край располагался прямо под боком становища Врага. Тьма не успела коснуться его. Они шли по плотному травяному ковру, среди высоких деревьев, ноздри ласкал аромат многочисленных летних цветов, не закрывающих свои венчики даже во мраке. Тауриэль и сама не осознавала, как соскучилась по зелени и по деревьям: после степи, пустыни и выжженной мордорской равнины. Наконец они нашли уютную полянку на берегу небольшого ручейка, несшего свои воды к недалекому Андуину.

Пока Кили разводил костер, эльфийка спустилась к ручью и тщательно вымылась, оттирая руки и шею пучками прибрежной травы. Расплела (не без труда!) намертво закоревшие от пыли и грязи косы, старательно прополоскала волосы в проточной воде. Теперь даже при лунном свете снова был заметен их огненный цвет, они больше не казались невнятными темными сосульками.

Накинув рубашку (постирать бы и ее, но это ладно, это подождет), она подошла к костру и к Кили.

— Твоя очередь, мелетрон, — блеснула она на него улыбкой из-под свисающей на лицо живой меди. — Иди освежись, вода чудо как хороша. А я покараулю пока наш ужин.

На ужин был кролик на импровизированном вертеле: лук Тауриэль был испорчен, лук Кили остался где-то под склонами Ородруина, поэтому вся надежда была на его ловкие руки. И они не подвели.

* * *

У ручья Кили сперва нагнулся и поплескал в лицо — пригоршню, потом другую. Даже в темноте заметил, какая черная стекает с него вода. Не стал дожидаться, пока поверхность ручья успокоится, опасаясь, что увиденное в водной глади ему совсем не понравится.

А она ведь ему такому улыбалась, она его такого даже целовала, мелькнула мысль, пока он высвобождался из обгорелых тряпок.

Ручей был мелкий — едва выше колена, совсем не то, что такое чуждое море. Но для мытья как раз. Ожесточенно скребя песком со дна въевшуюся намертво копоть на руках и шее, Кили вспомнил про море не только его глубину и волны — и очень кстати пришлось, что пришел черед макать в воду голову: заодно и остудил.

Одеваясь на берегу, придирчиво повертел распяленную на руках верхнюю рубаху — прожженную в нескольких местах, подол и вовсе на ладонь обгорел (небось, тогда, когда он пыхтел, вися на спасительном камне и чувствуя, что вот-вот поджарится) — и кинул, там, где стоял, оставшись в одной нижней синей. Та хоть и грязная, но целая, вокруг лето, а кольчуги, под которую нужны дополнительные слои для мягкости, всё едино теперь нет.

Рассудив, что сделал всё, что мог, чтоб привести себя в подобие порядка, Кили двинулся к костру. Кролик был уже готов, и Тауриэль призывно замахала ему, приглашая к трапезе, едва он вышел из-за ракитника.

* * *

Этот привал напоминал одновременно и первые дни их похода — казалось, миновавшие годы назад, а не каких-то три жалких месяца! — и их свидания украдкой на границе Лихолесья. И так же отличался от них. Никакого гнета, угрозы, смерти на горизонте. Никакого страха, что следующей встречи может не быть. Только покой, светлая радость и, наконец, время для неспешных разговоров о будущем. Непременно светлых.

— Ты хотела бы двинуться прямиком на север, к Лихолесью, или заложим небольшой кружок по просторам Арды? — спрашивал Кили, сыто развалясь на траве и пожевывая стебелек (табак у него, к сожалению, давно кончился). — Мы же собирались увидеть как можно больше различных мест, чтобы выбрать самое лучшее для нашего будущего дома.

— Я не против — блестела глазами Тауриэль. — Прямо сейчас?

— Сейчас самое время. Лето в разгаре, мы уже забрели Валар знают куда, да и легендам надо бы настояться, чтоб ни у одного короля не осталось сомнений, — посмеивался Кили. — Ты у нас знаток картографии, что тут имеется поблизости?

— Можем пройти Итилиэн и переправиться в Гондор у Осгилиата, — предложила Тауриэль, вытерев руки от кроличьего жира широкими листьями и зашуршав картой. — Вот здесь. Заедем в Минас-Тирит, пересечем благословенные земли Анориэна. После неплохо бы подняться вверх по теченью Онодло — я показала бы тебе Фангорн.

— Фангорн? — удивился Кили незнакомому названию.

— Это один из оставшихся островов Великого Леса, покрывавшего некогда лицо Арды, — с удовольствием пустилась в объяснения Тауриэль. — Их немного осталось: Фангорн, мое родное Лихолесье, зачарованный Лотлориэн, вотчина нолдэ Галадриэль да Вековечный Лес в Арноре. Я никогда не бывала в Фангорне, но легенды о нем и о живущих там с незапамятных времен Древесных пастухах были в детстве моими любимыми…

— Ты всё-таки хочешь дом на дереве? — развеселился гном. — Подумай хорошенько, может, всё же шатер?!..

Он ловко увернулся от запущенного в его сторону ореха, но потешаться не перестал:

— Как скажешь: Фангорн так Фангорн! Давно я не лобызался с гигантскими пауками!

— Обещаю, он тебе понравится! — совсем по-девчоночьи хихикала Тауриэль, взмахивая руками. — Там не водится никаких пауков! Энты — те самые Древесные пастыри — такого бы не допустили. И энты всегда были друзьями эльфов. Знаешь, в глубинах Фангорна есть чудесные источники, вода из которых волшебна. От нее идет в рост всё живое. Вот бы глянуть на них хоть глазком!.. Но я не настаиваю, чтобы местом нашего пристанища был именно Фангорн. И дома на дереве не прошу! Просто… хочу посмотреть вместе с тобой мир…

Кили глядел на отражения пламени в ее глазах, на веселое, такое безмятежное лицо, слушал серебристый смех — и согласен был даже на дом на дереве, ёрничая просто для порядку.

Он потянул её на себя, буквально роняя эльфийку себе на колени, запуская пальцы в роскошные волосы. Та замерла, уткнувшись головой ему в грудь — скорчившаяся в три погибели, чтобы уместиться у него под рукой.

Никогда раньше, до встречи с ней, Кили не думал, что он мал ростом: для народа кхазад он был очень высок, уступая из их отряда только Торину и Двалину. Да и после ему было не до подобных материй: неодобрение их семей, а потом смертельно опасный поход занимал все его мысли.

Впервые он подумал об этом, стоя на песчаных дюнах над Рунным морем, но тогда это было мимолетное сожаление о несбыточном: прижать ее голову к своей груди. Хотя нет, впервые — наверное, было в степи, когда хотелось стереть все до единой ухмылки с желтых вастачьих лиц. И вот теперь, в безмятежном свете их походного очага, держа на руках свою азбаду, королеву своего сердца, говоря с ней об их будущем общем доме, он всё не мог отпустить несколько ее недавних слов, застрявших в его голове…

Тауриэль говорила дальше, прослеживая по памяти их маршрут: от северных границ Фангорна — до Лихолесья, сквозь него и, наконец, к Одинокой Горе. Но в какой-то момент заметила его странную задумчивость. Кили слушал ее, но как будто мыслями был не здесь. Когда же он почти не отреагировал на ее рассуждения о грядущей встрече с его суровым дядей и королем, эльфийка не выдержала и спросила, разглаживая тонким пальцем упрямую складочку между его бровей:

— О чем ты задумался, мелет нин?

Длинные темные ресницы опустились и поднялись, словно возвращая Кили в здесь и сейчас. Он смущенно хмыкнул, поудобнее перехватил изящное тело на своих коленях.

— Да так… о всяком о разном.

Но Тауриэль не сдалась.

— Разве у нас появились тайны друг от друга? — ее четко очерченные брови приподнялись, а в глазах читалась лукавая укоризна. — Скажи мне, Кили, что занимает твою беспокойную голову?

Кили и в принципе-то никогда не был скрытен: что на уме, то и на языке, а в первую очередь — на лице. И уж подавно не умел и не желал держать секреты от нее. Просто идея, поселившаяся ровно там, где она только что провела пальцем, казалась нелепой и безумной.

— Эти источники в Фангорне, — открыто глянул он на эльфийку. — Которые такие чудесные. Они правда способны растить всё живое?

— Да, так гласят предания, — кивнула Тауриэль, ещё не понимая, к чему он клонит. Не собрался же ее науг заняться на досуге садоводством! И вдруг в огромных глазах ее молнией сверкнуло осознание. — Ты… ты хочешь испить из них, Кили?.. Ты хочешь стать выше… для меня?!..

— Почему сразу для тебя, — усмехнулся он, заправляя длинную медную прядь за острое ушко. — Может, я хочу стать выше для себя? Чтобы не ломать шею всякий раз, как захочу тебя поцеловать. Чтобы смотреть тебе в глаза, обнимая — не то чтобы меня не устраивал теперешний вид… — многозначительно оборвал он шутку.

Шутка была на грани. Сейчас, встань они оба из своей уютной перепутанной позы, взгляд его уперся бы ей прямо в грудь, тихо вздымавшуюся под тонкой туникой. Для остального пришлось бы поднимать глаза, а следом и голову. Подобных намеков с эльфийкой Кили себе обычно не позволял — кроме тех случаев, когда был очень, очень смущен. Как тогда, например, глядя на нее через готовую захлопнуться клетку в лихолесских темницах и понимая, что где-то там в драке с пауками ненароком обронил свое сердце, а подняла его — вот она, гордая огненновласая эльфийка, чужачка и враг. Тогда он ляпнул что-то про штаны и обыск — и не удивился бы, залепи ему лучница пощечину. Но она отбрила его дерзость, как один клинок встречает другой — и Кили понял, что сердце к нему уж точно вовек не вернется. Сейчас было другое, но чем-то похожее.

— Кили, я… — растерянно начала Тауриэль, но он мягко оборвал ее.

— Конечно, для тебя, азбаду мен. Я хочу стоять с тобой вровень, быть способным укрыть, защитить тебя от всего…

— Но ты и так… ты и так меня защищаешь, мелет нин, — пролепетала Тауриэль.

— А смогу ещё лучше, — глаза его были темные и блестящие. — И тебе не придется склоняться ко мне. И поджимать свои прекрасные ноги, чтобы устроиться так, как теперь. Это самое меньшее, что я могу дать тебе взамен за твою любовь.

— Ты даешь мне весь мир, мелетрон! — воскликнула Тауриэль, сжимая руки. — Тебе… тебе не нужно меняться ради меня, Кили. Ты великий воин и без того. Не ты ли вознес меня к жерлу Ородруина на руках, когда силы покинули меня?

Она говорила так, потому что обязана была так говорить. И всё же… Невольный образ высокого и статного Кили, гордо стоящего с ней плечом к плечу — посреди пира ли, посреди битвы ли — явился перед внутренним взором и не желал уходить.

Она зажмурилась.

— Я не в праве просить тебя об этом…

— И не надо, ифахур мен, — серьезно проговорил Кили. — Не надо просить, я сам того хочу.

Эльфийка молчала, смятенная, ломала тонкие пальцы, бродила взглядом где-то в переплетеньях листвы над их головами.

— Посмотри на меня, Тауриэль.

Огромные глаза цвета летнего леса прянули вниз и в легком испуге встретились с его: теплыми и карими.

— Чего ты боишься, Тау? Нет ничего страшного в том, что я решил. Подумаешь, перегоню старика Двалина на пядь-полторы. Зато смогу нормально скакать на коне, — фыркнул Кили, вспоминая свой позор с вастакскими лошадями.

— Но твой народ, Кили, — шепнула эльфийка, глядя на него так, будто он решил не испить водицы, а в одного пойти разрывать на части Смауга Ужасного. — Как это встретят они?..

— А, — отмахнулся он, вновь улыбаясь. — Я всю дорогу был слишком неправильным кхазад, чтоб они питали насчет меня какие-то надежды. Как ни старался Двалин, так и не освоил боевую секиру, вместо того занимаясь «эльфьим баловством» — так они чихвостили мои упражнения с луком. Не обзавелся, — он с хрустом почесал под подбородком, — приличной бородой. Даже Ори уже нацепил первую бусину на свою бороденку, а я вот, как видишь… — Кили со смехом развел руками, но тут же вернул их обратно на нагретые места вокруг стана Тауриэль. — А самое страшное — так и не проникся любовью к камню и металлам. Да, научился в них понимать и даже неплохо, но… Мне всегда интереснее было смотреть на вершины гор, чем на их подножия. На то, как вьют гнезда птицы, как сменяется одежда на деревьях к осени — с малахитовой на золотую.

— На огненную луну, — шепнула эльфийка.

— Да, и на огненную луну, — Кили ткнулся носом в шелковый, пахнущий речной водой и дымом висок. — Думаешь, Торин хоть взглядом ее удостоил, когда она выкатилась из-за леса? Нет, только буркнул, что это, мол, к непогоде и нужно поднять караванщиков до света, чтоб успеть от нее уйти. А я пялился на нее полночи, как дурак, пока она не поднялась совсем и не побледнела, перестав быть огненной.

Он втянул душистый ночной воздух, пронизанный воспоминаниями, покрепче притянул к себе легкое, сложенное в поясе и коленях тело.

— Так что со мной и без этого давно всё ясно. Думаю, вряд ли я кого сильно удивлю. Тем паче, мы же теперь легенды, помнишь? А кто обвинит героя легенд, что уходил он гномом, а вернулся… — Кили запнулся, подыскивая слово: ну не эльфом же, для них он не вышел ни бессмертием, ни ушами, а как можно назвать смертного, что выше кхазад на голову? — э-э-м… человеком? — не слишком уверенно закончил он.

— Не человеком, Кили, — тонкие пальчики прошлись по его влажным от недавнего купания волосам. В голосе Тауриэль, когда она ответила ему, была всепоглощающая любовь и нежность. — Сколько бы волшебной воды ты ни выпил. Если бы мне нужен был человек, меня звали бы Лютиэн, а тебя — Берен. Я же — Тауриэль из Лихолесья, и мне нужен только Кили Дуринсон, и никто другой. Мой отважный науг, который, даже припав к водам Фангорна, останется гномом до кончика носа. Просто… самым высоким в мире гномом, мелет нин…

* * *

Засыпала Тауриэль счастливой. То, что ради нее задумал сделать Кили, достойно было войти в легенды не меньше, чем весь их поход. Стать сюжетом тягучих прекрасных песен о любви, преодолевающей всё, не хуже, чем песни о Берене и Лютиэн. Это было… у нее не находилось слов, поэтому она только прерывисто вздыхала, уткнувшись лбом в его могучую грудь, скрутившись под его сильными руками калачиком.

И так, переполненная счастьем, она заснула: не по-эльфийски крепко, словно отыгрываясь за все прежние бессонные ночи. Провалилась в теплую мягкую черноту и закачалась на волнах светлых сновидений. И не услышала осторожных крадущихся шагов, приближающихся к их догорающему костру.

* * *

Орки напали в предутренний глухой час, когда темнее всего и труднее всего враз проснуться.

Наверное, Кили всё же задремал на посту. Мудрено ли — после изматывающих дней и ночей в Мордоре, спекшихся в один бесконечный тревожный клубок. После прошлой ночи в объятиях пламени, когда он забылся сном лишь под утро. После долгого перехода и так многое изменившего разговора. После того, как смотрел неотрывно на спящее возле него усталое, но светящееся покоем и радостью сокровище. Смотрел, смотрел — и веки смежились сами.

Он не ждал нападения — что орочьим бандам до двух путников, когда Черный Властелин пал? Когда разрушены его твердыни, когда рассеялся мрак, когда больше ими никто не правит? Им бы прятаться по щелям или уходить подальше на юг, а не нападать. Но орки, видно, решили иначе — то ли движимые жаждой мести, то ли позарившиеся на небогатое имущество путешественников, то ли просто хотевшие жрать.

* * *

Инстинкт заставил Кили проснуться ровно в тот миг, когда над ним мелькнул гнутый орочий ятаган. Мелькнул над ним, но целил в Тауриэль — как в более опасного, на орочий взгляд, противника. У Кили оставалось одно мгновение. И он использовал его, перехватив тусклый клинок руками и вырвав его из орочьей хватки. А потом вскочил и выхватил свой меч.

Ладони скользили — тяжелая, но плохо заточенная сабля неглубоко рассекла дубленую кожу, но достаточно, чтобы пустить кровь. Поэтому и удар получился неточен: хотел снести голову, а вышло разрубить ключицу. Однако первому орку хватило — захрипев, он повалился на землю.

Кили сжал покрепче оба меча — свой и орочий, понял, что сразу два не удержит — скользкие рукоятки грозили подвести. Он бросил чужое оружие под ноги, обеими руками вцепился в свой меч, готовясь отбивать следующие атаки. Орк был не один. Их было больше дюжины, они хлынули внезапно со всех сторон, и черные ятаганы жесткого блестели в желтых корявых руках.

За спиной ахнула, просыпаясь, Тауриэль, шею обдало воздухом от взметнувшихся волос, когда она взлетела на ноги. Послышался свист покидающих ножны скимитаров — и вот она уже стоит подле, грозная, яростная, как само воплощение битвы.

* * *

Тауриэль вырвало из сна лязгом оружия и острым запахом крови. Не орочьей. Она вскочила одним движением, выхватывая кинжалы. Кили рядом с ней двумя руками старался удержать меч, но раненые руки слушались плохо, а через гарду на лезвие стекали темные струйки. Орки обступали их со всех сторон. Эльфийка закружилась вихрем, рубя, коля, вспарывая, стараясь не подпустить ни одну мерзкую лапу к Кили. Но она не могла быть одновременно везде.

Время будто остановилось, и она видела, как медленно-медленно тусклый кривой ятаган приближается к груди гнома, прикрытой только рубахой. И клинок Кили так же медленно ползет вверх, чтобы отбить удар — и выворачивается под неправильным углом в ставших неловкими руках. Эльфийка дико вскрикнула и, оставляя безоружной себя, с силой метнула кинжалы в бок атакующему Кили орку. Оба скимитара нашли цель: один вошел точно между пластин уродливого доспеха, впился по самую крестовину. Второй насквозь пропорол голую шею. Орк заорал и согнулся, заваливаясь на бок, но было поздно.

Ятаган на излете глубоко вспорол грудь Кили, синяя рубаха мгновенно обагрилась кровью. Он неверяще глянул вниз, на зияющую рану, потом поднял глаза на Тауриэль, пальцы его разжались, и он рухнул на траву.

Следующие мгновения Тауриэль не запомнила. Она дралась, как дикая волчица, зубами, когтями, отобранной у какого-то орка саблей. Прорубая, прогрызая себе путь к тому месту, где упал Кили. Она не слышала, не обращала внимания на нарастающий стук копыт, на раздавшийся по сторонам свист стрел. Всё, что имело значение — добраться до него.

* * *

Туманящееся зрение выхватывало из пляски событий то одно, то другое, не желая собирать отдельные картинки воедино. Тау, подныривающая под черный меч размером с оглоблю. Тау, нижним замахом всаживающая гнутую саблю орку промеж ног. Тау — совсем близко, над ним, лицо — как огненная луна: ослепительное, завораживающее, брызги поганой крови на нем — лунными пятнами, волосы лавой льются через плечо.

Сознание плыло, меркло, ничего уже не было вокруг, кроме ее лица, кроме огромных распахнутых глаз цвета редчайшего изумруда. Мокрого изумруда, через который катит свои прозрачные воды Быстротечная у Горы…

— Ты прекрасна… — хотел улыбнуться ей он, но губы были чужими, еле ворочались, выпуская наружу слова. — Амраллин…

И не смог договорить.

* * *

Тауриэль душили слезы. Она накрывала руками его страшную рану, пытаясь залечить, закрыть ее, но без целебных трав ее сил на это не хватало. Она не была Высшим эльфом, способным одним касанием врачевать любые недуги. Она не была Владыкой Элрондом, потомком Лютиэн и великих людских королей. Всё, что она могла, это пережимать бьющую фонтаном артерию и чувствовать, как поток под ее пальцами слабеет, теряет силу, иссякает.

Почему, почему он сбросил тогда свою броню, которую не снимал весь путь к Мордору?! Почему, почему он не разбудил ее на вторую стражу, чувствуя, что засыпает?! Убийственная беспечность, обманчивое опьянение победой, иллюзия, что все беды уже позади… И теперь она стоит на коленях, зажимая окровавленными пальцами рану на груди того, кто стал для нее всем миром, в бесплодных попытках удержать ускользающую жизнь.

Даже предсмертный туман не может скрыть нежности и любви, которым лучится ореховый взгляд ее Кили, ее мелетрона. Даже в эту минуту он думал о ней…

— Не уходи, — давясь рыданиями, шепчет Тауриэль. — Не покидай меня, мелет нин!..

Гнома не так легко разлучить с его фэа — Кили ещё боролся. Ещё дышал с хрипом, ещё смотрел широко раскрытыми глазами — куда-то сквозь нее. Еще шевельнул пальцами, перепачканными предательской кровью, словно в попытке достать, дотянуться в последний раз до нее. Но пальцы дрогнули и упали на истоптанную траву, не добравшись, а глаза бессильно закрылись, гася неукротимый свет жизни, так всегда привлекавший ее.

* * *

Вокруг раздавался топот, сновали конские копыта, свистели стрелы и воздеваемые клинки. Им явно кто-то пришел на помощь, но она не поднимала головы, чтобы выяснить, кто же, потому что это было не важно. Они всё равно опоздали, они не вернут ей Кили, не вернут ее солнце, не зажгут вновь угасшую искру.

Не будет их общего дома где-то в самом прекрасном уголке Средиземья. Не взглянет он на нее прямо, как равный, совершив то, чего до него не совершал ни один гном. Она не заплетет ему косу, заявляя всему миру, что она — его, а он — ее. Не сложат легенд о истории лесной эльфийки и отважного кхазад. Не стать им новыми Береном и Лютиэн. Никогда. Только пустота и боль — навек, потому что эльфийское сердце не лечится временем…

Разорвав ночь, в отдалении прокатился звук рога. Один и многих перестуков копыт приближался, приближался, замолк совсем рядом. Фыркнул конь, о землю тяжело стукнули сапоги спешившегося.

Но Кили уже не слышал. А Тауриэль было всё равно.

— О Эру, — раздался над самым ее ухом знакомый голос. Митрандир… — Мы спешили, как только могли. Я поднял гондорскую стражу, едва увидел зарево над Роковой Горой с башен Минас-Тирита. Мы неслись целые сутки, не давая отдыха ни себе, ни коням, и всё же явились слишком поздно…

Тауриэль не слушала его. Что ей с того, что старый волшебник кается за ее спиной. Он же не Лютиэн, чтобы возвратить ее потерю из мира мертвых.

Внезапно она резко подняла голову. Изумрудные, полные слез глаза блеснули озарением. Безумным, вызванным ничем иным как отчаянием. Митрандир — не Лютиэн. И вообще не эльф. Но она — да. И пусть она не высокого рода, восходящего к Высшим Эльдар и Майяр. Но — что смогла одна дочь народа звезд для своего любимого, то сможет и она. Должна суметь.

Она резко выдохнула, выталкивая вместе с воздухом из тела легкую эльфийскую душу. Отпуская ее на волю, посылая за грани зримого туда, где хранят этот мир могучие Валар, где находятся мрачные чертоги Мандоса, куда стекаются души умерших. Они должны услышать ее. Послушать. Помочь. А если нет — то она никогда не вернется обратно, ибо зачем ей жизнь без ее сердца?!

На глазах изумленного Гэндальфа Тауриэль выдохнула и плавно опустилась рядом с телом ее возлюбленного. Будто уснула.

Лишенная тела, Тауриэль неслась над водами Великого Западного Моря. Вот вдали забрезжил неясный свет, и следом, словно отдернули завесу, засиял огнями Таниквэтиль, обиталище бессмертных Валар. В другое время она бы глазела во все глаза на чудо, недоступное никому, кто не уплывал на белых кораблях за море. Теперь она едва глянула на это великолепие. Ее целью были Чертоги Намо Мандоса, Владыки мертвых.

Их она увидела издалека. Стрельчатые своды возносились до небес, теряясь в мерцающем мареве. Каждую арку замыкала дверь, и было их — арок и дверей — столько, что и не счесть. Тауриэль заплутала бы среди них, потратив вечность, чтобы заглянуть в каждую, но вышло иначе.

Ее уже ждали. Такого, чтобы душа до срока разлучилась с телом и предстала пред Валар — не просто устав от бытия, как порой случалось с древними Эльдар, но просить за другую душу — не случалось в этом краю со времен Войны за Сильмариллы.

Они встретили ее все. Суровый Вала Намо, прозванный Мандосом, выступил вперед и вопросил:

— Зачем ты пришла, юная эльде?

Сердце Тауриэль билось бы сейчас в горле, если бы у нее сейчас было горло и было сердце. Но она была свободна от оков плоти, а потому почти спокойно ответила, не забыв склонить призрачную голову:

— Я пришла просить за душу Кили Дуринсона, науг из рода Дурина, что оказал Арде неоплатную услугу, избавив ее от Врага!

Вала молчал, и Тауриэль осмелилась поднять на него взгляд. Тот стоял — высокий и мрачный — и смотрел на неё в ответ, словно предвечная ночь распахнула пред ней свои крылья, словно темные воды времени вышли из берегов. Тауриэль мнилось, что он читает в ее душе так же ясно, как если бы она была книгой, и ни буквы, ни строчки ей не утаить.

— Фэа Кили из народа камня уже прошла сквозь Чертоги Ожидания, — заговорил наконец Намо. — Он был храбр. И дух его чист и светел. Но знаешь ли ты, эльде, о цене своего прошения?

— Знаю! — воскликнула Тауриэль, сжимая бесплотные руки. — Я наизусть знаю легенду о Лютиэн Тинувиэль и Берене Одноруком! Если ты позволишь Кили уйти и вернуться в мир живых, он не должен будет жить среди своего народа. Это невеликая цена, о Намо, ведь наши народы и без того не принимают нас. Мы и без того хотели уйти.

Волнение охватило ее: неужели Валар смилостивятся и отдадут ей Кили? Даруют ему новую жизнь взамен несправедливо отнятой? Им нельзя будет жить ни в Эреборе, ни в любом другом королевстве гномов: и пусть! Она согласна даже на укрытый от всех остров, где прожил свою отвоеванную Лютиэн жизнь Берен — с ней и своими детьми.

Она стояла перед всеми Валар — испуганная, отчаянная, полная горящей надежды и искристой веры, столь трепетно юная для бессмертных эльдар! — и темный взор сурового Намо поневоле смягчался от силы этой небывалой любви.

— Твоя искренность трогает, Тауриэль Дева Леса, — произнес он. — Если бы это зависело только от меня, я вернул бы тебе твоего возлюбленного. Но, раз ты так хорошо знакома с древними легендами, ты должна знать и то, что души Nornalie* не принадлежат мне. Они — создания брата моего Ауле, к нему в чертоги они и возвращаются после конца земного пути.

— О, — воскликнула Тауриэль, смешавшись. Она настолько не делала различий между собой и Кили, что совершенно упустила это из виду. То, что она — дитя Эру, а он — сын Валы-кузнеца, оставалось всегда лишь абстрактным знанием из мифов. Потому и скользнуло мимо внимания слово Мандоса «сквозь», а не «в».

Она перевела взгляд на рыжебородого крепкоплечего Вала, в незапамятные времена создавшего первых гномов.

— Не за себя прошу… — взмолилась эльфийка. — Но Кили… он так мало пожил! Всё, что выпало на его долю — это долг и зов чести. Сперва — вернуть дом своему народу, потом… потом я позвала его в этот поход…

Ауле молчал, пряча тень улыбки в густой бороде. Глаза Тауриэль горделиво вспыхнули:

— Если кто и виноват в его смерти, то я! Это я сманила его в Мордор! Я взвалила на него эту ношу! Только ради меня он… Он был бы жив, не пойди тогда со мной… — потерянно закончила она.

За спинами высоких Вала раздался плач: это плакала Ниэнна, самая сердобольная и самая жалостливая из Валар.

— О Ауле, брат мой! — роняя бриллиантово сверкающие слезы, взмолилась она. — Не разлучай этих двоих! Ты же видишь, всё повторяется. Мы не властны над душами Атани**, теми, кто уходит за грань Сущего. Но разве не звучало в песне Эру, дарованной нам в начале начал, что некоторые из них могут вновь возвращаться и снова проходить свой земной путь? Да, эта девочка не поет, как пела перед нами Тинувиэль. А ее избранник — не Атан. Но я чувствую, я знаю: это снова она. Та самая Любовь, что сильнее смерти, времени — и даже нас!

Рыжебородый Ауле, что до этого глядел на Тауриэль, повернулся к Манве, Верховному Вала, и в глазах его будто светились отсветы горнов то ли вулканов.

— Тебе ли не знать, Владыка, как люблю я своих детей. Nornalie были моей надеждой, моим продолжением песни творения, как понял ее и как услышал ее я. Среди них был Дурин, один из семи королей, самый великий и мудрый из них. Этот мальчик — от крови его и был достоин имени предка от первого дня своего до последнего. И если лесная дева, — пламя древних горнов вновь обратилось на Тауриэль, но не обожгло, а словно бы отогрело, — готова отдать свою вечность ради него, я не буду противиться. Но решение, мой царственный брат, за тобой.

А Тауриэль словно только сейчас осознала, какую вторую часть платы назначили Валар за подобное в прошлый раз. Нет, легенду она и правда помнила дословно, просто до того не думала о цене своей, лишь о Кили. Это ему пришлось бы скрываться от глаз своего племени — и это она учла. Отказ от бессмертия касался только ее, и о нем она вовсе до сей поры не помышляла.

Прочтя в тот же миг ее смятение, Владыка Манве обратил к ней свой лик с высоты своего трона.

— Эльде Тауриэль, готова ли ты расстаться ради этого norno* * *

с тем же, с чем рассталась Лютиэн Тинувиэль, просившая за Берена Однорукого?

— Да! Я готова! — голос Тауриэль сорвался, но потом вновь обрел крепость. — Заберите мое бессмертие, оно ничего не значит для меня. Оно превратится в вечную пытку незабвения без него. А с ним — мне более чем достаточно земной жизни. И после мы вместе уйдем с ним за грань. И — кто знает, — добавила она, — может быть, снова встретимся, в ином времени и месте. И снова узнаем друг друга!

Слова Ниэнны о том, что именно они с Кили могли быть новым воплощением героев древней легенды, глубоко тронули и взволновали ее.

Тишина накрыла Чертоги Мандоса в ожидании решения Верховного Вала. По лицу Ниэнны снова струились тихие слёзы. Первый Кузнец прикрыл свои горнила, вспоминая, должно быть, день, когда пробудились средь гор первые гномы — и как радовалась тогда его душа. Мрачный Намо уже не казался таким мрачным, а больше задумчивым, проницая замысел Эру, вложившего такую любовь в два таких непохожих сердца.

И среди этой тишины раздался вдруг глас Манве, как будто бы отовсюду:

— Да будет так! Отныне век norno, возвратившегося из Чертогов, начнется заново и продлится, сколько ему было бы отмерено, родись он нынче. Твой век сравняется с его — и твой черед настанет одновременно с ним. Ты больше не эльда, Тауриэль. Отныне ты разделишь судьбу Атани и после уйдешь с кругов Арды туда, куда не проникает и наш взор. Век твой будет долог, как у первых людей. И пусть он будет счастливым, — в голове Короля Валар прозвучал намек на тепло.

Ауле улыбался в бороду уже неприкрыто. Ниэнна рыдала слезами облегчения. Варда же, светлая Элберет, добавила к приговору своего мужа:

— Вам нет нужды ни уходить, ни прятаться на острове. Живите, где вам глянется, дети. И да родится ещё одна легенда, вдохновляющая сердца!

Если бы Тауриэль могла сейчас плакать — она бы заплакала тоже. Но глаза ее не были глазами плоти и не ведали слёз. Поэтому она лишь зажмурилась, не перестав на это мгновение видеть всё, что ее окружало. Если бы сердце ее было сердцем, оно бы треснуло от бьющего через край счастья. Но она была только дух, только чистая фэа. Поэтому ноги ее не подкосились, а голос лишь чуточку дрогнул, когда она проговорила:

— Благодарю…

* * *

Ее закрутило, завертело безжалостным вихрем, внезапно легким не хватило воздуха, а в следующий миг она распахнула глаза, судорожно дыша. Над ней склонялось встревоженное лицо Гэндальфа, но, едва их взгляды встретились, как в голубых глазах старого волшебника засветилось понимание — печальное и светлое одновременно.

— Кили! — Тауриэль резко подскочила с земли и оглянулась. Никаких изменений в себе она не чувствовала — но ей и некогда было прислушиваться в их поисках.

Кили лежал на обагренной кровью траве — точно так же, как она и запомнила. Но теперь грудь его вздымалась, на пепельные щеки возвращались краски — точь-в-точь как рассветные лучи красили сейчас верхушки деревьев. Рана на его груди затянулась, не оставив и следа — только распоротая окровавленная рубаха напоминала о недавнем.

Ресницы его затрепетали.

— Не говори ему, Митрандир, — шепнула Тауриэль волшебнику за миг до того, как глаза Кили открылись. — Не сейчас…

И тут Кили очнулся.

* * *

Глазам понадобилась мгновение, чтобы сфокусироваться. Свет раннего утра, пробиравшийся сквозь листья, ослепил его — и Кили инстинктивно попытался отвернуть голову. Затем до слуха дошел тихий голос рядом — единственный голос во всей Эа, имевший значение. Он рванулся сесть, но тонкие сильные руки удержали его за плечи. Волосы цвета осени дождем пролились по сторонам, а прямо напротив сияло ее лицо — бледное, с напряженно сведенными бровями и робкой улыбкой, самое прекрасное на свете.

— Как ты? — голос Тауриэль был полон нежности и непередаваемой любви.

Несколько раз удивленно моргнув, Кили провел рукой по груди, наткнулся на длинную прореху в ткани, но — и только. Последнее, что осталось в его памяти — это подкрадывающееся удушье, круговорот перед глазами и вот так же склоненное над ним, но заплаканное ее лицо. Он был уверен, что умирает — и это было обидно и глупо, после всего, что они преодолели. Теперь же его ребра вздымались свободно и ровно, под ними раздавался исправный стук, а в голове было до звона пусто, но ясно. И она по-прежнему была здесь.

— Вроде бы жив… — не очень уверенно пробормотал он, а потом обратился к зеленым глазам напротив: — Я ведь жив, Тау? Это всё мне не кажется?

— Да, — улыбнулась она ему — и улыбка ее, казалось, затмила утреннюю зарю. — Ты жив, хвала Эру. Теперь всё будет хорошо…

Кили выдохнул длинно и шумно, опуская ресницы, откинулся на траву. Он ничего не помнил о своем недолгом пребывании в Чертогах: смертным не положена подобная память до срока. Что до зажившей, как по волшебству, раны — тут его пронзило внезапным и единственно правильным, на его взгляд, озарением.

— Ты снова спасла меня, Тауриэль, — вновь подскакивая, горячо заговорил он, ловя ее руки и обе, в своей горсти, поднося к губам. — Как тогда, в Эсгароте, после моргульской стрелы. Вылечила своим звездным светом! Кажется, мой долг становится неоплатным — вырасти для этого будет определенно мало!

Последними словами он пытался шутить, но Тауриэль почему-то снова залилась слезами, не гася при этом улыбки. Кили не выспрашивал свою азбаду о подробностях, потому что и без того считал, что всё ясно. Просто она снова исцелила его эльфийской магией, вот и всё. Сердце его щемило от нежности, душа пела от благодарности. Хотелось как можно скорее стать наравне с ней, опорой, защитой — чтобы выразить их хоть отчасти.

* * *

Сквозь слезы Тауриэль смотрела на него такого: живого, теплого, влюбленного, и думала, что непременно расскажет ему обо всём. После. Когда-нибудь. Когда изыщет в себе силы взвалить на него этот груз.

Дыша теплом на ее тонкие пальцы в своих массивных, не отнимая их от лица, Кили проговорил, и взгляд его был глубок и темен, но при этом светел, как огонек в ночи:

— Не плачь, ифахур мен. Я здесь и я никуда не денусь. Ты только не покидай меня.

— Никогда, — прошептала она, и голос ее едва слышался из перехваченного горла.

Притянув ее за руку к себе поближе, Кили уложил Тауриэль подле себя, обнял за плечи, повершувшись к ней вполоборота, зарылся носом в шелковую медь. Она постепенно затихла, перестала всхлипывать, только вздыхала ему в шею — прерывисто и счастливо.

* * *

А вокруг занималось утро. Гондорцы стаскивали трупы убитых орков со всей поляны в кучу, чтобы предать огню. Гэндальф был, казалось, во всех местах одновременно, раздавая советы, помогая раненым и обсуждая дальнейшие планы со здоровыми. Всем было не до них — и это было прекрасно.

_______________________

* гномы, квенья, на синдарине — наугрим.

** люди, квенья. На синдарине — Эдайн. Один человек — Атан.

* * *

гном, квенья.

Примчавшийся им на подмогу отряд возглавлял сам Эктелион — старший сын Наместника Гондора. С ним прибыло три десятка отборных бойцов. И в их сопровождении, с величайшими почестями, как настоящие герои, Кили и Тауриэль явились спустя два дневных перехода в Минас-Тирит.

Эти два дня гному снова пришлось провести в седле позади Тауриэль — гондорские скакуны были не в пример выше маленьких вастакских лошадок, забраться на такую уже было для него проблемой, не говоря уж — удержаться в седле или править. Перед высокими мощными воротами, когда Эктелион остановился, чтобы протрубить в рог — давая сигнал стражникам впустить отряд, Кили поспешно и неловко спешился и под сень ворот вступил уже на своих двоих, придерживая лошадь Тауриэль за стремя. Едва величественная арка белого камня осталась позади, эльфийка спрыгнула с седла тоже и зашагала с ним рядом, ведя коня в поводу. Остальные всадники обступили их, как почетный эскорт, и так, в мягком сиянии заката и в окружении дружины Гондора, они двинулись вверх по возносящейся плавной спиралью дороге.

Белый Город поразил их — ни Кили, ни Тауриэль никогда не видели ничего подобного. Но, как бы ни была прекрасна столица королевства людей, надолго там они задерживаться не собирались: обоим было не очень уютно среди белокаменных стен. Слишком уж город не был похож ни на любимые Тауриэль леса, ни на подгорные чертоги, знакомые Кили.

Множество людей толпились на улицах, праздные зеваки, прослышавшие, что прибыли те, что что-то там сделали важное где-то не пойми где, глазели на них, мальчишки стайками неслись за ними следом. Любопытные лица выглядывали из окон и вывешивались с балконов высоких домов, порой слышались выкрики «Слава Наместнику» и «Да здравствует Гондор», под копыта с лаем бросались собаки — и только благодаря неторопливому шагу и внимательности верховых ни одну из них не задавили.

Устремленный ввысь город давил Кили на макушку. Тауриэль, сколько ни оглядывалась, не увидела ни травинки средь белых плит, не считая цветочных горшков на окнах. Пары взглядов, кинутых друг другу без слов хватило, чтобы понять: это место в Средиземье — не то, где мог бы появиться их дом.

Шагая по идеально сработанной мостовой, Кили крепко держал эльфийку за руку, опасаясь выпустить ее, чтоб не потерять в толчее, и стараясь не думать, как комично они, должно быть, смотрятся со стороны для всех этих Громадин-горожан. Он был очень рад, когда подъем наконец закончился, и поредевший отряд вместе с ними и сыном Наместника остановился перед огромным дворцом.

* * *

Правитель Гондора сидел у пустого трона в высоком, довольно простом кресле. Седовласый, величественный, с загорелым, изрезанным морщинами лицом, он казался вырезанным из дерева вместе со своим сиденьем.

— Вот они, Тургон, — обратился к нему Гэндальф, когда они вчетвером, включая Эктелиона, ступили в тронную залу. — Те, о которых я тебе говорил.

Тауриэль поразилась, услышав имя эльфийского короля, принадлежащее человеку. Наместник совсем не походил на бессмертного. Даже Кирдан, правитель Серебристых гаваней, был всего лишь сед и бородат, но не стар. Впрочем, Кирдана ей довелось видеть лишь однажды и мельком, когда тот приезжал с визитом к ее Владыке, а Наместника, пока они шли по гулким плитам к ступеням у трона, успела разглядеть хорошо. Еще лучше, когда он поднялся им навстречу, сделав несколько шагов вниз по ступеням.

— Говорил? — в голосе его не было старческой немощи, он был низок и полнозвучен. Такой голос Тауриэль легко представляла себе, разносящим над полем битвы приказы. — Ты кормил меня недомолвками, Буревестник, а потом умчался, сманив за собой моего сына, а мне отжалев лишь десяток слов на бегу. Мне пришлось довольствоваться слухами и пересудами, охватившими город, как последнему торговцу из рыбных рядов!

Человеческий Тургон был высок — едва не с Владыку Трандуила, крепок в плечах и прям станом, несмотря на свою седину. Парадная мантия сидела на нем так, будто собиралась вот-вот превратиться в доспех. Нет, он не был похож на тезку Тургона-эльфа, но в нем тоже чуялась древняя кровь: кровь гордого Нуменора. Наверное, волосы его, до того, как укутались в снег, были черны, как Предвечная ночь. Глаза же были не синими и не серыми, как водилось у людей островного народа, а казались карими. Ровно до тех пор, пока он не вперил их в Митрандира в упор, кидая упрек — тогда они вспыхнули жидким золотом, как два Кольца, каждое с темным проемом-зрачком.

— Нужно было спешить, друг мой, — словно и не замечая наместнического негодования, пояснил Гэндальф в своей обычной манере: скрипучей, чуть ворчливой, но добродушной, как всегда оставляя между собой и собеседником легкую завесу недосказанности. — Каждая минута была на счету, мы и так чудом поспели вовремя.

«Не поспели!» — рванулось у Тауриэль, но она удержала слова, сцепив зубы. Маг и правда спешил, как мог, а самое страшное удалось исправить, стереть, как неверный след на песке.

— Что ж, раз больше спешить нужды нет, я желаю услышать всё с самого начала и без утайки! — махнул бархатным рукавом Наместник на накрытый небольшой стол у одной из стен. — Садитесь, ешьте. И говорите, — он воткнул взгляд сперва в Тауриэль, потом — быстро, почти мельком — в Кили. — Вы, не волшебник.

Совсем «не волшебник», конечно, не получилось. Он заполнял пробелы в начале рассказа, где Тауриэль и Кили путались, не зная подробностей, как попало к Бильбо Кольцо. Он задавал тревожные вопросы, когда эльфийка, ведшая основную повесть, смешалась, не зная, как говорить о своем пути через Мордор, смешавшемся для нее с тенями, и речь подхватил Кили — тяжело и мрачно, будто каждое слово опять навлекало на нее сумрак, что он безуспешно пытался отгонять. Когда говорившие дошли до взбесившегося Ородруина, Гэндальф выпытывал каждую мелочь, уточняя, точно ли обрушился Барад-Дур и не было ли ещё чего, что могло оказаться важным.

Но наконец долгий рассказ был окончен, и Тауриэль залпом опрокинула кубок вина, стремясь смягчить пересохшее от многословия горло. Почувствовала, как напиток вступил ей в голову, вызвав секундный смерчик и обрушив его теплой волной в руки и ноги. Это не было дорвинионское — всего лишь какой-то местный, хоть и неплохой на вкус сорт. Просто она теперь была смертной, а значит — подверженной тем же слабостям, как и все — Эдайн ли, наугрим ли. К этому стоило приноровиться — и Тауриэль отставила сосуд, потянувшись к румяному боку раннего яблока.

Наместник долго молчал, крутя в крепких пальцах серебряную вилку, но так и не притронувшись к своему блюду. Спустя почти вечность сказал:

— Только безумец отправил бы с такой ношей молодых и глупых эльфийку и гнома прямиком в лапы к Врагу. И только чудо уберегло нас всех от того, чтобы сейчас грудью встречать восточную Тьму стократно усилившегося Саурона. Скажи, Митрандир, это было чудо или безумие?

— Это была надежда, — чуть заметно улыбаясь в бороду, ответил волшебник. Он был ниже гондорского правителя — даже сидя, выглядел дряхлее и немощнее — сутуловатый, лишенный гордого разворота воинских плеч. Но Тауриэль не обманывалась этой показной дряхлостью, зная, кто взаправду сидит с ними за одним столом. Обманывался ли Тургон — Эру весть. Может, он просто привык говорить с каждым так, словно тот его подданный. Ее Владыка имел схожую привычку.

— Это Кольцо было законной собственностью Гондора! — глухо громыхнул Тургон. — Взятой с боя, оплаченной кровью Элендила! Ты не мог распоряжаться им, как своей шляпой, волшебник, ты должен был вернуть его в наши руки, доверив нам решать его судьбу! А ты сжег его руками своих вассалов, лишив меня права участвовать в этом выборе! Меня и весь мой народ! — радужки под седыми бровями снова сверкнули золотом.

— Отец, — встревоженно вскочил на ноги Эктелион, знавший крутой нрав своего родителя. Но и норов Гэндальфа, наставника своей юности, он знал, потому не очень-то опасался, просто не смог смолчать. Он делил с этими странными путешественниками хлеб и воду все двое суток пути, он успел проникнуться к ним — так не похожим на любые возвышенные образы из преданий, но, тем не менее, совершившим небывалое.

С чьим нравом он не был знаком, так это с гномьим. Дубовый стул проскрежетал по отполированным плитам далеко назад, когда сын Дурина вскочил. И в его глазах, почти таких же по цвету, бился не расплавленный металл, а жаркое пламя подземных кузниц.

— Если кто и платил за эту Вражью игрушку, так это Тауриэль! — воскликнул он, и тяжелые кулаки его сжались от негодования. Все истории, некогда рассказанные ему эльфийкой за время их пути, ожили сейчас перед ним в облике спесивого человеческого владыки, не видящего дальше своего недо-трона. — Она довершила то, что следовало бы сделать вашему королю, сыну того, которого ты помянул, сразу же, как Кольцо попало ему в руки! Сделай он это — и нам не пришлось бы тащиться через пол-Средиземья, уповая на чудо, безумие или безумное чудо! Сделай он это тогда — и Враг вообще бы не возродился в крепости Дол-Гулдура! Тебе бы кланяться ей в пояс, Тургон Гондорский, ведь она избавила твой народ, о котором ты так печешься, от участи оказаться в тени той тучи Тьмы, что собиралась с силами над проклятыми землями! Ты не видел той Тьмы, но я видел. Ты не шел рядом с Тауриэль, когда несла она эту ношу, но я шел. Ты не справился бы с Кольцом, как справилась она! Она — целиком из света, ставшего ей броней, а достало бы света, чтоб не поддаться, в тебе, Наместник? Или добыча, взятая с бою, превратила бы в добычу тебя?

Он оборвал свою речь, задыхаясь, и поймал распахнутый испуганный изумрудный взгляд. Успокаивающе прикрыл веки, давая понять, что не будет кидаться на гондорского правителя с тумаками. Глянул на Гэндальфа — тот старательно искал по всем карманам своей хламиды трубку, не поднимая лукавых глаз.

— Я не прошу прощения за резкость, — добавил гном уже не так пылко. — Но Кольцо нужно было упокоить с миром. Оно уничтожено — и это благо. Для всех.

Тургон сверлил своим расплавленным золотом гнома, пока тот говорил, а после, когда умолк, презрительно отвернулся.

— Тебе ничего не будет за твою дерзость, хадход*, лишь потому что я помню об услуге, что ты и твоя спутница оказали Гондору. А вот ты обронил где-то на Горгороте свои манеры и забыл о почтении к хозяину в его доме, раз уж с роду не знал, как следует говорить с правителями.

— Ты не мой король, — глухо возразил Кили и едва удержался, чтоб не брякнуть, что тот — вообще не король. — Моему же Королю-под-Горой и родичу я всегда говорил в лицо всё, что считал нужным сказать. И буду говорить снова, коли возникнет нужда.

Тургон не удостоил его ответа, вместо того сделав знак рукой уходить — всем, включая сына. Тауриэль поспешила это сделать, схватив за руку Кили, Гэндальф, найдя наконец трубку, неторопливо двинулся вслед за ними. Последним, явственно потрясенный, уходил Экиелион, будущий Наместник Гондора.

Когда Тауриэль оглянулась в дверях, глаза Тургона, слепо глядящие в стену, больше не походили на два Вражьих Кольца, а были темны и усталы, обычные карие человеческие глаза.

* * *

Стоя у зубца стены на верхнем ярусе, глядя на раскинувшийся внизу вечерний Белый Город, эльфийка прервала молчание:

— Я ведь не справилась, Кили. Оно оказалось сильнее меня…

— Ты не справилась телом, азбаду мен, — мягко возразил Кили, обнимая ее со спины, зарываясь носом в волосы у лопаток. — Всего лишь истратила силы плоти, которые не бесконечны. И тогда на замену пришли мои, как и пророчила Мать. Но дух твой оно не сломило, Тау.

— Пыталось… — прикусила губу эльфийка. — Показывало мне, как ты погибаешь, объятый Тьмой. Шептало мне, что стоит его присвоить — и это не сбудется.

— Но не смогло, — сжав крепче руки вокруг ее стана, ответил Кили. — Твой свет победил, как я и сказал этому человечьему тхану**. И ничему из тех ужасов, какими оно пытало тебя, теперь вовек не сбыться.

«Знал бы ты, как и где оно догнало нас и сбылось», — горько подумала Тауриэль. Но Кили был здесь, обнимал ее спину, жаркий, как гномья плавильня. Она положила руку поверх его, сцепленных у нее на поясе.

— Теперь Тургон изгонит нас?

— А если и так? — беспечно тряхнул волосами Кили. — Тебе же, вроде, не глянулся Минас-Тирит? Если ты передумала и хочешь остаться, я могу пойти принести ему извинения.

— Извинения?! — поразилась эльфийка. — Я думала, это идет вразрез с кодексом чести наугрим!

— В пропасть кодексы, — легко засмеялся гном. — Я готов для тебя и на большее!

До них донеслась неспешная поступь Гэндальфа, перемежающаяся с перестуком посоха. Они расцепились и обернулись разом.

— Вот вы где! Наместник велел выделить вам лошадей, — собрав в уголках глаз морщинки, встретил их старый волшебник. — И передал, что вы вольны остаться в пределах Гондора или уехать, когда пожелаете.

— Тогда, наверное, сейчас, — переглянулась эльфийка с гномом. Ночь им была не помеха.

* * *

Взяв на конюшне гнедого горячего жеребца и мохноногого пони, что были им предназначены, путешественники распрощались с Гэндальфом и двинулись в обратный путь. На Север.

____________________

* гном, синдарин, более пренебрежительное, чем науг.

** военачальник, военный лидер, не король, кхуздул.

Рассвет застал их в пути. Сделав привал для еды и отдыха, после полудня они снова пустились в путь. Летнее солнце целовало их лица, делая Кили ещё смуглее, а у Тауриэль множа веснушки на тонком изящном носу. Кони ступали то по мягкой пыли, устилавшей дорогу, то по пышным травам лугов, когда путники решали с нее свернуть.

— Смотри, — указывала Тауриэль на чудесные перелески в обрамлении зеленеющих долин с разбросанными там и сям аккуратными селениями. — Как тебе эти места? Мне кажется, я не видала ничего милее. Здесь вдоволь деревьев для меня и совсем недалеко отроги Эред Нимрайс для тебя. Мы могли бы поставить домик где-нибудь на отшибе какого-то селения — да хоть вон того, на холме! — взлетала тонкая рука, указывая на зеленый пригорок в виду небольшой деревеньки, — чтобы ничто не нарушало нашего уединения и, в то же время, быть поближе к людям…

Кили вскидывал ладонь, чтобы всмотреться в указанный ею вид. Деревенька выглядела ухоженной и тихой, склон над ней начинался плавно и заканчивался под сенью прозрачной молодой рощицы, дальше переходящей в более серьезный лес. За селеньем, на юге, откуда они держали путь, таинственно синели в дымке Белые горы, блестя по верхам вечноснежными шапками. Впереди, почти сливаясь с линией окоема, посверкивала дельта Онтавы, дробившейся на рукава-протоки, прежде чем ввергнуть свои воды в великий Андуин.

Здесь, в этих местах и правда легко было представить маленький домик — низ из камня, верх — из тесаных бревен, дерн на крыше, скрывающий черепицу, крепкая дверь, каждую доску для которой вытесал бы он сам. Дверь не столько от недругов и нежданных вторжений, а всё больше от осенних ветров, приходящих с гор. Кили представил всё это — окошки, глядящие частью на лес, а частью на деревню и горы, широченную кровать из дуба под одним из таких окон. Представил, как каждое утро просыпается рядом со своей азбаду в этой кровати. И как не засыпает, держа ее в объятиях ночь напролет.

— Это же всё ещё земли Гондора, — поспешно сказал он, чтоб сказать хоть что-то, пока сладостные видения окончательно не застили белый свет и не спалили ему дочерна уши.

— И что с того? Разве Тургон не дал нам добро находиться на его землях, сколько мы пожелаем? Так что запомним это местечко! — смеялась Тауриэль, и жаворонки затихали, посрамленные. — Никто не заставляет нас определяться прямо сейчас, но оно точно будет не на последнем месте при выборе!

* * *

Они ехали вдоль селений и лугов Анориэна, отдыхали, когда вздумается, много смеялись и никуда не спешили. Пони Кили шагал мерно и неторопливо, а быстроногий гондорский жеребец, который достался Тауриэль, резвясь, нарезал круги по полям вокруг степенного собрата.

С одной стороны, Кили было приятно смотреть, как она дурачится, понукая коня, слушать ее смех, наблюдать за сполохами червонного золота в ее волосах. А с другой — он бы и сам поскакал сейчас так же, потягался с ней, кто быстрее, но… пони для такой джигитовки явно не годился. Да и годись он — как это выглядело бы смешно и нелепо: низкорослый мохнатый конёк, соревнующийся со скаковой лошадью!

Он не торопил эльфийку, но очень обрадовался, когда оказалось, что до Фангорна осталось всего пару дней пути.

* * *

Фангорн встретил их сдержанным шумом в вершинах древесных исполинов. Тауриэль упоенно наполнила легкие лесным воздухом. Оглянулась на Кили. Тот таращился на втыкающие в небо макушки деревья с совершенно детским изумлением — как, должно быть, смотрел в свое время на огненную луну. И она его понимала.

Фангорн одновременно походил и не походил на ее родное Лихолесье. Он не был светлее — кроны его так же смыкались на недосягаемой высоте сплошным куполом. Но казался здоровее и чище — если Великая Пуща только начинала восстанавливаться после многолетнего засилья Тьмы, то Фангорна она не касалась, и это чувствовалось сразу.

И хоть в лице гнома восторг соседствовал с настороженностью, улыбка всё равно расцветила его, когда он, с трудом оторвавшись от созерцания величественного древесного царства, спросил:

— Ты счастлива, что мы здесь?

— Я так давно не была в лесу… — Тауриэль вновь вдохнула пряный густой воздух полной грудью. — И вот я стою посреди древней пущи — с тобой. Да, я счастлива!

Теперь Кили не мог отвести глаз от нее — так сияли мягким зеленым светом ее глаза, так нежно, будто гладили, пробегали по ее щекам тени листьев.

— Тогда пойдём, — проговорил он, слезая с пони и подавая ей руку, чтобы помочь спуститься. — Жду не дождусь, когда выпью за твое здоровье!

— Ты не обязан этого делать, Кили, — в последний раз утешила свою совесть эльфийка, принимая его ладонь, но спархивая с седла, не опираясь на нее.

— Ага, — озорно кивнул челкой Дуринсон. — Но уж очень не терпится утереть нос Двалину. Он всегда говорил, что ученику положено превзойти своего учителя. Так что всё ради этого, ты не думай!

Она рассмеялась и шагнула под древесную сень, не выпуская его руки.

* * *

Тауриэль полагала, что ей долго придется искать кого-то из энтов, но чужаки оставались незамеченными лишь мало: энты их нашли сами. Сам Древень, главный Пастырь, скрипя, вышел им навстречу.

Кили задрал голову на этот скрип — да так ее и не опустил. А в открытый рот вполне бы могла залететь ворона, приди ей такая прихоть. Видал он каменных великанов — те были еще и побольше, но разума в них обреталось не более, чем в той породе, от которой они родились, а желания продолжать с ними знакомство они и вовсе не вызывали. В болотных глазах Древня же, светившихся с высоты, читалась мудрость и память многих столетий, если не Эпох. И под взглядом их голова Кили, когда всё-таки смогла двинуться вниз, не остановилась, где дОлжно, а опустилась ниже, увлекая за собой плечи, намечая почти нечаянный поклон. Лохматая каштановая шевелюра стегнула его по груди.

— Хрууум-хууум, кто это у нас тут? Маленькая нандор*? И… гном?! Учтивый гном?! — в голосе Древня послышался удивленный рокот с ноткой недовольства.

Расслышав его, Кили выпрямился и блеснул глазами вверх, под волосы-крону гиганта:

— Мы не желаем причинить тебе вред, господин энт. Мы просто хотели… я просто хотел попросить у тебя кое-что.

— Хоооо-хрррхооо, вы бы и не смогли, даже захоти вы того! — загудел Древесный Пастух сдержанным смехом, пригнувшим мелкие листья-веточки. — Что стоит один гном — даже с секирой! — против старого Древня! Но добрые намерения — это хорошо. Теперь старому Древню любопытно, зачем же крошка-нандор привела сюда гнома и что же он хочет попросить?

Дуринсон быстро переглянулся с Тауриэль. Она казалась немного напряженной, но спокойной, и в ответ расслабился и Кили. Тауриэль помнила, что Лесные Пастухи живут очень замкнуто, привечая разве что эльфов. Все прочие народы вызывали у них подозрение, особенно же настороженно они относились к гномам за их вечные топоры. Она ожидала, что будет сложнее договориться, но пока всё шло как нельзя лучше: Древень очень легко и почти мгновенно для энта согласился их выслушать. Эльфийка ободряюще кивнула своему спутнику, и он, сверкнув своей ослепительной улыбкой, снова задрал голову вверх:

— Нам нужно немного волшебной воды из энтских источников, господин Фангорн. Не для себя прошу, а для неё…

Тут эльфийка подумала было вмешаться и дополнить фразу Кили некоторыми объяснениями, но пока она собирала слова, Древень опять загудел-захохотал:

— Уууух-хуууух! Для неё? Зачем бы ей ещё вырастать, она, вроде, не из самых маленьких для своего народа. Конечно, нолдор — те повыше будут, ну так она же и не нолдэ…

Обычно находясь в одиночестве, Древень привык разговаривать сам с собой, и сейчас тоже по привычке больше обращался к себе, чем к Кили.

Тауриэль выступила вперед, встав ближе к Древню. Тряхнула волосами, пытаясь обрисовать их странное решение попонятнее и покороче:

— Мой избранник имел в виду не это, Пастырь. Это он хочет испить твоей воды, чтобы стать выше. Он просит воды не для меня, но ради меня.

— Листочки-веточки, что-о-о? — громыхнул с высоты Древень. — Один из горного народа оказался недоволен своим ростом? И, как ты сказала, «избранник»?.. «ради тебя»?… — Древень застыл, глухо шелестя, явно стараясь уложить для себя эти новости.

* * *

Подождав минуту, другую, пяток, попереминавшись с ноги на ногу, почесав маковку и трижды подумав, не набить ли трубку, нетерпеливый Кили, не переставая коситься на ставшего вдруг похожим на обычное неподвижное дерево энта, спросил у Тауриэль, спокойно присевшей на мох, будто так и надо:

— Он что, разговаривать разучился? Не думаешь, что с ним что-то не так?

Гном ожидал всякого: что их не пустят в Фангорн (из-за него, конечно); что пустить пустят, но и слушать не станут; что его просьба разозлит энтов и, возможно, придется спасаться бегством несолоно хлебавши. Подобного недоразумения — что Древень одеревенеет и буквально пустит корни тут на поляне, он не ждал.

— Всё в порядке, — откликнулась Тауриэль, срывая травинку и прикусывая зубами ее кончик. — Энты никогда не отличались торопливостью, а мы его попросту огорошили. Дай ему время.

— И долго он так вот может?.. — многозначительно оборвал он вопрос.

— Денек-другой точно, — рассмеялась Тауриэль, усаживаясь поудобнее и шурша припасами в сумке: ей теперь куда чаще хотелось есть, чем раньше.

Кили вздохнул, покивал — понял, мол, не дурак — уселся с ней рядом и полез-таки за трубкой. Гондорский табак отличался от сорта из Длиннохвостья, запасом которого он разжился в Шире в прошлом году. И не в лучшую сторону. Но прежний у него вышел ещё в пустыне Прирунья, а этот был лучше, чем ничего. Вскоре гном попривык к торчащей посреди прогалины статуе энта в натуральную величину, перестал на него то и дело поглядывать, а над поляной пополз, щекоча ноздри, сизоватый трубочный дым.

______________________

* лесные эльфы, дословно «Повернувшие вспять», квенья.

К чести его, Древень ожил ещё до полуночи. Кили уже успел покурить, расседлать лошадей, перекусить вяленым гондорским мясом, подремать по очереди с Тауриэль (спать одновременно, несмотря на все ее уверения, что здесь им ничего не грозит, он отказался), опять покурить. Предложить эльфийке сыграть в названия растений, с треском продуть. Окончательно заскучать.

— Хххруууу, — выдохнул наконец энт, и от его вздоха листва на молоденьких березках, окаймлявших поляну, затрепетала. — Вот уж удивили вы старого Древня!.. Мне ещё предстоит хорошенько подумать и обсудить с братьями, но одно ясно уже теперь: это достойно, чтобы быть занесенным в песни энтов. Что ж, раз так, то пойдемте, воды мне не жалко.

И Древень со скрипом согнулся, подставив им широкие руки-ветви.

«Подумать?! — одними губами возопил Кили в сторону вскочившей на ноги Тауриэль. — А чем он всё это время занимался?!»

Эльфийка послала ему задавленную улыбку и, не колеблясь, двинулась к энту. Кили тоже решил разобраться со всеми странностями Древесных Пастухов когда-нибудь потом и потопал следом. Главное сейчас было то, что Древень согласился! Это теснило его грудь волнением, крепко замешанным на радостном предвкушении.

Ловко, как белка, Тауриэль вскарабкалась Древню до плеча и обернулась посмотреть, не нужна ли помощь Кили: всё же гномам нечасто доводилось лазать по деревьям. Но он, не по-гномьи ловкий и подвижный, прекрасно справился и сам. Ему уже случалось лихо крутиться на сосновых ветках, спасаясь от орочьих клинков и зубов варгов, так что опыт верхолазания у него имелся — хоть деревья Кили, как любой приличный подданный Подгорного короля, по-прежнему недолюбливал. Он взобрался лишь чуть позже нее.

— Лошадок ваших тут оставьте, — прогудел энт. О них тут позаботятся.

А потом живое дерево сделало шаг, мир качнулся, и их путешествие по древнему лесу началось.

* * *

Энт шагал — и под ними мягко содрогалась земля, мимо плыли и убегали назад стволы и кроны — почти как при полете на орлиной спине, лишь чуть-чуть медленнее и не так плавно (и высоко). Кили быстро привык к размеренному покачиванию, разобрался, что вниз лучше не смотреть, и теперь сидел на широком плече энта, держась за ветвистые выросты и глядя то по сторонам, то на Тауриэль — какая она спокойная, умиротворённая, неописуемо прекрасная под сенью древнего леса. Лес же вокруг исподволь становился всё древнее и древнее, стволы выше, листва гуще, воздух — можно было, кажется, нарубать секирой на чурбачки и держать в руках.

— Уважьте старого Древня, расскажите, откуда вы и как вам такое пришло в ваши чудны́е головы, — рокотал энт на ходу. — Мне надо знать, о чем складывать новый куплет песни.

И Тауриэль, не тая ничего, рассказывала, а Кили подхватывал, плетя и сплетая их историю. Совсем иначе, чем сухой и осторожный отчет перед Наместником Гондора — легко, с перекличками, отступлениями, забеганиями вперед, цветистыми эльфийскими сравнениями и гномьими шутками-прибаутками. Энт слушал, скрипел и раскатисто рокотал порой.

* * *

До «дома» Древня оказалось обманчиво недолго — когда они прибыли, солнце ещё не добралось до зенита. Однако, если бы это расстояние им довелось идти пешком, они не управились бы и до следующего утра — каждый шаг энта равнялся доброму десятку шагов Тауриэль. Энт прошел с ними в самое сердце леса и остановился на прекрасной изумрудной поляне, над которой ветви смыкались шатром, из-за чего свет вниз проникал рассеянный и как будто волшебный. Тишину нарушал только ленивый зеленый шелест и прозрачные птичьи трели. Да ещё в небольшом скальном гроте журчала вода.

— Воооот оно, мое обиталище, — проскрипел Древень, спуская их на землю.

Спрыгнув с разлапистой древесной ладони вслед за Тауриэль, Кили снова слегка поклонился Древню — и теперь уже полностью осознанно и благодарно:

— Спасибо тебе, лесной отец, за твою помощь.

— Да что там за помощь — пара глотков воды! — отмахнулся энт, обдав их сорвавшимися листьями и ошметками сухой коры. — Тебе… — он прищурил мудрые глаза, оглядывая Кили, — достанет трех дней, чтобы сравняться со своей нандор. Больше не пей, а то уже ей придется смотреть на тебя снизу вверх. Пока ты пьешь энтскую воду, ты не захочешь есть. А вот твоей спутнице понадобится вода и еда — она же не собирается расти, верно? Там, недалеко, — вновь махнул рукой-ветвью Древень, — есть водопад и озеро, вода в них обычная, ключевая. Можешь пить оттуда. Что до еды… Вы же не едите землю, я ничего не путаю?

— Благодарю, Фангорн, — поклонилась и Тауриэль с улыбкой. — У нас есть припасы. Уж на три-то дня мне одной их хватит! Ты и так очень много сделал для нас!

Древень медленно кивнул, переступил корявыми ножищами, поворачиваясь, и напутствовал на прощанье:

— Ну… отдыхайте тогда. Я спешу собрать Энтомолвище, чтобы пересказать вашу повесть, а после собратья мои начнут складывать песнь. За вами вернусь на третьей заре.

* * *

Когда неторопливая поступь энта стихла среди деревьев (гном готов был клясться секирой Дурина, что те склонялись и даже слегка расступались на его пути), гном округлил глаза на Тауриэль:

— Он сказал «спешу»? Я не ослышался?

— Поверь мне, он очень спешил, — серьезно кивнула эльфийка, но не сдержалась и прыснула.

— Если все прочие энты на этом их тинге так же прикинутся колодами, успеет ли он обернуться за три дня? — недоверчиво почесал щетину Кили.

— Думаю, сейчас он только объявит всем о совете, — ответила эльфийка. — А соберет его после того, как проводит нас, чтобы точно уж никуда не опоздать.

— А мы пока тут, — обвел рукой лесное пристанище гном. — В гостях у Древня.

— Не худшее место для привала, — весело тряхнула Тауриэль рыжей гривой. И тут же зазвенела едва сдерживаемым любопытством: — Ну что, снимешь пробу сейчас или хочешь сперва осмотреться?

Место и правда было красивым — даже он, выросший среди горных вершин, способен был это оценить. Деревья походили на колонны в тронном зале Эребора, но живые, а мягкий мох, устилавший землю — на тот, что рос по склонам родных Синих гор, только не в пример гуще. В другое время Кили бы с радостью побродил по нему средь этих колонн рука об руку с ней. Но сегодня он явился сюда не за этим.

— Сейчас, — решительно мотнул он темной челкой. В горле почему-то стало очень сухо — как нельзя кстати.

* * *

В глубине грота выступившая из земли порода образовывала большую чашу. Многие столетия падающие сверху капли долбили каменную поверхность, пока не появилось углубление, где скапливалась живительная вода. Оставалось лишь подойти, зачерпнуть горстью и сделать первый глоток, знаменующий, что к старому возврата уже не будет. Что он собирается изменить самую свою природу и стать кем-то другим…

Кили опустился на колени перед чашей, медленно и торжественно погрузил в воду руки, сложенные горстью. Вода была прозрачной до того, что, казалось, светилась, а дубленые пальцы сразу заныли от холода, будто стекала она не иначе как с ледников. Не раздумывая больше ни секунды, он макнулся в горсти лицом и сделал первый глоток.

— Говорят, она сладкая, — дрогнувшим голосом произнесла Тауриэль, глядя в потолок грота, чтобы его не смущать. Они оба выйдут из своего приключения не теми, кем уходили. Она — став смертной, подобно гномам, он — вырастя подобно эльфу. Она всё ещё не сказала ему о том, чем пожертвовала. Не хотела, чтобы он чувствовал себя обязанным или виноватым. Собиралась с духом, но пока не могла.

— Я не понял, — поднял каплющее лицо от пригоршни Кили. Его подмывало тут же позвать Тау мериться спинами, чтобы выяснить, вырос ли он уже и насколько, но он подавил этот ребяческий порыв. — Видимо, мало выпил, — и он снова припал к воде.

Тауриэль же, тоже словно боясь подходить сейчас к нему ближе, пролепетала:

— Я… схожу поищу то озеро. Ты пока отдохни…

И лесной ланью прянула в гущу деревьев.

Слегка обескураженный, Кили остался один. Он присел на мшистый пол, рассеянно наблюдая за каплями, мерно и звонко срывающимися откуда-то сверху в чашу. Почему она так стремительно убежала? Почему будто внезапно испугалась находиться с ним рядом? Если он хотел отыскать там ответы на эти вопросы, то не нашел их.

Он потрогал своё лицо, оглядел руки, грудь, подогнутые колени — и не обнаружил никаких изменений. То ли не смог их заметить, раз сравнивать не с чем, то ли энтская водица была столь же нетороплива, как и они сами.

Тауриэль не было долго. По ощущениям — около часа. Озеро не должно было оказаться далеко, если верить Древню. Хотя, помня его гигантские шаги… Может, она ещё не дошла? А может, как раз сейчас возвращается обратно? А вдруг что-то случилось?

От долгого сидения ноги затекли и отозвались колотьем, когда он спешно вскочил и решительно зашагал в ту же сторону, куда исчезла Тауриэль. У края поляны на мгновение остановился, склонил голову набок, застигнутый мыслью: вдруг она спряталась, потому что не хочет его видеть? Пока его перемены не завершатся — или просто он успел нечаянно ее чем-то обидеть. Норовисто тряхнул челкой: он просто убедится, что с ней всё в порядке, а там уж будет как будет. И двинулся через кусты.

Вскоре из-за деревьев послышался приглушенный плеск водопада. Он становился всё отчетливее, громче — и вот перед Кили открылось неглубокое ущелье, дно которого занимало чистейшее озеро. С уступа в него низвергалась речушка, и прозрачные брызги, разлетаясь от вспененной воды, искрили на солнце всеми цветами радуги.

Под этими струями, сложив на груди руки, точно в молитве, и склонив голову, стояла Тауриэль. Полностью обнаженная, без всяких полос ткани и белья, как она купалась при нем раньше. Вода доходила ей до пояса, но была так прозрачна, что можно было разглядеть каждый пальчик на длинных стройных ногах.

Восхищенный, ошеломленный, Кили застыл каменным троллем, которого настиг день, разрываясь между двумя стремлениями: поскорее юркнуть обратно в заросли, сделав вид, что его тут и не было, или подойти ближе, обозначив свое присутствие, оказаться с ней рядом, тронуть за сияющее, подобно мрамору, идеальное в своей гладкости плечо… Так ничего и не решил, когда почувствовал, что ноги сами делают шаг вперед. И ещё один, и ещё.

* * *

Тауриэль вскинула голову, наконец расслышав его шаги — наверное, шум воды заглушал звуки. Брызги полетели с кончиков медных волос, доходящих до талии. Глаза распахнулись малахитовыми озерами. Кажется, ему удалось-таки застать ее врасплох — впервые. Кили остановился в шаге от края котловины и тоже едва не впервые, обычно не лезущий за словом в карман, не мог сообразить, что сказать. Поэтому дождался, когда сказала она.

— Ты пришел, — как когда-то в самом начале, на берегу Быстротечной, в утро, начавшее их поход. Как будто они расстались недели назад, а не час с небольшим. Ему показалось, что в ее прекрасных глазах видны следы слёз. Хотя, может быть, они покраснели от попавшей воды.

Всё ещё поразительно косноязычный, Кили только кивнул, не в силах отвести от нее глаза, как от редчайшей драгоценности. И только подумал, что надо бы таки иметь совесть и убраться отсюда, оставив ее одну, как Тауриэль, осветившись улыбкой, поманила его пальцем:

— Иди сюда, — весело прозвенела она, зовя присоединиться к ней в этой купели. Стоя перед ним, как есть, не стесняясь и не прячась.

Кили послушался моментально, словно того и ждал. Одежда слетела с него, как осенние листья с дуба — и через мгновение он уже плюхнулся в воду, окатив эльфийку брызгами до самой макушки. Она засмеялась, пытаясь закрыться руками от этого внезапного дождя, потом резко замолкла, и в глазах ее было странное.

— Тут красиво, правда? — сглотнула Тауриэль, стараясь глядеть на него исключительно выше пояса. — Так… тихо… будто никто из Детей Эру ещё не явился на свет…

— Точно, — степенно подтвердил Кили, радуясь, что вода такая холодная, раз уж она такая прозрачная. — Как будто ни одну секиру ещё не сковали.

И, повинуясь порыву, исполнил то, о чем мечтал ещё на берегу: протянул руки и положил их с двух сторон на гибкий стан. Впервые — без тканевого покрова, не дурачась, как некогда в море, а иначе.

Она вывернулась, вновь смеясь — ловкая, скользкая. В два прыжка взлетела на высокий берег, схватила свою одежду, сложенную на траве.

— Домывайся! Жду тебя в доме Древня!

И умчалась. Снова.

Успевший уже невольно размечтаться, Кили лишь покачал мокрой головой, глядя ей вслед. Взбалмошная эльфийка — почти такое же диво, как некорыстолюбивый гном. Что и сказать, они определенно нашли друг друга. Впрочем, всё к лучшему: будет ему время как раз остынуть, а то навыдумывал себе Махал знает что. С фырканьем гном окунулся в воду и, покрякивая от холода, принялся оттирать себя от пота и дорожной грязи.

* * *

Когда он вернулся — в одних штанах, босой, неся рубаху и сапоги под мышкой, Тауриэль уже навела в гроте уют. Лежанка из мягких душистых трав манила прилечь, поверх нее лежали свернутые плащи — вместо подушек. Светлячки, налившиеся мягким сиянием в подступающих сумерках, собрались под сводом пещеры, как какой-то магический светильник. Сама она сидела в одной тоненькой тунике на краю постели, подобрав длинные ноги и заплетая свободную косу. Волосы, ещё влажные после озера, огненным водопадом струились между ее пальцев.

Это не было похоже ни на один их походный ночлег за все долгие месяцы путешествия. Больше всего картина, представшая перед Кили, походила на тайком вымечтанную в Анориэне, немалую часть которой занимала дубовая кровать. Здесь кровать была травяная, но в остальном сходство оказалось настолько велико, что ушам сразу стало жарко, а в штанах — тесно. Неловко плюхнувшись на шуршащую пахучую перину, гном судорожно придумывал, что бы такое сказать, чтоб не о творящемся внутри и перед глазами.

— А тут не в пример душевнее, чем в этом их Белом Городе, правда? — вымучил он наконец с приклеенной улыбкой.

Но Тауриэль не разделила ее, не ответила своей шуткой и вообще ничего не сказала. Она подалась к нему — прямая, натянутая, как первая струна на его скрипке: тронь — зазвенит. В глазах полыхало то самое странное, что было на озере, только стократ сильнее.

Кили вдохнул поглубже, проглотил то, что собирался сказать следующим — такое же натужное, не смешное — и потянулся к ее лицу, одной рукой увязнув в медной густоте. Тауриэль закрыла глаза, обвила его шею руками и ответила так горячо и пылко, что в груди у него будто взорвался Ородруин, а мысли затопило тяжелой текучей лавой.

*

Будучи совсем юнцом, младший Дуринсон не раз представлял, как это будет — когда на него благосклонно посмотрит какая-нибудь икхзад* и позовет с собой. Каким он перед ней будет красноречивым и уверенным, как ответит ей со всей страстью гномьей души, как потом будет очень-очень ее любить, пока сердце и кровь его не остынут в камень. Что это и вовсе-то случается нечасто — слишком мало гномок рождает горный народ, он не думал, что не повезет конкретно ему — не думал тем более. Он отважен и смел, горяч и верен, умеет развеселить музыкой или позабавить историей, даром что бородой не вышел, прочее-то всё при нем! Но юным гномкам из Синих гор, вместе с которыми Кили рос, он казался странным, непохожим на тех, кто в их понимании мог считаться благонадежным кхазад. И тогда он стал мечтать о великих подвигах, славных битвах и богатой добыче — они манили и сами по себе, и вдобавок такого великого воина, каким он наверняка станет, уж точно не обойдут вниманием девушки. Потом был поход с дядей Торином. А потом он встретил Тауриэль — и привычный мир встал с ног на голову, или вернее — наоборот, наконец-то занял единственно верное положение, о котором он раньше и не подозревал. И с ней его юношеское нетерпение растворилось, оставив взамен желание сделать всё как можно более правильно. Он хотел назвать ее своей женой по всем законам, гномьим и эльфийским, чтоб никто во всей Арде не усомнился. Он хотел, чтобы ни его, ни ее родня никогда не глянули на нее косо. Потому и откладывал вариант сбежать с ней куда глаза глядят на крайний из крайних случай, не теряя надежды убедить Торина. Потому очертя голову и рванул в этот поход за легендой.

*

А сейчас тонкие пальцы Тауриэль гуляли по его широкой груди, путаясь в волосах, гладили плечи, обтекая линии мускулов, драгоценными камнями сияли глаза из-под полуприкрытых век — и заветы предков трещали, как гнилые подпорки в штольне, и предатели-руки его скользили вдоль гибкого тела, спускаясь всё ниже, и сминали, комкали край туники, опьяняясь нежным теплом…

*

Лишний миг Тауриэль задержала ладонь там, где так недавно зияла смертельная рана, теперь не оставившая и следа. Накрыла сверху, как чашей, поймала в нее сильный и частый стук. А потом ее легкие руки полетели дальше, и движения их становились смелее, а объятия крепче. Вот пальцы ее зацепились за пояс его штанов.

И вот тут пелена, окутавшая юного гнома — не рассеялась, нет, просто сползла к краям зрения и разума, пропустив на поверхность одну-единственную мысль. Почти невозможную, кощунственную, но неотвязную. Он хотел для нее не так.

Тауриэль, призывно глядя ему в глаза тем взглядом, какого он никогда ещё у нее не видел, но какой рисовал себе многажды в юношеских мечтах, одолевала тугие застежки, но они, сработанные под каменные пальцы гномов, поддавались плохо.

— Подожди… — хрипло вытолкнул он через силу. Драться с Болгом и то было легче, чем заставить себя сказать одно короткое слово.

Тауриэль отпрянула. Глаза превратились в стрелы, и эти стрелы — обе, навылет, пропороли Кили больнее любой из ран, что случалось ему получать.

— Чего ждать? — голос ее прозвучал резче, чем ей того бы хотелось: как камень, сброшенный со скалы в воду.

Понимая уже, что, желая как лучше, испортил сейчас что-то важное, сокровенное для нее, он не отпустил рук, продолжая удерживать ее в объятиях, и она откинулась, насколько позволяло их неразрывное кольцо.

— Сперва я должен принести тебе обеты, — пробормотал Кили, пытаясь исправить то, что нечаянно надломил.

— Так принеси их! — гордо вспыхнула эльфийка.

— Перед священным огнем кузни, возложив руку на молот Махала**, — продолжил он, почти моля. — А перед тем получить благословение твоего отца или покровителя. Мы же за тем и прошли половину Средиземья, чтоб это свершилось. Прошли — и почти что уже вернулись назад!

— В том и суть, — вновь прильнула к нему эльфийка, и во взгляде ее больше не было стрел. — Мы прошли половину Средиземья, сотню раз побывали на волосок от смерти, — прошептала она ему в губы, мысленно добавив: «Знал бы ты, насколько тонок порой был тот волосок!» — И я не хочу больше ждать. Скоро ты изменишься навсегда. Я желаю запомнить тебя таким, как ты был. Таким, как ты есть, Кили! Хочу, чтобы ты знал: ты нужен мне любым. Чтобы не думал, что я ждала, пока ты… пока ты станешь достойным меня. Ты — более чем достоин. И я — твоя. Отныне и навсегда. Elen síla lúmenn' omentielvo, — добавила она на эльфийском медленно и торжественно.

И Кили понял, что и тысяча заветов не способна удержать его более. Душа его пела — кажется, на эльфийском, щемяще, пронзительно и непонятно — когда он прижал Тауриэль к себе и все преграды рухнули, посрамленные.

— Тауриэль… Амраллин мэ…

Кили проснулся, когда просочившееся сквозь высокие кроны утро затекло в грот и располосовало мшисто-каменный пол светлыми клиньями. Первым, на удивление. Тауриэль ещё спала, дыша легко и неслышно, головой — на его руке. Она выглядела, как кусочек этого чистого утра, отколовшийся от прочих и прикорнувший рядом.

В гномьей нечесаной голове кружились картинки — все как одна из пряной светлячковой ночи, а мыслей не было ни одной. Разве что, кроме той, что это всё — на самом деле, и как же это чудесно.

Потом захотелось пить, Кили вспомнил о чаше с волшебной водой, что всё так же вбирала капли неподалеку, а следом — о том, что чудо, при всей неторопливости энтского бытия, должно было уже начать свершаться. Насколько смог, чтоб не сдвигать руку, служащую Тауриэль подушкой, Кили приподнялся и оглядел себя, провел свободной рукой по груди и животу, пошевелил пальцами.

Внешне ничего не изменилось. Да и трудно было соизмерять рост лежа. Но ему показалось, что Тауриэль как будто меньше, чем обычно, свернувшаяся в клубок у его плеча. Этого не могло быть, а значит… значит, больше стал он сам.

Как мог аккуратно, Кили повернулся к ней, в который раз залюбовался безмятежным лицом. Не утерпел и притронулся к лежащему на виске завитку, смоченному жаром ночи да так и застывшему. Вроде бы едва-едва, но тонкие веки тут же затрепетали, а мигом спустя поднялись.

— Мм-м? — сонно протянула Тауриэль, томно потягиваясь.

Сердце снова пустилось вскачь от ее неосознаваемой, а оттого ещё более упоительной грации.

— Доброе утро, — неудержимо расплываясь в улыбке, сказал Кили.

— Доброе утро, мелет нин, — она улыбнулась ему в ответ. — Как спалось?

Ее приветствие он сопроводил коротким смешком: спалось ему, когда он всё же заснул, так, что напади на них снова орки, он и ухом бы не повел, пока не превратился бы в мелко нашинкованный капустный кочан.

— Спалось превосходно, — он лукаво склонил голову набок: — А тебе?

— И я прекрасно спала, — щеки Тауриэль окрасил румянец смущения при воспоминании о том, что было, пока они ещё не спали.

Краска на ее щеках вновь пробудила недавние воспоминания — и переползла теперь уже на его лицо, почти незаметная на загоревшей коже.

— Это было... — Кили замялся, подбирая слово. Оно никак не желало подбираться, любое из них казалось слишком плоским и маленьким. — ...невероятно.

— Да, — согласилась Тауриэль и, будто только сейчас осознав, в каком она виде, потянулась за туникой. — И это было правильно.

Тунику Кили посчитал явно лишней, а потому мягко забрал одеяние из ее рук, откинув в изножье. Притянул к себе, не давая сбежать от него и от этого утра в обыденность.

— Ты... не жалуешься? На то, что случилось? — пробормотал, зарываясь носом в роскошные волосы.

— На что мне жаловаться? — глаза эльфийки удивленно распахнулись. — Это же я… покусилась на твою честь, — прикусила она губу, удерживая смешок.

По телу разливалась приятная истома. Жаловаться и правда было не на что: горячность и нежность Кили с лихвой окупили его неопытность. Хотя она и испытала секундное изумление, обнаружив, что мощные у гномов не только плечи, но всё в итоге сладилось как нельзя лучше.

— Нет, я не жалуюсь… — чмокнув его в нос, всё ещё смущенно закончила она.

От слов ее тень сомнения, что он сделал что-то не так и вообще что-то сделал, омрачившая ненароком сердце, развеялась, как утренний туман.

— И не жалеешь? — для верности задал он последний вопрос.

— Кили, я желаю провести с тобой всё отмеренное мне время! — вырвалось у Тауриэль невольное завуалированное признание. — Я не жалею и не пожалею ни об одном миге, проведенном с тобой!

Она замерла, внутренне сжавшись и готовясь к неизбежным расспросам, если ее оговорка не осталась незамеченной. Но Кили только счастливо вздохнул и обнял ее крепче.

— Я тоже, — низко и тихо рокотнул возле уха. — Всё, сколько ни есть, времени — с тобой...

— Те слова, — прошептала Тауриэль из кольца его горячих рук, — что я сказала тебе вчера на эльфийском… Это не просто приветствие или напутствие. Когда они звучат наедине, как вчера… Так у нас зовут своего избранника разделить вместе вечность. «Звезда осияла нашу встречу»… По нашим законам ты теперь — мой муж…

И, пока Кили осознавал сказанное, изумленно и радостно хлопая на нее глазами, она продолжала, перебирая его густую каштановую копну.

— Я знаю, что у наугрим всё по-другому: пышные многословные обряды, клятвы и песни… И никоим образом не хочу заставлять тебя отказаться от них. Всё это будет — если твой дядя сменит гнев на милость и разрешит нам сочетаться браком по законам твоего народа. Но, если нет… пусть у нас будет хотя бы это!

Вынырнув из огненных волос, Кили посмотрел на нее открыто и прямо, его глаза — обычно такие весёлые и озорные — теперь были совершенно серьёзны. Он осознал, что она ему дала: возможность не отступить от традиций, пусть и не тех, что ему привычны, узаконить их вместе на добрую половину.

— Не «хотя бы», — горячо возразил он. — Это уже очень много. Но, Тау, — осенила его внезапная мысль, — ты же могла так сделать с самого начала, почему же?..

Он закашлялся, пересохшее горло отомстило ему за долгое небрежение. Тауриэль выскользнула из расслабившихся объятий, проскакала, длинноногая, к каменной чаше и вернулась обратно, принеся энтской воды в вогнутом обломке коры. Кили благодарно кивнул, принимая, выхлебал единым глотком, на сей раз не разбираясь в тонкостях вкуса и ощущений.

— Потому что для тебя это было важно, мелет нин, — просто ответила эльфийка, забирая у него обратно опустевшую «пиалку». — Я люблю тебя, мелетрон.

Кажется, он пил всё же воду, а не полную чашу умиления, но вот поди ж ты. Переполненный нежностью, Кили протянул к ней руки, и она порхнула к нему, как легкая чудесная птичка.

— Звезда моя… — прошептал он в зовуще приоткрытые губы.

* * *

После, когда они наконец выбрались из постели (что получилось, признаться, далеко не сразу) и всё же слегка оделись, Тауриэль подступилась к нему с деревянным гребешком.

— Так где именно должна быть заплетена «та самая» косичка?

Глаза ее смеялись.

Кили и так уже было лучше некуда, но тут у него внутри будто зацвел ласковый огонек. Снова она старалась соблюсти то, что было для него важно, что было его, не ее — но почему-то становилось важным и для нее тоже.

— А… эм… — голос его вдруг стал каким-то совсем растерянным. — Вот здесь, — он указал место над правым ухом. — Верхние пряди нужно поднять и плести те, что под ними.

— Поняла, тогда не шевелись пока, пожалуйста, — серьезно попросила Тауриэль и сосредоточенно принялась за работу.

* * *

— А как должна выглядеть коса, которая после свадьбы? — поинтересовалась эльфийка, аккуратно расчесывая не только указанный клок волос, но и все остальные заодно.

— У каждого рода по-разному, — сказал Кили, жмурясь и млея под ее руками и гребешком. — Чаще всего — в бороде… — стушевался он, как всегда при разговорах про бороду.

— Как у Бомбура? — засмеялась Тауриэль, вспомнив монументальную косу толстого гнома.

— На такую имеет право только тот, чей кров благословил Махал… То есть, если дочка родится, — она искренне полагала, что пошутила, но Кили ответил так прямодушно-серьезно, что она прикусила губу.

— Так Бомбур, стало быть, женат и счастливый отец, — протянула Тауриэль, приподняв брови.

— Да, он и Глоин, — забывшись, кивнул Кили и тут же получил гребешком по маковке. — Прости-прости, больше не дергаюсь!

— Он и Глоин — и всё? — продолжила расспросы эльфийка, подхватив убежавшую было прядь. Слова ее прозвучали нечетко, так как гребешок за ненадобностью она покамест сунула в зубы.

— И всё, — опасаясь опять кивать, подтвердил Кили. — Я же говорил, у нас это не то чтобы часто случается.

— И оба рыжие, — веселилась Тауриэль, сдержанно прыская сквозь гребень. — И… не особенно стройные. Неужели это идеал красоты для ваших женщин?

И снова ее шутка оказалась совершенно не шуткой, встретив абсолютно серьезный ответ:

— Так и есть.

— А как же ты?! — искренне изумилась Тауриэль. По ее меркам, большие глаза и не слишком уж выдающийся нос делали Кили красивым почти на эльфийский манер. Но у гномов (и гномок) оказались свои причуды.

— Я никогда не ходил в записных красавчиках, — продолжил ее удивлять новоиспеченный «муж». — Поэтому пришлось осваивать скрипку!

— И искать любовь среди эльфов, — поддела Тауриэль, окончательно сконфузив Кили. — Но а Фили? — внезапно перескочила на другой предмет обсуждения она.

— Ну — Фили! — с явственно сквозившей белой завистью воскликнул младший Дуринсон, опять нечаянно дернув головой. Тауриэль предупреждающе зашипела. — Он же почти что рыжий! Но у него тоже так и не было косы, — запальчиво добавил гном.

— Как это — не было? Да у него их пять штук по всей голове, — напрягла память эльфийка, воскресив утро, когда старший наследник явился их провожать.

— Четыре, — поправил ее Кили. — И это не те косы. Это про то, что он старший сын, и вообще старший мужчина в роду после смерти отца, и… в общем, не те. Они же не из тех прядок, — как о чем-то само собой разумеющемся добавил он.

Раз подстегнутая, память уже не могла остановиться и подбрасывала эльфийке всё новые и новые «портреты» гномов-соратников Кили.

— Погоди, а Бифур? Правильно я назвала? Тот, что ходил с обломком секиры во лбу. У него — та? — наморщила брови Тауриэль, пытаясь сопоставить тонкости отличий гномьих кос. Даже плести перестала, зажав наполовину готовую косичку в пальцах.

— У него — та, — подтвердил Кили, пытаясь осторожно повернуться и посмотреть, отчего же она замерла и как там его коса.

— Но ты сказал, что женаты только Бомбур и Глоин… — совсем потерялась среди хитросплетений (в прямом смысле) традиций наугрим.

— Ну да, — не понимая ее сложностей, ответствовал Кили. — Икхзад… гномка, что позвала его, не захотела связывать себя браком, предпочтя продолжить дело отца-оружейника. Это уже лет сорок тому было, я ещё по чужим заборам лазил тогда.

— И что же теперь? — аккуратно спросила Тауриэль.

— Ничего, — пожал плечами Кили. — Так бывает. Гномку никто не может неволить — ни отец, ни семья, ни выбранный ею. Она вольна передумать хоть у самого молота Махала. А Бифур будет носить ее косу с гордостью.

— И никогда не женится на другой?..

— Принято считать, что кхазад любят лишь раз. Случаются порой исключения, но чаще так. Коса у него — знак, что он принадлежит той, что ее заплела, пока она жива. Это большая честь.

— То есть… — начала Тауриэль и не договорила. То есть, будь она другой, не люби она Кили так сильно и не желай прожить с ним все дни до последнего вздоха, но заплети ему косу после подобного, что случилось вчера — и он бы считался навек связанным с ней, даже если б она знать его после отказалась?..

— Что «то есть»? — не дождавшись продолжения, пошел уточнять Кили.

— То есть, — спешно переиначивая свою мысль в совсем другие слова, продолжила эльфийка, — если бы я заплела тебя ещё в Лихолесье, никто не осмелился бы уже разлучить нас?

— Ну, разлучить-то могли бы, — протянул Кили. — Ты сама говорила, что для продолжения рода Дурина у дяди есть Фили, а меня в таком случае точно не сговорили бы уже с кем ни попадя — но и только. Но обычно — да. Косы обычно хватает, чтобы отстали.

— Так почему же тогда?!.. — чуть не задохнулась Тауриэль.

— Потому что для тебя это было важно, — вернул ей ее же фразу Кили, давя в себе восклицание: «Не мог же я предложить тебе такое!».

— Ох-х, мелет нин… — простонала эльфийка, снова берясь за косичку, потому что — а что тут скажешь?! Всего их тяжелейшего похода, мордорских кошмаров, а главное — того страшного утра в Итилиэне могло бы не быть, если бы она проговорила ему пару слов на квенья, а он… сделал то, что сделал несколько часов назад.

Но тогда — где-то среди мирных садов Шира копило бы злобу Кольцо. Черный Майа затягивал бы постепенно Тьмой Средиземье. И никогда бы они не попали в Фангорн, и Кили не испил бы волшебной энтской воды. А в итоге — век смертных короток — она всё равно потеряла бы его, но уже навеки, и навеки же затосковала, ничем не способная унять боли потери. Перед глазами встало непрошенное: вот она опускает седобородого Кили в каменную гробницу, вот последний раз целует холодный лоб, а потом — вечно скитается скорбным духом по Средиземью, не в силах ни забыть, ни разлюбить.

— Тау… — тихонько позвал Кили, обеспокоенный долгим молчанием за спиной. — Тауриэль! Всё хорошо?

— Всё чудесно, indon nin*, всё чудесно, — рассеянно откликнулась Тауриэль, делая последние витки. — Всё к лучшему…

* * *

Вскоре новая прическа была готова: гномья коса, обозначавшая, что воина кхазад выбрала женщина, заплетенная эльфийским плетением, брала начало чуть ниже темени и стекала каштановой змейкой у правого виска.

________________

* сердце мое, м.р., синдарин.

Утром четвертого дня Кили и Тауриэль выходили из леса, ведя лошадей в поводу. Не потому, что животные устали — они отлично отдохнули и отъелись на сочных травах Фангорна. Просто теперь Кили было бы весьма неудобно ехать на своем пони.

— Нужно зайти в ближайшую деревушку и купить там коня для тебя, — улыбалась Тауриэль, обнимая Кили. Впервые ее глаза были на одном уровне с его глазами, а губы — напротив его губ. Чем она тут же и воспользовалась.

— И заодно какой-нибудь человечьей одежды, — добавила Тауриэль, оторвавшись.

Второе было, пожалуй, не менее важно, чем первое. Если длинная синяя рубаха, не особенно аккуратно, но крепко заштопанная им на гондорских привалах, стала всего лишь не до середины бедер, а до их начала, перестав быть такой уж длинной, то со штанами была беда: края штанин на пару пальцев не доходили даже до верха сапог, не то что не заправлялись туда. Выглядел Кили так, будто обобрал кого-то на лесной дороге — причем, хорошо если не хоббита.

Ростом он теперь почти сравнялся с Тауриэль, уступая едва на дюйм. Но неторопливая энтская вода ещё делала свое дело — последний раз Кили приложился к ней этим утром, и к следующему, как он надеялся, и этот зазор сравняется.

Фигура его практически не изменилась — широкие плечи не стали ýже, грудная клетка тоже, ладони не приобрели изящество. Но изменились пропорции — фангорнское питье будто вытянуло его, взяв за темечко, и оттого он не казался больше приземистым и коренастым. Удлинившиеся ноги скомпенсировали размах плеч и величину ладоней.

Пожалуй, Кили и верно теперь можно было бы принять за человека — какого-нибудь лесоруба, намахавшего себе топором завидные мышцы. Лишь крупноватые уши выдавали в нем гномью природу, но виднелись они редко — только когда шаловливый ветер растрепывал ему волосы, приподнимая каштановые, выгоревшие по верхам пряди. Да ещё коса у виска, за счет серебряного зажима, согнутого из монеты (одной из тех, что так и обретались, подшитые в поясе), никуда не улетавшая, а чинно и значительно висевшая на месте, противостоя порывам. Люди не носили таких кос. И таких сапог с окованными металлом носами.

Тауриэль не могла наглядеться на шагавшего рядом Кили — для того теперь не было нужды опускать глаза, а чтобы поцеловать по внезапному порыву — наклоняться, вынуждая его в ответ приподниматься на цыпочки. Впрочем, слишком заглядываться оказывалось чревато: шаг выросшего Кили был теперь шире, размашистей, чем у нее. Он и раньше-то шагал вровень с ней и ее длинными ногами, теперь же — чуть зазеваешься, вот уже и отстала!

— Тау, ты чего? — притормозил он в который раз, уловив ее заминку.

— Смотрю, — честно ответила та, не сдерживая улыбки.

— Было б на что, — пробурчал самый высокий в мире гном с деланным недовольством. — Выгляжу, как пугало где-нибудь в огороде Шира…

Но глаза у него смеялись, а сам он был более чем доволен и горд.

* * *

Так, на заре месяца урожая*, спустя четыре луны после начала их похода, они вступили под своды Лихолесья. Приодетый (скромно, в простецкий некрашеный лен, но хоть по размеру) Кили ехал на смирном деревенском жеребце, которому было далеко до боевого коня Тауриэль, но это был настоящий конь.

С некоторым трепетом они вступили в пределы земель Владыки Трандуила.

Тауриэль и не полагала, что так соскучится по родным местам. Мир ее теперь раздался до необъятия, глаза ее видели столько уголков Средиземья, что и не сосчитать, однако стоило почувствовать ни с чем не сравнимый дух прелой листвы и древней магии, как сердце глупо зашлось, выбивая непрошеную слезу.

При этом она совершенно не собиралась оставаться под сенью Пущи навсегда, но возможность бывать — этого ей бы лишиться не хотелось. Впрочем, тут всё зависело не от нее, и она чередовала радостные вдохи с настороженными взглядами, ожидая встречи с лихолесской стражей.

* * *

Кили, лишенному ностальгических порывов, оставалась только настороженность: с огромным облегчением он бы покинул треклятый лес поскорее, даже без захода во дворец со столь памятными темницами, но Тау было необходимо поговорить с названным отцом, а стало быть — тут-то и весь сказ. Ничего не попишешь, приходилось терпеть и лес, и неопределенность.

Хорошо хоть паутина больше не свисала с деревьев клоками да в голове не мутилось — а может, знавшая тут каждый корешок Тауриэль вела его совсем иными тропами. Конечно, иными — шли-то они нынче не с запада на восток, а с юга на север, оставив по левую руку разоренный Дол-Гулдур.

* * *

Лес начинал желтеть — вернее, краснеть и буреть, мешая оттенки охры и киновари, под корнями и на голых бестравных кочках кучились широкошляпые здоровенные грибы — и этим их путешествие напоминало то, прошлое, с мороками, отравленной речкой и пауками. Но — только этим.

Бурые листья Тауриэль, дурачась, подкидывала вверх, и они кружились, плавно опускаясь им на головы и на гривы коней. Кони прядали ушами, Кили тряс челкой, Тауриэль смеялась. Грибы оказались вполне ничего, если зажарить их на палочке над костром — надо было только знать, какие. Эльфийская его волшебница знала, он — даже не дал себе труда разбираться: все они были для Кили на одну шляпку. По ночам никто не клацал жвалами из темноты, только ухали филины, летевшие на охоту.

В общем — такое Лихолесье Кили даже почти что нравилось — если вместе с Тау, конечно, и если бы не предстоящий визит к Остроухой фее. Что уж тут сетовать: взялся за молот — куй!** — но встреча с названным «тестем» ввергала в трепет едва ли не больше, чем с самим Сауроном или полчищем орков. Там хотя бы можно было мечом рубануть — или хоть попытаться. Сказав при этом что-нибудь крепкое.

* * *

Счет дням они не вели, но где-то примерно на десятый или около Тауриэль вдруг замерла посреди неверной, внятной только ей тропинки и горделиво, с вызовом вскинула голову. Кили остановил коня тоже, на всякий случай кладя руку на меч, хотя эльфийка не прикасалась к кинжалам. Только сверлила взглядом ничем не приметный куст, который даже не шевелился.

Когда же зашевелился, то сразу произошло ещё много всего. На тропку прямо перед мордами их коней вышли трое — даже не вышли, а в одно движение оказались там, будто высочившись из злосчастного куста. И одновременно с этим один из них — самый длинный и белобрысый, вскричал:

— Meldis! Ma luien lei?!* * *

.

Так Кили и знал. Без блондинчика, конечно, никуда.

* * *

Тауриэль спрыгнула с коня и взволнованно зазвенела на синдарине. Лихолесский принц отвечал — то ли обвиняюще, то ли (вот диво-то!) почти жалобно. Она встречала его недовольство с достоинством, не опуская головы. Говорили они так быстро, что Кили даже не пытался вылавливать знакомые слова. Разобрал только «эллет» — эльфийка, да «мэллон», как величала его нареченная этого хлыща.

Потом Леголас умолк, досадливо отвернувшись, а голос Тауриэль зазвучал просительно. В конце, когда темп чуть замедлился, выплыло уже слышанное от нее: «u si», «не сейчас». Блондин страдальчески изломил брови, прожег взглядом ничем не повинные кусты, а после сделал лицо — как обычно у него, будто заморозком его прихватило, снова повернулся к ней и кивнул.

— Тау, если он тебя обидел… — тоже спешившись, негромко пробормотал гном, не стараясь, впрочем, укрыть свою фразу от слуха эльфа — всё равно бесполезно. Наоборот, ещё и угрожающе покосился в его сторону.

— Нет-нет, мелет нин, что ты, — поспешила разуверить его Тауриэль. — Это скорее я…

И тут его лихолесское высочество соизволило наконец заметить Кили. Он смерил его ледяным голубым взглядом от пыльных сапог до домотканой рубахи и взъерошенной макушки. Чуть расширил зрачки, отметив, что последняя возносится вровень с эллет и не так уж сильно отстает от его собственной — но и только. Судя по его выражению, удивление значительно уступало желанию свернуть презренному науг шею, независимо от того, какой у него там рост.

— Мэллон, нам нужно переговорить с Владыкой, — отвлекая его от Кили, обратилась к Леголасу Тауриэль.

Тот ещё немного постоял, безумновато сверкая глазами на неподвижном лице — как тот, у кого только что на глазах убили товарища или отняли что-то ценное (поздно спохватился, не отказал себе в легком злорадстве Кили, отняли-то не теперь — и вообще она никогда не была твоей!), потом махнул рукой в сторону, откуда недавно появился, и ответил — строго Тауриэль, глядя единственно на нее же.

— Бери коня под уздцы. Пойдем…

— Благодарю, Леголас… — начала та снова, но принц только поморщился, быстро обходя их и становясь во главе маленького отряда.

— Я ничего не сделал.

И от этого его «ничего» продрало морозцем по хребту — такое в нем звучало отчаяние.

— Orthis en-Tirith* * *

— почтительно и радостно поклонилась Тауриэль эльфийка-лучница, проходя мимо нее.

— Я больше не твой капитан, Гвиритэль* * *

, — опустив ресницы, сказала эллет.

— Тауриэль, что ему не так? — пристроился сбоку на узкой тропе Кили, хотя вдвоем с лошадьми тут было идти и неловко. Взял ее за раздумчиво теребящую край туники руку. — В чем он посмел обвинять тебя?

— Мы уже всё уладили, мелетрон, — отозвалась та. — Правда. Это… личное, наше с ним.

После этого смотреть на мелькающую впереди светлую голову стало ещё неприятнее.

_________________

* сентябрь.

** Гномская идиома, аналог «взялся за гуж…».

* * *

Подруга, друг ж.р, что с тобой случилось? синдарин.

* * *

начальник стражи с женским окончанием, синдарин.

* * *

начальник стражи с женским окончанием, синдарин

Тысячелетний синда восседал на своем троне так высоко, что, встав у подножия лестницы, пришлось задирать голову, чтобы к нему обратиться. Подняться по ступенькам им не дала стража, невозмутимо, но непреклонно скрестившая перед ними клинки.

Когда-то и Тауриэль стояла вот так, встречая пришедших припасть к трону Владыки. Когда-то — главенствовала над теми, кто стоит. Теперь дождалась только быстрого «Arannei im»* шепотом от одного из стражников, кому когда-то была капитаном. Когда-то ей не возбранялось подниматься на эти ступени, но это требовалось нечасто: сам король встречал ее обычно внизу, по-простому.

Теперь она стояла, глядя вверх, на осиянного низким осенним солнцем Владыку. Твердая рука Кили сжимала ее ладонь, и от этого становилось легче.

— Прощенная изгнанница, вновь своевольно покинувшая свой пост, пренебрегшая долгом, ты вдругорядь пришла за прощением и милостью? Да ещё и привела с собой этого… — синда прервался, явно подыскивая достаточно тонкий, но достаточно оскорбительный эпитет, способный передать всё, что он думает не просто о выскочке-науг, но науг, отринувшем свою природу. Тот не был посланником или официальным представителем Эребора, так что дипломатические связи не пострадают, но, помня о норовистом родиче этого щенка, формулировать следовало всё же аккуратно. Наконец подходящее слово было найдено. — …Adan, — закончил Трандуил свое «приветствие». Обозвать гнома скороживущим слабосильным Громадиной-человеком было… тонко.

Он ожидал, что тот вскинется, как-то себя проявит, что дало бы повод вытолкать его из дворца взашей, а то и вовсе кинуть охолонуть в подземелье. Но гном-переросток и ухом не повел, продолжая буравить его отнюдь не почтительным взглядом. Вместо него заговорила Тауриэль.

— Я пришла повидать тебя, Adar**, — обратилась она к нему, как давным-давно в детстве, когда венценосный синда пригрел у себя маленькую сиротку-нандор.

Сделав вид, что не услышал обращение, Трандуил собрался было продолжить выражать монаршье негодование, но вот тут вступил гном.

— Вообще-то она достойна благодарности, а не порицания, — низкий полнозвучный голос прокатился под устремленными к небесам сводами. — Ведь наверняка же слухи о ее свершении дошли уже даже до тебя.

— Нашем, — ничем больше не возразив, мягко поправила гнома ослушница, отразив непозволительно много эмоций на лице. Впрочем… теперь ей, должно быть, свойственно и не такое. — Нашем свершении.

— Меня и моего народа не касаются больше противостояния вокруг Колец. Слишком дорого заплатили лесные эльфы за то, что вмешивались в чужие распри, — ответствовал дерзкому Владыка, опасно подавшись вперед на троне.

«Не лесные эльфы, а лично ты» — очень хотелось припечатать Кили, знавший от Тау о том, как и где сгинул прежний король Орофер. Но узкая и при этом сильная ладошка предупреждающе стиснула его пальцы, и он, открывший уже рот для отповеди, сказал другое:

— Промедли мы, и чужих распрей бы не осталось. Война докатилась бы до всех.

— Почему твой спутник разговаривает так, будто хоть что-то понимает в делах мира? — игнорируя гнома, обратился Владыка к Тауриэль. — Для чего вообще привела ты его в мои чертоги? Показать свое приобретение?

Тут уж Кили не смолчал — сколько б она ни сжимала его ладонь. Валар с ним, с Кольцом и непробиваемостью ушастого затворника, но бросать тень на его союз с Тауриэль он не позволит. Любому из королей.

— К твоему сведению, Владыка, — в шутовском поклоне и нахальной улыбке этого гнома было больше издевки, чем во всех ювелирно отмеренных паузах и тщательно отобранных словах лесного правителя, — Тауриэль — моя жена. В полном соответствии с вашими обычаями.

На миг в ледниковых очах Трандуила мелькнуло что-то живое, но столь мимолетно и так быстро упрятавшись обратно, что распознать эту искру не успели ни он, ни она.

— И ты ждешь, — вновь обратив увенчанную голову к бывшей воспитаннице, обронил эльф, — что я благословлю этот противоестественный союз?

— Я больше не жду твоего благословения, Владыка, — удивительно мягко, почти даже нежно ответила Тауриэль. — Я пришла попрощаться.

Трандуил умолк, переплетя холеные пальцы. Пылинки, танцующие в косых прощальных лучах, казались золотой пыльцой над его короной.

— Да, — промолвил он наконец, — было бы непозволительно щедро расточать благословения тем, кто их недостоин.

И, когда пришлецы, подумав, что это всё, качнулись было назад, собираясь уйти (и вряд ли откланяться), уронил:

— Ты больше не эльде.

* * *

Тауриэль обдало холодом. Покидая зал, она не смела поднять глаз на Кили, ожидая от него распросов, а то и упреков, едва они переступят порог — смотря как много сказал ему последний приговор Трандуила. Ей казалось, что тайна ее теперь — как на ладони, лишенная всех покровов. Что вся попытка его уберечь — от этого бремени, от тяжкого осознания той цены, что она заплатила, не усомнившись — рассыплется прахом, как объятый пламенем сухой лист, рассыпается прямо сейчас. Что напрасным было молчание, напрасными просьбы Леголасу — всё.

Но Кили глянул из-под челки — тепло и ясно, как обычно смотрел на нее — и сказал, не выпуская ее руки:

— Не бери на сердце, азбаду мен. Выгнал и выгнал, Эру ему судья. Всё равно ведь ты не хотела тут оставаться. Меня тоже, поди, скоро будет чихвостить Торин, заявляя, что я ему не племянник, не родич и вообще не кхазад. Главное — мы сами знаем, кто мы.

И Тауриэль едва не стекла на полированный пол облегченной лужицей, уяснив, что понял Кили Владыку по-своему. Что «не эльфийка» для надменного короля якобы равнозначно «больше не дочь, не подданная, больше никто».

— Конечно, мелет нин, — пролепетала она, с трудом совладав с перехваченным горлом.

* * *

У главных ворот, сливаясь с тенями раскрытых створок, стоял Леголас. Кили заприметил его, когда они подошли уже совсем близко, а Тау, небось, углядела с того конца коридора. И что ему всё неймется-то?..

— Вот уж не было печали… — ворчливо бормотнул Дуринсон под нос, но Тауриэль предсказуемо услышала.

— Подожди меня возле лошадей, мелетрон, — перехватила она его за запястье. Пальцев ее — длинных пальцев эльфийской лучницы — привычно не хватило сойтись вокруг. — Прошу.

— Чего ему от тебя надо? — не сбавляя тон, пробурчал Кили, остро и больно осознавая, что не удержит ее, если она не захочет — ничем. Ни всеми сокровищами Эребора (как будто они были его!), ни обещанием самого распрекрасного дома, хоть в четыре этажа, как в Минас-Тирите, ни прибывшим ростом, ни эльфийскими обещаниями.

— Попрощаться, — сказала Тауриэль, и светлая грусть наполнила ее улыбку. — Я ненадолго.

И, поймав и второе его запястье, остановила решительный шаг к дворцовым воротам (оставить бы их позади поскорее со всеми этими белобрысыми, сколько ни есть!), развернула к себе и поцеловала.

Окунувшись в поцелуй, она, прикрывшая ресницы, не видела, как изменился в лице молодой синда, ещё через пару тысячелетий грозивший стать точной копией замороженного своего папеньки. Но Кили видел. И специально повернулся с ней в объятиях так, чтобы эльфу у входа было виднее.

А потом с усилием разжал руки и отпустил ее. Потому что как можно удержать в ладонях живое пламя. Отпустил и пошел к лошадям. Нашарил в подсумке пару яблочек, скормил животинкам одно за другим с благодарным хрустом. Откопал свою трубку, очень неторопливо набил, долго искал огниво.

Раскурить не успел — она вернулась. Сияющая осенним золотом, легкая, как рыжий закатный лучик, с заплаканными глазами.

— Поедем, или будешь курить? — блеснула росистой травой и жемчугом.

— Поедем, — ответил Кили, суя трубку вверх дном за пазуху.

___________________

* прости меня, синдарин.

** отец, синдарин.

Двадцать лиг, отделявшие Лесной дворец от Эребора, миновали быстро. Может быть, слишком быстро, по мыслям Тауриэль. Три дня пути (можно было уложиться и в два, но к чему спешить?) — и вот уже впереди высятся первые отроги, а над ними маячит, сердито тыча в осеннее низкое небо, главная вершина.

Разговор со своим Владыкой и покровителем всё ещё тяготил ее, но предстать пред его очи она не боялась, шагая к высокому трону с поднятой головой. А вот Торин Дубощит, укутанный в меха и яростное величие Король-под-Горой ее пугал.

Кили же, наоборот, был беспечен и весел, на все ее страхи и сомнения отвечая:

— Ну не убьет же! А остальное как-нибудь переживем. Не тревожься, слиан мен*, с Торином я разберусь.

Молодая поросль в окрестностях Одинокой вытянулась и подросла за минувшее лето. Тонкие березки, первыми вставшие над затянутыми травой пожарищами, берегли у своих корней совсем ещё крошечные дубки. Над редеющим золотом верхушек пролетали с печальными бесприютными криками клинья покидающих Север птиц. Гном провожал откормившихся гусей тоскливыми взглядами, но подстрелить хоть одного, увы, было нечем — лучники возвращались без луков. Приходилось довольствоваться мелкой четвероногой живностью, попадавшей в силки. Тоже весьма откормленной. Богатый и щедрый край возрождался на глазах — и временное увядание лишь обещало новый расцвет по весне — пуще прежнего.

* * *

Среди этих-то робких березок на подходе к Горе им и встретился Фили с гномьим дозором, выехавший в эту сторону явно неслучайно. Вороны Эребора знали свое дело.

— Брат! — закричал он издали, спрыгивая с пони и бегом кидаясь к двум всадникам, показавшимся из перелеска. И — как споткнулся, застыв на полушаге, осознав, что видит. Кили слетел с коня при первом звуке родного голоса — и это был конь, не пони. Точно такой же (пусть не по статям, а в холке), как тот, с которого вслед за ним спешилась рыжая эльфийка. И стояли они — голова к голове, одинаково высоченные.

Старший Дуринсон не успел справиться ни с ногами, ни с изумлением, когда младший уже налетел на него, склонился, обхватил ручищами и… Фили почувствовал, что его сапоги оторвались от земли.

— Ну ты даешь, obsuled**, — прохрипел Фили, сдавленный в мощных объятиях. — Даже меня удивил!

И, снова почуяв под ногами твердь, ткнул кулаком куда-то пониже плеча:

— И как мне теперь тебе шею мылить, ежели чего?!

— Ты скажи — я нагнусь, — хохотал младший, сверкая зубами на загорелом, ровно у южанина, лице. Ничуть не изменившийся. Прежний. Даром что вымахал, что твой дуб.

* * *

— Здравствуй, Фили, — подошла поприветствовать Тауриэль, когда братья наконец расцепились.

Тот перевел взгляд с Кили на нее — всё так же устремленный вверх, лукаво стрельнул обратно, выцепив косу, сверкавшую серебрушкой в шевелюре младшего, шуточно, но радушно поклонился:

— Приветствую, сестра.

И тут Кили заметил. Когда золотые волосы брата взметнулись в поклоне — заметил среди них тонкую змейку, точно такую же, как у него, только с драгоценной бусиной на конце. Обычную, не эльфийский колосок, аккуратную, но рука в плетении почудилась сразу не гномья.

— Кто?! — неверяще расплылся Кили, уставясь на эту бусину и хватая старшего за рукав.

— Нали, Тхар, — враз натянув серьезную мину наследника, оборотился Фили к двум молодым гномам, что почтительно замерли в паре шагов и усиленно таращились на небывалую встречу оттуда, — ступайте вперед, мы за вами.

Юнцы-железнохолмовцы — из тех, что Кили гонял по весне на ристалище до седьмых потов — позакрывали рты, поспешно закивали болванчиками и, развернув пони, потрусили обратно, в сторону Эребора. Троица оставшихся, взяв своих ездовых под уздцы и ведя их шагом, двинулась следом.

Нарушив выжидательное молчание, Фили свободной рукой покрутил бусину и выдал:

— Рад я тебе безмерно, брат, но лучше б вам вернуться в какую угодно луну, кроме этой — хоть раньше, хоть позже, когда уляжется. Торин и так сейчас… немного на взводе.

— Да не томи ж ты! — нетерпеливо прикрикнул младший, готовый лопнуть от любопытства. Когда он уходил, никаких таких историй за Фили не наблюдалось — или это он не туда смотрел, слишком увлеченный своими делами?..

— Мы с Сигрид… — начал Фили, но вынужден был прерваться от громогласного изумленно-восторженного «О-о-о?!». Переждал бурю эмоций под названием «младший брат» и попытался снова:

— В общем… я женюсь.

Тут уж никто никуда дальше не пошел, теребя идеального принца и алкая подробностей, как он докатился до жизни такой.

Оказалось, Фили с избранницей пошли по пути, отвергнутому младшим. Наследник опасался, как бы дядя не сговорил его с кем-нибудь — породниться с Королем-под-Горой стремились многие. И Сигрид, которой он тоже рассказывал про значение гномьих кос (только, в отличие от иных, до, а не после), сама предложила такой выход. Ее беспокоило, как бы не лишиться любимого по чужой воле, и хотелось обезопаситься поскорее — куда больше, чем волновала пресловутая девичья честь и возможные пересуды. Кто ж знал, что любовь их с одного раза высечет новую искру.

— И действительно… — хмыкнул потрясенный Кили, а эльфийка лишь приподняла брови: женщины эльдар с первого мига чуяли, что понесли, не говоря уж о Высших, приводивших детей в мир только по собственной воле.

— То есть вы вот-вот сделаете Торина дедом?! — восхитился Кили, цокая и стуча себе по бедру. Конек его косил на беспокойного хозяина укоризненным лиловым глазом.

Фили потупился:

— Да, и теперь-то ему не отвертеться от свадьбы. Чему он очень не рад.

— И тут ещё мы для вящего веселья, — присвистнул Кили.

— Именно, — качнул бусиной Фили, но тут же разулыбался в усы. — Ну да что уж тут. Вместе и оборону держать будем. Где-нибудь за столом покрепче, ежели его на бочину уронить…

* * *

Переполошенная тучка галок с гомоном сорвалась с облетающих веток, вспугнутая тройным слаженным хохотом.

___________________

* звезда моя, кхуздул.

** проходимец, кхуздул.

Подгорный король встретил блудного племянника в Привратном зале, стоило троице прошмыгнуть в приоткрытую по случаю дня створку. Даже до Тронного идти не пришлось или до Пиршественного, как Кили втайне надеялся: не увидься он с Торином до торжественной трапезы, за едой да элем, глядишь, оно бы пошло и глаже.

Сейчас же венценосный родич напоминал собственную долгополую мантию: такую же тяжелую и подбитую исчерна-темным, опасно взблескивающим мехом.

Не глядя ни на Фили, ни, тем паче, на эльфийку, он пророкотал:

— Если бы ты, сбежав, вернулся спустя неделю, я бы выпорол тебя, как щенка, и посадил под замок для вразумления. Но ты возвращаешься через полгода, царапая головой потолок, с косой и, сказывают, героем Средиземья.

И, пока он говорил, его рокот всё понижал тон, скатившись к концу к басовитому гулу подземных недр. Если б орал, сотрясая стены, или хватался за меч (а то и за ремень), Кили было бы проще — со вспышками Торина он знал, как справляться, сызмальства. С этой же рокочущей тяжестью, бередившей совесть, не ведал, что делать, и потому поднял на щит всегдашнее свое средство: попытался пошутить.

— Всего через пять месяцев! И какой из меня герой — последний-то дракон тебе достался!

Торин только отмахнулся.

— Поступай, как знаешь, Кили. Нет больше моей власти над тобой.

И в жесте его скользнула такая обреченная усталость, что Кили дрогнул. Казалось бы — вот оно, Торин не чинит препятствий, ему бы радоваться, не того ли он и хотел, но в горле встал ком, а в носу прокатилась щекотка.

Король повернулся, прочертив шлейфом мантии плиты пола, но юный гном не дал ему уйти. Движимый защемившим внутри порывом, он ухватил родича за плечо — и король развернулся обратно, поднял к его лицу глаза цвета реки Быстротечной под мартовским небом и застыл, тяжко и ожидающе.

— А твое благословение, дядя? — проглотив комок, сказал Кили тем тоном, каким в детстве просил рассказать о подвигах и походах.

— Можно подумать, оно тебе ещё нужно… — проговорил старый гном очень тихо и вновь отвернулся. Как-то не по-королевски поспешно, упрятав взгляд в стыки столетних плит.

— Нужно, Торин, — ответ Кили был тверд и тёпел, точно солнечный склон Горы.

Сказал и замер, гадая: приобретет сейчас или вконец потеряет. Не слово — что ему вправду любое слово после всего. Что-то, что было важнее и раньше слов. Похожее на деревянный меч на широких ладонях, осиянный восторженным взглядом мальчишеских глаз. На безлунные ночи, наполненные глубоким голосом, повествующим о краях, лежащих далеко за порогом. На запах снега и ветра от жесткой шубы, если зарыться в нее лицом.

Торин вздохнул, всколыхнув пушистую оторочку, опять повернулся на лязгнувших металлических каблуках.

— Тогда… вот оно, — та самая ладонь тяжело опустилась на предплечье Кили, не имея возможности достать до плеча. — Пусть оно будет с тобой. Оно всегда было с тобой, сын моей сестры…

И, уже в ринувшуюся навстречу домотканую рубаху добавил, вознеся свой рокот под свод Горы:

— Но вот с ней ты будешь объясняться сам!

— Что? — воскликнул Кили, отпуская дядю.

— Что слышал, — возвращая себе королевский вид, воркотнул Торин. — Дис на пути к Эребору. Двалин с отрядом завтра выезжает навстречу — и, шляйся ты меньше, ты бы об этом знал!

* * *

Октябрь ещё не перевалил за середину, но Предгорье уже укрыл мелкий, словно сомневающийся в себе снежок. Ранняя зима — к щедрому лету, так говаривали на Севере.

Тауриэль накинула на плечо лук и пошла, почти не оставляя следов, вверх по тропе к Горе. Новый лук взамен утраченного для нее передала Гвиритэль — тайком отловила Балина, наведывавшегося в Лихолесье с очередным свитком уточнений к торговому договору, и вручила ему длинный, узнаваемых очертаний сверток. Этот подарок обрадовал Тауриэль несказанно — в оружейных Одинокой нашлось несколько луков, но они были слишком тяжелы и коротки для ее руки.

Обычно они тренировались на стрельбище у подножия вместе с Кили, но нынче он, как и все эреборские гномы, был жутко занят, приводя в порядок всё сверху донизу перед прибытием обоза с женщинами и детьми. Еще с утра вороны возвестили, что поезд, сменивший колеса полозьями, приближается — и в Горе поднялась торопливая суета.

— Чего нам ожидать от твоей матушки, мелет нин? — спрашивала, бывало, эльфийка, вечерами стоя вместе с ним на прорубленной в скале галерее, лицом туда, куда уехал недавно Двалин и откуда всё приближались и приближались насельники Эред Луин.

— Мама — это мама, — ширил улыбку Кили, унимая ее тревогу. — Она поймет!

Но при этом невольно потирал взлохмаченный свой затылок, вспоминавший, должно быть, полные любви и понимания затрещины тяжелой принцессьей руки.

* * *

Уже у самых Ворот Тауриэль настиг и почти оглушил звук рога — огромной гнутой трубы, в которую дуть хватало лишь гномьих легких. И то не каждых. В Эреборе к трубе приставлен был Бомбур, как самый объемный не только в области живота.

Из раздавшихся до упора створок посыпали гномы — так густо, что нечего было и думать просочиться сквозь них в обратном направлении или даже выхватить из толчеи одного, возвышавшегося над всеми. Углядеть его Тауриэль углядела — в самой гуще, рядом с Торином и семеняще бегущим Балином, но пробираться к нему не стала, остановилась в растерянности, не зная, куда ей себя деть.

— Таур! — замахала ей Сигрид с бокового выступа у ворот — бывшей монументальной статуи, от которой остались лишь сапоги и до которой ещё не дошли руки мастеров с зубилами и раствором.

Уже больше недели, как она тоже перебралась в Эребор — гроза в лице женихова родича миновала, и ей не хотелось проводить дни вдали от него, тем более в преддверии встречи с будущей свекровью. Бард только махнул рукой, отпуская: знал, что подгорные жители его дочь не обидят. Что же до причины столь поспешного переезда, то королю Дейла, бывшему лодочнику, было побоку на династические интриги, он никогда не пошел бы против воли своих детей. Вышло, как вышло — счастлива дочь, и ладно.

— Что скажет Фили, увидев, что ты лазаешь по камням? — усмехнулась Тауриэль, в два прыжка взбираясь на остов статуи к дочке Барда и косясь на ее живот. Того ещё толком не было — особенно в теплом заячьем полушубке, справленном ей старшим Дуринсоном к зиме, но зоркий эльфийский глаз уже замечал едва уловимые перемены.

— Отсюда зато всё видно, — рассмеялась девушка. Она прикипела к лучнице ещё в Эсгароте, когда та сначала спасала их дом от нашествия орков, а потом их самих — от драконьего пламени в утлой лодочке. Теперь же и вовсе почитала Тауриэль лучшей своей подругой — и то сказать: невесты двух братьев, единственные женщины среди жителей Эребора. Впрочем, последнее должно было вот-вот измениться.

— Боишься? — проницательно спросила Тауриэль.

— Капельку, — не стала отпираться Сигрид, помнившая от мамы только смутный образ. — Говорят, она строгая. И сам Торин старается с ней не спорить. А ты?

— Волнуюсь, — призналась лучница, вовсе не знавшая своей матери.

Сквозь заполонившую площадку за въездным мостом толпу — утесом против волн — наперекор движению пробился Кили. На уступ не полез — с обеими девушками ему б там пришлось тесновато — встал у подножия, сверкнул вверх улыбкой. Показывая: он здесь. Хорошо, а то Тауриэль сейчас чувствовала себя совсем чужой и даже немного лишней.

* * *

— Едут! Едут! Вот они! — запищала Сигрид, захлопав в ладоши — одновременно с тем, как эльфийка развернулась в ту сторону, откуда волной накатывал шум.

Повозок, теперь превращенных в сани, было двенадцать. Половину из них занимали гномы (точнее, в основном гномки), половину — необходимейший скарб, с которым женское сердце не пожелало расстаться. Как уж оно там устроено всё этими мужчинами в только отстроенной Горе — ещё неизвестно, а привычная сковородочка, на случай, всегда под рукой. Увесистая, с хорошо ложащейся в ладонь рукояткой — хоть жарить чего, хоть вразумлять.

Сани тянули внушительные большерогие козлы — обитатели гор, издавна прирученные гномами. Такие же козлы везли на себе тех, кто отправился встретить обоз на пути. Вот они встали, повинуясь натянутым вожжам. Вот с одного из козлов, что замер у первых саней, соскочил Двалин, протянул почтительно руку… вознице. Тот… та откинула капюшон, легко оперлась на руку могучего воина, одарив его теплым взглядом, и сошла на снег. Уверенная, сильная. Царственная. Принцесса Дис рода Дурина, лично правившая головной повозкой. Принцесса, вернувшаяся в родной дом.

Торин только выступил вперед, шагнул к сестре, распахивая объятия, как…

— Мама!!! — заорал Кили и бросился очертя голову (перед ним расступались, чтоб ненароком не посшибал с ног) навстречу.

Чтобы толком обнять мать, высоченному сыну пришлось опуститься на колени — и он сделал это с размаху, пропахав ими снег и облапив Дис поперек накидок и шубы.

— Я выполнил обещание, я вернулся к тебе, мама! — пробубнил в выстывшую ткань плаща.

— Это я вернулась к тебе, — грудным низким голосом рассмеялась Дис, поднимая голову сына за щеки и целуя в лоб. — Не думала, что ещё когда-нибудь смогу сказать тебе: «Как же ты вырос!». Но великому герою, одолевшему Врага, полагается превосходить прочих — и, как видно, не только в доблести. Только больше, прошу тебя, не расти, а то как же мне обнимать тебя?

Синие глаза Дис лучились весельем, когда Кили неверяще всмотрелся в них.

— Так ты уже всё знаешь?

— Твоя слава бежала впереди тебя, встретив наш обоз по пути. Да и чем, ты думаешь, Двалин развлекал меня на привалах, как не историями о моих сыновьях?!

Она высвободила одну руку и притянула к себе Фили, подошедшего следом и скромно ожидавшего своей очереди.

— Наша слава, — рискнул вклиниться Кили. — Мои заслуги не так уж велики.

— Да? — вскинула брови Дис. — Я слышала иное. Что ж… — она взлохматила непокорную каштановую шевелюру всё ещё коленопреклоненного сына, задержала пальцы на перехваченной серебром (теперь уже — скованным собственноручно зажимом) змейке. — А теперь мне хотелось бы увидеть ту, что заплела косу моему сыну!

— Которому? — буркнул рядом Торин, так пока и не обнявшийся с сестрой.

— Обоим, раз уж на то пошло, — тряхнула смоляными, не тронутыми сединой волосами Дис.

Взгляд ее безошибочно остановился на двух высоких фигурках сбоку от главных ворот. Фили, проследив его, ахнул и тут же кинулся туда — снимать (а то и ловить, если, не приведи Махал, оступится) свою драгоценную с камня. Тауриэль ловко спрыгнула сама и, с безотчетным волнением, приблизилась к Дуринсонам. Кили заозирался, увидел ее на подходе, поднялся, даже не отряхнув с колен снежные, начавшие подтаивать плюхи, протянул к ней руку — и так, за руку, подвел к матери.

— Вижу, на кого ты равнялся, когда рос, — чуть поджала губы принцесса, оглядев Тауриэль пристальным взглядом. Та вмиг почувствовала себя хуже, чем голой — со своими острыми ушами, бледной кожей и тонкой статью. Эльфийкой среди гномов. Но тут лицо Дис, так похожее на Торина в женском варианте, смягчилось.

— Мне рассказали, что произошло в Эсгароте, — начала вновь Дис. За спиной ее разухмылялся с козлиной спины Бофур, тоже бывший в отряде сопровождения, и помахал Тауриэль руками, чтобы та точно не усомнилась, кому обязана подробным и красочным рассказом. — Ты вырвала моего сына из лап Тьмы и смерти. Я… — и принцесса рода Дурина склонила гордую голову, — благодарю тебя за это.

Тауриэль охватило смущение. То первое спасение было давно — а о недавнем Дис и знать не знала, потому что никакой Бофур не мог ей о том рассказать. И всё же…

— Не стоит благодарить меня, леди Дис, — потупилась Тауриэль. — Я сделала то, чего не могла не сделать. И это вам должна быть моя благодарность за сына… Которого я, против воли его короля, позвала в опасное приключение, — не смогла не добавить эльфийка.

— Откуда он вернулся живым, здоровым и даже больше прежнего, — снова тонко улыбнулась Дис. — Он мальчик взрослый и вполне сам способен, — тут она пригвоздила острым взглядом ухмыляющегося Кили, — принимать решения. А Торину хватит кем командовать и без него. Что до тебя, — резко переключилась она на подоспевшего Фили, что вел, приобнимая за талию, розовую от неловкости Сигрид (доставая ей лишь до плеча, но кого волнуют такие безделицы!) — то твое дипломатическое чувство на высоте, сын. Укрепить связи с Дейлом с помощью династического альянса — это заслуживает уважения.

— Это не династический!.. — возмутился Фили.

— Сестра!.. — возмутился с ним хором Торин, но совсем по другой причине.

— Как бы там ни было, а в древности уже случалось, что кхазад роднились с людьми из Дома Хадора*, — пресекла весь разброд и шатание Дис, воздев маленькую, но крепкую руку. — Нечасто и не в роду Дурина, но почему бы не возродить эту традицию ко всеобщей выгоде?

— Благодарю, матушка! — не утерпел Фили и сначала прижал Дис к сердцу, а потом почтительно поцеловал руку.

— Не за что пока, — ласково глядя на сына, ответила та, погладив по золотой голове. — Будет — когда я организую сразу две свадьбы к Дню Дурина. Тогда и поблагодарите.

— Махал, к Дню Дурина?! — возопил несчастный Торин, поняв, что с прочим спорить бесполезно: если сестра решила, то уже не отступится. — Здесь, в Эреборе?! Но осталось всего две недели!..

— Значит, всем нам нужно очень поторопиться, — ответила принцесса, обхватила одной рукой Фили за плечи, а второй Кили за пояс и повлекла их к Горе. — Куда ждать, Торин, хочешь, чтобы у девочки живот на нос полез?!

* * *

А из саней тем временем выходили всё новые и новые гномы.

Пышногрудую Гудр уже бежал обнимать Бомбур, а за ней из-под теплого полога мячиками выкатывались и висли на отце пятеро огненно-рыжих гномят. Две из них — девочки, они с особым усердием дергали дважды благословенного папашу за роскошную косу.

Глоин уже в чем-то оправдывался перед суровой женушкой Луг — может, за то, что непредвиденно поиздержался во время похода, а может — за какую иную провинность, но вид он имел сейчас исключительно сокрушенный. Выбравшийся следом за невесткой старик-отец, чья седая борода укрывала колени, подливал масла в огонь. Двое младшеньких чинно стояли у материной юбки, ожидая, когда отцова головомойка закончится, чтобы спросить, приготовил ли он им подарки к встрече. Старший же — коренастый ржавоволосый отрок с уже пробивающейся бородой — прилип к эреборским стражникам, выклянчивая подержать секиру да померить шлем.

Ори, Дори и Нори пыталась разом обнять престарелая, но бойкая и востроглазая мать. Рук никак не хватало, кто-то один постоянно не помещался, отчего приходилось начинать всё заново.

Гордячка Ран помогала отцу-оружейнику разгрузить повозку, доставая разнообразные и даже на вид увесистые железяки с пугающей легкостью. Когда рядом вдруг обнаружился Бифур, молча протянувший руки помочь, та сперва смешалась, вспыхнула, спрятав глаза, а потом отступила от борта саней, позволяя ему закончить ею начатое. И на какую-то сказанную им гортанную фразу звонко и неожиданно для самой себя кокетливо рассмеялась.

Тауриэль задержалась у ворот, не спеша заходить вслед за Дис — этот вечер она не хотела отнимать у семьи, что вновь оказалась в сборе. Вместо того стояла и смотрела на встречи, объятия, слезы радости, слушала гомон, многоголосый смех, звонкие голоса детей. Вместе с этим обозом в Эребор возвращалась жизнь — бурная, яркая, разная. Душу грело, что в том, чтобы эту жизнь не мутило таящимся лихом, не калило войной, не затягивало тенью — была и ее скромная заслуга. Да, с падением Саурона не истребилось всё зло во всей почти бесконечной Арде, но хотя бы этот росток был выкорчеван с корнем. На сотню, на тысячу лет, на Эпоху — в мире станет светлей. И с течением лет их с Кили поход из легенды о том, что было, превратится в детскую сказку, что рассказывают у камина.

— Пойдем, дочка, хватит тут коченеть, — неожиданно тихо и мягко проговорил подошедший Двалин. Он тоже смотрел до того на празднество встречи, а теперь всё больше поглядывал на приглашающе распахнутые ворота. — Иначе дождешься — малец сейчас бросит мать и сюда за тобой прискачет.

— Я потому и хотела немного… спрятаться, чтоб им не мешать, — тронутая внезапным обращением старого воина, ответила Тауриэль.

— А то от него спрячешься… — слегка усмехнулся Двалин и сразу перестал казаться таким суровым. — Одно слово — кровь Дурина. Этих и забыть нельзя, и они вовек не забудут. Пойдем. Там уже готовится пир. Много сегодня поднимут кубков — и негоже пропустить тот, что будут пить за тебя.

— За меня? — удивилась эльфийка, позволяя увлечь себя к воротам.

— Обязательно, — кивнул татуированной головой гном.

Стоило им войти, как по плитам далеко раскатился дробный тяжелый топот. Он отражался от стен, путался в колоннах и отдавался под арочным сводом, так что непривычной к причудам камня Тауриэль трудно было определить направление, откуда он доносился. Поэтому Кили выскочил с совершенно неожиданной стороны, из переплетения коридоров, пронизывающих Гору, как лист — прожилки.

— Тау! — вскричал он, подлетая и рискованно тормозя. — Куда ты пропала? Я тебя обыскался!

_____________________

* исхожу из черновиков Профессора «О людях и гномах», где политические, культурные и торговые союзы действительно заключались, так наверняка хоть несколько раз и иные; Профессор концентрируется на другом, там вообще больше про языки, а подобные союзы напрямую не упоминаются, но, при столь тесном сотрудничестве наверняка ведь хоть пару раз!)) И Дис, со своим прекрасным образованием, столь же наверняка знает об этих исторических фактах. На них и ссылается.

Ну и, надеюсь, все опознали любопытного бородатого отрока?))

КОНЕЦ ЛЕГЕНДЫ

* * *

— Идем, дитя, — и это обращение к шестисотлетней эльфийке от гномки, достававшей ей едва до груди, звучало для Тауриэль совершенно не странно и не смешно. — Бофур отобрал лучшие изумруды для твоего подвенечного наряда. Нужно определить, какие украсят лиф, а которые кинем россыпью по подолу.

Сунувшегося было с ними за компанию Кили мать осадила строгим взглядом и деловитым распоряжением:

— А ты — нечего время терять! Обойди все свободные покои и выбери подходящие, чтобы стать вашими после свадьбы.

У Тауриэль закрутилась зябкая воронка под ложечкой в предчувствии неприятного разговора. Они же не собирались оставаться в Эреборе — а Дис, судя по всему, была твердо уверена в обратном. Придется пускаться в тяжелые объяснения, расстраивать так великодушно принявшую ее гномку, а то и настраивать ее против себя.

Но нетерпеливый и прямодушный Кили, как обычно, влез «под стрелу» первый.

— Матушка, зачем нам покои, в которых мы не собираемся жить?

Эльфийка замерла в ожидании грозы — и хорошо если всего лишь с молниями, без ливня. И то сказать: семья только встретилась после долгой разлуки, а тут опять у матери отбирают сына!..

Но Дис в очередной раз поразила ее.

— Будто я не знаю, что глаза твои смотрят за ворота, — деланно ворчливо сказала она, пригвоздив к полу отпрыска таким взглядом, от которого он враз показался как будто ниже на две головы. Как тогда, должно быть, когда он «лазил по чужим заборам» в выплеснувшихся из-под сводов Синих гор поселках и хуторах. — И что, отдав свою верность эльфийке, ты не засядешь в подгорном чертоге, замуровав ее под толщей Горы.

— А… э… ну да, верно, — только и нашелся Кили — ибо чему тут было возражать!

— Знаете уже, куда отправитесь, или усвищете наугад вслед за ветром? — прищурилась Дис теперь уже на Тауриэль, и «отпущенный» Кили снова немедленно вырос, возвысившись рядом с матерью лохматой ясноглазой оглоблей.

Тауриэль переглянулась с ним и, найдя подтверждение своим мыслям, дала ответить ему.

— Есть одно местечко, — почесала «оглобля» темечко, сбив на сторону серебряную заколку. — Приглядели на обратном пути…

— Надеюсь, от него не полгода придется добираться всякий раз, как решите наведаться навестить? — полюбопытствовала Дис, за колким смешком скрывая то, что взаправду ее волновало.

Сложив в общих чертах из многих дошедших до нее обрывков жизнь принцессы-скиталицы, Тауриэль не смогла ей не посочувствовать. Бездомная юность. Молодость в вечном трауре: дед, отец, брат, муж… Тревоги и волнения с сыновьями, росшими на чужбине — которую Дис перековывала во вторую родину: пусть не себе, но им. И только подняла, только вырастила — поход против Смауга и страшное ожидание новых потерь. Теперь, когда все они чудом живы и снова вместе — новое расставание.

Скажи только Кили слово — и Тауриэль осталась бы, попыталась принять и научиться чувствовать вечный камень, как ощущала лес. Но Кили был Кили — и всегда шел своей тропой. Он легко рассмеялся на материно беспокойство:

— Всего только месяц с лишком — можно сказать, рукой подать! У северных рубежей Гондора, в Анориэне, — и, вдруг усомнившись, верно ли всё понял, обратился за подтверждением: — Так ведь, Тау?

— Истинно так, — прикрыла ресницы она.

— Так вот я и говорю: для чего нам тогда покои? — вернулся к исходной теме младший Дуринсон.

— Затем, что свадьбы ваши гулять все будут не меньше недели, — ответила мать, поджав губы от бестолковости этого здоровенного во всех смыслах балбеса. — Или ты жаждешь провести это время с молодой женой по разным опочивальням?!

И когда жених предсказуемо смешался, захлопав глазами и ртом, добавила:

— Ну и месяцок после хоть погостите, от вас не убудет.

Отмерший Кили принялся было возражать, но Тауриэль мягко остановила его, положив ладонь на запястье:

— Не убудет.

И верно — что значит месяц по сравнению с несколькими столетиями? Почти ровно то же, что столетия супротив вечности, как было когда-то. Теперь — триста лет были их личной вечностью, и мнилась она обширнее и полнее, чем прежняя.

— Не убудет, Дис.

— А ежели так, то давай тогда, выполняй материнское указание, — тут же, без перехода, лишь заблестев из-под бровей синевой сильнее обычного, погнала сына та. — Да смотри, чтоб стены с соседними комнатами были потолще! А нас, — развернулась гномка к давящей улыбку Тауриэль, — ждут изумруды. Ты же любишь изумруды, дитя? Ничего лучше не оттенит твои волосы.

* * *

— Ты моя жена, Тау!.. — на ходу бормочет Кили, цветя шальной улыбкой.

Каменные переходы послушно ложатся под подошвы сапог — даже вслепую, потому что увидеть, куда шагает, сын рода Дурина не может. Мешают пышные юбки Тауриэль, топорщащиеся в руках и полностью застящие обзор под ногами. Видно только вперед — длинный ровный коридор, полированный пол блестит в свете редко развешанных факелов. Но Кили не смотрит и вперед, всё его внимание сосредоточено на лице той, которую он несет на руках.

Это и похоже, и не похоже на прошлый раз, когда он шел вот так, с самым дорогим в мире сокровищем. Тогда трудно было устроить ее удобно — ноги эльфийки были слишком длинны для его хвата, вес, хоть и пустячный для гнома, распределялся неловко. Главным же было, что тело в его руках было тряпично-обмякшим, лицо — бледным, в холодной смертной испарине, а любимые глаза, способные посрамить любые изумруды (да, даже лично отобранные Бофуром, из самых глубоких шахт!) — бессильно закрытыми, и Кили не знал, откроются ли они вновь. Теперь она крепко держится за его шею, тихонько прыскает порой от сдерживаемого смеха и так удивительно по-родному умещается у него в объятиях.

Тогда он уносил ее от смерти, сейчас — с торжества жизни, которое гудело и гремело нынче где-то внизу. В коридоре вокруг было тихо: кроме потрескивания факелов да стука его собственных кованых каблуков — ни звука. Все звуки остались там, в Пиршественном зале, как и все, способные их издавать. Звукам было тесно в огромном сводчатом помещении, они просачивались под двери, вытекали в невидные трещины стен, выпирали через самый потолок — и докатывались сюда разрозненным эхом, гулом далекого водопада. Мешая в одной братине смех, песни, здравицы, веселые крики, топот танцующих и треск павшей под этим натиском мебели. Эребор чествовал обоих своих принцев и их молодых жен. Чествовал сегодня, продолжит завтра — и сколько хватит сил. Только сил, потому что запасы пива и снеди были, казалось, неистощимы. Торин, сколько бы ни бурчал, не поскупился.

— Моя жена! — повторяет Кили, всё так же не сводя горящих огромных глаз с ее лица.

— Давно уже, мелетрон! — тихим бубенцом счастья звенит в ответ Тауриэль.

— Теперь — совсем! — не сдается Кили. — И для всех!

Коридор уползает вдаль черной блестящей змеей, в конце своем тая дверь, что Тауриэль ещё не открывала. Там, в свете загодя зажженных светильников, ждет не только кровать — хотя она тоже ждет, по-гномьи роскошная, крытая лучшим атласом. Там, на столике у стены ждет букет звездчатых белых цветов, сильных и нежных, что тянут свои лепестки с голых скал к вечному небу. Эдельвейсы не растут помногу, чтобы набрать букет. А накануне зимы, уже завтра собравшейся заявиться в Эребор, не растут вовсе. Когда-нибудь он покажет ей настоящие эдельвейсы. Пока же они ждут ее, созданные из самых чистых самоцветов, что когда-либо рождала Арда. Венчики их — белые камни Ласгалена (из тех, что остались после того, как лихолесский Владыка получил свое), сияющие светом предвечных звезд. Ждут, созданные теми же руками, что так бережно прижимают сейчас к груди бесценную ношу.

— Ranndi men*!.. — в единственное на свете лицо, не глядя ни вперед, ни по сторонам.

Он знает, что не упадет.

___________________

* жена моя, кхуздул.

* * *

— Теперь точно не поспеем!.. — сокрушается Кили, глядя на перегороженную павшим под натиском весенних ветров деревом дорогу.

Две недели назад прилетел ворон с запиской от Гудр, самой многоопытной икхзад в этих делах, что жене наследника осталось быть в тягости не более месяца. Точного срока никто не знал, ибо как его отсчитывать — по гномьим ли меркам (год с небольшим) или по человечьим (девять с половиной лун) — никому не было ведомо. И вот — весточка от Гудр. И они сразу засобирались.

Из своего нового дома, где обживались всего пару месяцев. А до того — ютились в том самом селении, что лежало в ложбине у подножья холма. Точнее — ютилась, в основном, Тауриэль, пока Кили с прибывшим на подмогу нарядом гномьих строителей трудился над их будущим жилищем.

Разумеется, ни Торин, ни, тем паче, Дис не могли допустить, чтобы тот справлялся с постройкой в одиночку. Он бы справился, спору нет, но сколько бы это заняло времени?.. А так — дюжина гномов из Железных холмов, что теперь квартировала в Эреборе, под водительством всё того же Бофура, возведшего немало крыш в Синих горах, справилась за неполную луну, ещё до начала Первого месяца года Нинуи по эльфийскому счету*.

И вот теперь, на исходе месяца трав**, они застряли на берегу Андуина, вынужденные сходить с проторенной тропы и углубляться в лес, соседствующий с Лотлориэном. Преграду они обошли, но убили на это весь день и остались ночевать у брода, за которым рукой подать уже было до южных границ Лихолесья.

* * *

Жаркий костер разгоняет прохладу весенней ночи. Бездонной пропастью наверху раскидывается звездный полог. Крылами прошивает его Вильварин* * *

, нависнув над северным горизонтом — над тем, куда они так стремились.

Лошади щиплют молодую траву, над головами, в приречных кронах, пробует голос тинувиэль — певчий соловей. С реки летят комары — но отворачивают, спугнутые дымом костра, куда эльфийка загодя подбросила специальных трав.

Сидя перед огнем, Кили крутит в руках гномью колесницу — как настоящую, только способную поместиться на двух ладонях, искусно собранную из дерева и металла. Первую вещь, что он создал в своей новорожденной мастерской — для сына своего брата, который должен был скоро увидеть мир.

— Почему ты уверен, мелет нин, — спрашивает Тауриэль, щурясь сквозь легкий дымок, рождаемый их костром, на своего гнома. — Почему ты уверен, что непременно случится мальчик?

— Это дитя Фили, слиан мен, — отвечает он, подправляя крошечную, но изумительно тонко сделанную сбрую на вырезанном из ясеневой древесины ездовом козле, — а он кхазад. Девочки очень редко рождаются среди моего народа. Не чаще одной на троих-четверых сорванцов.

— Но это также и дитя Сигрид из Эсгарота, а у людей, как мне помнится, дело обстоит немного иначе, — мягко возражает ему жена.

— Если и так, если благословение Махала сойдет на его кров, то игрушка всё равно пригодится, — с улыбкой отвечает Кили, и это правда: дочери гор ничем не уступают сыновьям.

— У меня тоже есть для идущего к нам подарок — кем бы он ни был, — отвечает Тауриэль, доставая из котомки искусно сплетенный из узких полосок кожи ремешок — хоть рубаху подпоясать, хоть платье.

— Когда ты успела?! — изумляется Кили.

— Пока ты пропадал у верстака, — в свою очередь улыбается эльфийка.

Лошади тихо пофыркивают за кругом света, соловей всё уверенней начинает вести свою песнь.

— Помнишь?.. — начинает Тауриэль, разумея под этим прошлый месяц трав — и решение, что они приняли на краю Лихолесья почти ровно год назад.

— Как забыть, — ширится улыбка Кили, знаменуя, что он понял и помнит. — Это было начало пути с тобой и к тебе…

* * *

— Тшш! — предупреждающе шипит Гудр, хотя и так из-за спины ее не доносится ни звука. — Я первая загляну — вдруг они почивать изволят?!

Тяжелая дверь без скрипа проворачивается в петлях, а за ней — большой покой с редким для внутренних помещений Горы окном. В окно смотрится умытое весенним дождем небо, под ним высится взбитая, снабженная многочисленными подушками кровать. На кровати — Сигрид, в кружевной льняной рубашке, русые волосы — кудрявым блестящим пологом по плечам. Рядом — Фили, всё такой же золотой, но как будто ещё больше сияющий. А между ними, между их почти соприкасающимися руками — крохотный сверток, еле слышно сопящий в тишине.

Фили, завидев брата, машет ему головой — руки заняты, бусины на усах качаются, качается и новая, которой Кили ещё не видел, коса на светлой голове: отцовская коса, означающая, что у кхазад появился первенец. Сын.

— Как назвали? — шепотом спрашивает он, склоняясь над свертком, в котором сурово супит бесцветные бровки малюсенькое лицо.

— Гири, — умиленно глядя на них, отвечает Сигрид, а рука мужа тянется поправить ей локон, выбившийся на глаза.

— Гири? — удивляется Тауриэль.

— Да, — подтверждает старший наследник рода Дурина. — В честь славного предка Сиг — короля Гириона Меткого, отколовшего чешую дракона.

— И на гномий манер, как Фили и Кили, — светится святым счастьем бледная, но такая одухотворенная материнством Сигрид. — Гири Дуринсон…

* * *

Тауриэль собирала вишню с клонящихся под тяжестью ягод веток. Можно было опасаться, что внезапные холодные ветра, пришедшие с Белых гор в месяце гвирит*, убьют нежные белые лепестки, только распустившиеся к той поре, но миновало: дерево казалось обсыпанным темными рубинами сверху донизу, так обилен был урожай.

И вот Тауриэль собирала крупную темную вишню, когда ощутила это. Крохотную теплую звездочку, поселившую свой свет в глубине ее существа. Пока ещё робкий, булавочно-тонкий, но чистый и не мигающий, упорный, как проклевывающийся по весне росток. Ещё не веря, Тауриэль прижала перепачканные вишневым соком руки к платью. Под платьем были только тугие и гладкие мышцы живота, ничего другого там и быть не могло, но движение вышло само, минуя разум.

Да, бессмертные эльфийские жены знали о появлении такой звездочки с первого мига, но она не была больше бессмертной, и этому знанию понадобилось полсуток, чтобы добраться до нее. Тогда, когда они уже почти и не надеялись.

* * *

С тех пор, как Тауриэль назвала Кили мужем под кронами Фангорна, прошло почти восемь лет. Семь — с тех, когда она впервые переступила порог пахнущего свежим тёсом дома в северном Анориэне. Первые годы она ждала, чутко прислушивалась к себе в ожидании этой звездочки, представляла, что почувствует и что скажет, когда дождется, какими будут глаза Кили, когда она обрадует его этой вестью, как впервые примет на руки новую жизнь — их общую жизнь, взявшую, впитавшую нечто от них обоих…

Но время шло, и она почти перестала прислушиваться. Может, и верно, что не задумано было Эру, чтобы новые жизни рождали эльдар и наугрим. Может, это было то единственное, что их любовь не имела сил изменить.

Тауриэль не печалилась — слишком многое у них было, чтоб тосковать о том, чего не было. Да и в Лихолесье, где прошли ее детство и юность, негде было привыкнуть к детскому смеху как неотъемлемой части семейного счастья. Она была единственным ребенком, рожденным под сенью Пущи, за более чем полтысячи лет. Она знала, что жизнь вдвоем способна быть не менее насыщенной и полной, чем втроем и более. Поэтому она не печалилась — во всяком случае, чересчур сильно и чересчур часто. Просто всякий раз, проваливаясь в томную дрёму на крепком широком плече, прислушивалась к свету внутри себя.

Не печалился, казалось, и Кили. Он был рад, просыпаясь с ней по утрам, доволен, выходя на закате из мастерской, прилегавшей к дому, воодушевлен, когда после долгого пути обводил рукой низкие лесистые вершины — добравшись наконец с ней до родных Синих гор. Но каждый визит в Эребор сердце Тауриэль сжималось при взгляде на хохочущего мужа, что подбрасывал под самые своды и ловил могучими руками так же заливающегося племянника — маленького пшеничноволосого Гири.

— Полно, Тау, — говорил он ей, когда замечал ее омрачившееся лицо. — Может, ещё просто не время. А если и нет — мне довольно тебя одной.

Он был честен с ней — как всегда и во всём. Но тем острее кололось чувство, что она его чего-то лишает. Себя, их. Что, будь рядом с ним на ее месте гномка — и быть бы Гири уже трижды кузеном, если не четырежды. Тщетно выискивать в себе то, чего никогда не знала, опустошало. Мешало светло и полно жить день за днем в здесь и теперь. И она отступилась, почти прекратив искать и ждать.

* * *

А оно пришло. Угнездилось глубоко под недоверчиво прижавшими льняную ткань пальцами, тонким, но сильным лучиком пробилось из нее — к ней же. И свет этот словно бы становился ярче с каждой минутой.

Дверь пристройки хлопнула. Кили, позабывший что-то важное в доме, протопал было к крыльцу, по дороге одарив ее, затененную пышным деревом, ослепительной своей улыбкой. И остановился как вкопанный, углядев растерянные ее глаза и странную позу, напряженную и недоверчивую разом. Бросился к ней, на ходу меняясь в лице:

— Что стряслось, Тау?! Тебе нехорошо?..

— Кили!.. — расцветая ему навстречу, залучилась, отмерев, Тауриэль. — Мелет нин…

Тот прищурился, ловя эту резкую перемену, ловя распахнутый, озаренный зеленой надеждой взгляд, будто бы засветившееся, как янтарь, пронизанный солнцем, лицо, узкие ладошки, испятнанные сохнущей вишней, притиснутые над лоном…

И неверяще рассмеялся, подлетая к ней, обхватывая поперек стана, подняв и закружив под пологом согбенных от благодатного бремени ветвей.

* * *

— Благодарю, Маратар, — сказал Кили, ссыпая в кошель серебряные монетки.

— Это тебе благодарность, мастер Кили, — слегка поклонился пожилой гондорец, чья веялка, а заодно и женин ткацкий станок обрели будто вторую молодость. — Наше счастье, что вы тут неподалеку поселились.

Он замешкался, подбирая с не блещущего изяществом, но крепко сработанного стола сверток, замотанный в холстинку. Прибавил к нему глиняный кувшин с молоком.

— А это вам супружница просила передать — для жены вашей. Чтоб, стало быть, с пополнением поздравить. Всех благ вам и вашему малышу!

Кили принял подношение, уловив от свертка запах сдобного пирога с яблоками. Именно такие очень любила Тауриэль, но самой ей выпечка не давалась — искусство это следовало осваивать с младых ногтей. А теперь и вовсе было ей не до скалки и не до опары.

— Спасибо, — разулыбавшись, снова поблагодарил он. — Тау будет рада. Она и поесть-то толком сейчас забывает частенько, с рук не спускает, никак не наглядится. Но вашим-то пирогом я точно ее сманю!

— Эх… — смутившись от разлившейся на последних словах по лицу молодого отца нежности, гондорец почесал в затылке, тоже просветлел, вспомнив, должно быть, свою похожую пору. — Наши-то с Руменной разлетелись уже кто куда. Один в Минас-Тирит подался, другая замуж за роханца выскочила, а младшенького, Алудора, в Бельфалас унесло, очень уж море любит. Но что я о себе, старая бестолочь! Ваш-то сыночек как, мастер?

— Не сыночек, — улыбка Кили стала ещё шире и ещё мягче. — Дочка у нас родилась. Видно, и верно благоволят мне Валар, раз послали такой дар.

Не очень поняв про дары и благоволение — ну, дочка и дочка, не сын же помощник, теперь знай приданое копи — гондорец поспешил со следующим вопросом. Тем паче, и впрямь любопытно: жена у мастера на все руки, кажись, настоящая эльфийка, сам он — неизвестно каких племен, да только в гости к нему порой гномы наезжают с Севера, какое же имя выбрали они для новорожденной? Небось, заковыристое какое-нибудь, не нашенское…

— И как назвали дитятко?

— Эдельвейс… — Кили прикрыл глаза, а выражение его и вовсе стало таким, что, не будь сапог с железным подбоем, взлетел бы, ровно пушинка, как пить дать.

— Как, прости? Не расслышал, — подивился Маратар, и верно не слышавший раньше подобных слов. Ну да что с них взять, с мастера да его жены — одно слово, странные. Странные, но славные. — Эдев… что?

— Эдельвейс, — четко, наслаждаясь каждым произносимым звуком, повторил Кили. — Мы назвали ее Эдельвейс.

___________________

* апрель

* * *

Длинная витая свеча отражалась в зеркале, бросала блики на бронзовую раму, на медный полог волос. Кили никогда не надоедало смотреть, как его жена расчесывается. Вот и теперь, застав ее за этим занятием, он не удержался, чтобы не подойти, не начать пропускать сквозь пальцы бесконечные шелковистые пряди. Даже не сразу вспомнил, что хотел рассказать.

— Прилетел ворон от Дис, — наконец восстановил свою мысль, с которой шел в спальню, Кили.

— Пока я была в деревне, да? — уточнила Тауриэль, чуть откидываясь головой ему в руки и глядя на их совместное отражение в зеркале — большом, богатом, привезенном с одной из столичных ярмарок. Что никогда не надоедало ей — так это смотреть на них двоих вот так. — И что же пишет принцесса Эребора?

— Она пишет не как принцесса, а как бабушка, — усмехнулся Кили, отчего его черная густая борода шевельнулась и расползлась к ушам. Настоящей гномьей гордости у него так и не отросло, но окладистой, пусть и не длинной порослью он обзавелся — не хуже, чем у Торина времен похода на Смауга. — Гири опять утащил Дэль на дальнюю охоту к Железным холмам. Сказали, что на неделю, а вернулись спустя десять дней. Дис вся изволновалась и жалуется в письме на них, а Двалин сказал, что это ерунда и просто дети растут. На него она тоже за это жаловалась.

— Она вечно на него ворчит, особенно когда он прав, — лукаво приподняла брови эльфийка. — А он снова прав, и ничего с этим не поделать. Она уже забыла, какими были вы в эти годы?

— Судя по всему, нет, оттого и волнуется, — не унял улыбки гном. — Но мы же как-то дожили до своих лет и даже весьма неплохо!

Мимолетная тень пробегает по тонкому веснушчатому лицу. Тауриэль тупит взор, отводя его от зеркальных их двойников, тон ее сохнет, как трава под июльским солнцем.

— Кили, твою дочь зовут Эдельвейс. Почему ты вечно зовешь ее Дэль?

— По привычке… — с шутливой виноватинкой чешет в затылке благословенный отец. — Ты же знаешь, у икхзад обычно короткие односложные имена.

— Но ее зовут так уже пятьдесят три года* — достаточно, чтобы сменить привычки. И ты сам выбрал именно это имя. Зачем было тогда называть так дочь, если ты постоянно кличешь ее иначе?

— Потому что ты для меня — как эти эдельвейсы, а она — твоя дочь, — низко и мягко рокочет Кили, склонившись к острому ушку, его руки ложатся на плечи, укрытые тонкой сорочкой, движутся навстречу друг другу, смыкаются в объятие поверх ключиц. Тень, не в силах соседствовать с ними, сбегает, оставляя бледный лик просветленным и нежным.

— Как и твоя, — зарываясь в него, для порядка возражает Тауриэль, уже поднимаясь и разворачиваясь ему навстречу.

— От меня у нее только волосы да рост, — тихо смеется Кили, подхватывая жену на руки. — И то рост — от прежнего меня.

— И зубило… под лопаткой! — заливается Тауриэль, обхватывая его за шею.

— О, моя эльфийская жена сыплет гномьими поговорками?! — притворно изумляется Кили на пути к широкой дубовой кровати под распахнутым настежь окном.

— С кем поведешься, мелет нин… — шепчет та, а потом ничего уже больше не говорит.

* * *

Возок, запряженный двумя лошадками, въехал в огороженный круг и тут же затерялся среди сотен таких же, среди шатров, навесов, прилавков, воодушевленной толчеи — всего того, что сопутствует каждой ярмарке на Пеленнорских полях. Всякий год они выбирались сюда — других посмотреть, себя показать, пристроить в хорошие руки игрушки, шкатулки и мебель, что копились в мастерской Кили от ярмарки до ярмарки.

Так и не определившийся в юности с ремеслом — кроме воинского, разумеется, — он нахватался от собратьев понемногу того и этого, чего недостало бы, чтобы гномы уважительно клонили бороды, признавая работу истинного мастера, но для людей, не искушенных столь тонкими и кропотливыми работами, хватало с лихвой. Содержимое их возка всегда расходилось влёт, взамен тяжеля кошель честной монетой.

К резным стульям и ларцам с хитроумными замочками Тауриэль добавляла свои сборы трав — от разных хворей и просто для ароматного чая или чтоб положить в бельевой сундук. На этот товар хотельцев всегда находилось меньше, но и ей никогда не доводилось увозить привезенное обратно.

В этот же раз ярмарка затевалась грандиозная, каких они ещё не видали. И то сказать: в честь восшествия на гондорский престол нового Короля никакой размах не оказался бы лишним.

Распродавшись (даже быстрее против обычного), Кили с Тауриэль отправились бродить по рядам, присматривая гостинцы для Эдельвейс. Они всегда привозили ей что-нибудь этакое, но нынче подарок должен был быть особенным: через две луны она вступала в пору совершеннолетия, что среди кхазад приходило с первым днем восьмого десятка. Тогда же ей, как всякому полуэльфу, предстояло выбрать свою судьбу — предпочесть вечность или пойти по пути смертных.

Ни мать, ни отец не подталкивали ее к какому-либо решению, оставляя это ей и только ей, но мнение свое, конечно, имели — и делились им не при дочери, а промеж собой.

— Пусть бы была эльфийкой! — теребил Кили бороду, разглядывая ярчайшие отрезы южных тканей на одном из прилавков. Продавец с лицом цвета мореного дуба уже сверкал белками и зубами, предлагая хорошую цену. — Никуда не нужно спешить, всё успеется…

— Ты точно говоришь сейчас про Эдельвейс? — усмехалась Тауриэль, но от заинтересовавшего было прилавка отвернулась и зашагала дальше. — Торопиться жить — это у вас с ней семейное. И где ты видел эльфийку ростом в два аршина?**

— Там же, где и гнома почти в четыре локтя, — слегка преувеличив, выпячивал грудь колесом Кили.

— Вот в том и дело, — вздыхала Тауриэль. — Навряд ли она приживется среди моего племени. А среди твоего — она своя.

«И что ей делать, когда один из юных бородачей Эребора отзовется в ее сердце? — не говорила уже, но думала она. — Нет, не могу я желать дочери той судьбы, что лишь по случайности миновала меня саму»

— Ладно, что уж тут, это только ей решать, никому иному, — выводил ее из задумчивости Кили, увлекая к следующему лотку. — Смотри, какой славный охотничий рог. Как по-твоему, понравится ли он Дэль?..

Там-то, среди торговых рядов их и углядел Гэндальф. Подошел, тепло поздоровался, справился о делах, а потом зазвал с собой в харчевню неподалеку, что наливала и накладывала так же, в одном из ярмарочных шатров.

У волшебника, как обычно, был ворох новостей, одна невероятнее другой. На расспросы, где он был последний год и чем занимался, что так и не нашел времени заглянуть в гости, Гэндальф только попыхтел трубкой, а потом щедро глотнул вина из глиняной кружки и заговорил:

— Простите старика, друзья мои, но было совершенно не до визитов. Верховный маг потерял рассудок и возжелал подмять под себя весь Белый совет. Он готовил мятеж, выводя у себя в подземельях под Ортханком каких-то колдовских оркоподобных тварей.

— Но зачем? — ужаснулась Тауриэль, невольно содрогаясь при упоминании об орках. Верховный маг Саруман обитал не так уж далеко от них, и представить себе, что в считаных днях пути, оказывается, творилось такое…

— Он был против воцарения истинного короля и перерасстановки сил в Арде, — пожал плечами волшебник, снова отдавая должное вину. — А для того, можно сказать, пошел по стопам Саурона.

— И отчего ты решил, что он утратил рассудок? — недоверчиво прищурился на истари Кили. — Может, его просто устраивал текущий расклад, где он главный? Может, он всегда был властолюбцем, не считающимся с последствиями?

— Оттого, что предположить второе куда неприятнее, чем первое, — сокрушенно отвечал тот — так, будто ничего нового для него гном не озвучил. Да так оно, скорее всего и было. — И оттого, что одно совершенно не исключает другое. Кто в своем уме будет заигрывать с Тьмой и готовиться ввергнуть Средиземье в пучину новой войны?

— И чем всё закончилось? — понимая уже, что закончилось хорошо, иначе бы Гэндальф не обнимался тут с кружкой, уточнила Тауриэль. — Мы в нашей тихой обители оказались как нельзя далеки от всех гроз, что сотрясают троны и замки. Даже от тех, что гремели под самым нашим боком.

— Саруман низложен, его подземелья затоплены вместе со всеми тварями, а крепость взяли измором, — остро блеснул волшебник из-под бровей, ставших ещё кустистее, чем раньше. — Его посох переломлен и не имеет более силы.

— И кто же теперь возглавляет Белый совет? — уже подозревая истину, но желая в том убедиться (с этими волшебниками никогда нельзя быть ни в чем уверенным!), уточнил Кили.

Старый маг сделал над столешницей жест, будто кланяется. Его ветхая, пепельного цвета хламида чуть распахнулась, явив краешек чего-то ослепительно-снежного под ней.

— Гэндальф Белый, к вашим услугам.

— Вот так отвлечешься от легенд да сказаний на жалкую неполную сотню лет — и на тебе! — рассмеялся Кили, поднимая кружку. — Тогда за Самого Важного чародея Арды!

— И за покой, позволяющий не обращать внимания на такие мелочи, как новые короли и чародеи! — прибавил Гэндальф, поплотнее запахиваясь и улыбаясь в седую бороду.

_____________________

* Эдельвейс здесь уже 53 — почти взрослая по гномьим меркам. Нигде не упоминается возраст гномьего совершеннолетия (в отличие от хоббитов, у которых он — 33). Но гномы живут дольше хоббитов. Единственная привязка из всяких доп.материалов Профессора — это упоминание, что до 40 лет юных гномов не берут с собой на охоту и в походы. Деревенских мальчишек в давние времена начинали приобщать к охоте лет с 10-12, оруженосцами становились в 14-15. Вот из этой параллели я и исхожу. Если 40 гномьих — примерно 12 человеческих, то 18 человеческих — примерно 70. Это согласуется с тем, что Кили был очень молод во время похода с Торином, ему было 76. Из расчета продолжительности гномьей жизни в 300-350 лет — как раз лет 18-19-20.

Так что Эдельвейс тут подросток. И, конечно, чудит, будучи у бабушки в Эреборе))

** Примерно 140 см.

С некоторых пор Тауриэль старалась не смеяться при Кили. Улыбаться — сколько угодно, а вот заливисто хохотать — нет. Это удавалось непросто, так как мужнины шутки с годами не стали хуже и всё так же веселили ее.

Просто… не так давно, когда они отправились провести день на берегу реки, и Кили, как всегда, заставил ее смеяться, она увидела свое отражение в воде — нагнулась помыть прихваченные с собой яблоки. От затянутых смехом глаз разбегались, как притоки Онтавы, несшей мимо них свои воды, тонкие мелкие морщинки.

Тауриэль сразу перестала смеяться и схватилась за лицо, упустив яблоко. Кили этого не заметил, будучи у нее за спиной, яблоко она выловила, а морщинки, когда она снова глянула в воду, разошлись и разгладились, оставив волосяной тонкости след. Когда она умылась, исчез и он.

* * *

Предательские морщинки возникали теперь всякий раз, стоило крепко зажмуриться или от души расхохотаться. Потом — разглаживались, будто и не было. Пока что разглаживались. Но времени это у них занимало всё больше. Поэтому она старалась сдерживать рвущийся смех, а когда не могла — отворачивалась или закрывалась волосами, как будто от избытка чувств. Необходимость постоянно блюсти себя портила легкость, присущую их с Кили общению, но это было лучше, чем…

С щемящим чувством Тауриэль понимала, что признание, которое она оттягивала так долго, всё ближе. Когда-нибудь — пусть ещё не сейчас, пусть нескоро, но скорее, чем ей бы хотелось, волосинные черточки не исчезнут больше с ее лица. Больше того: приведут с собой новые — на мраморном лбу, возле крыльев точеного носа. Когда-нибудь в ее рыжей гриве заблещет седина. У нее, якобы бессмертной вечно юной эльфийки, над которой не властно время.

И тогда… что будет тогда? Сумеют ли они пережить эту правду? И нужна ли она будет Кили — такой?..

* * *

В тот раз Кили пересказывал ей уморительную байку из жизни правителя Железных холмов, о которой накануне писал в письме Фили. Ездовой свин Даина по недосмотру пробрался в королевскую сокровищницу — пусть и не такую необъятную, как в Эреборе, но тоже внушительную — и сожрал там с полфунта золотых украшений и монет. Даин стоически ждал, пока ценности вернутся к нему естественным путем, а на предложение не в меру ретивого стражника просто прирезать тупую скотину и выпотрошить, возопил так, что с потолка посыпалась мозаика:

— Да я б тебя лучше выпотрошил, был бы толк! Это же мой любимый хряк! Вот ты умеешь срать золотом?! Нет? А он умеет!

Кили передавал эту историю так потешно, так мастерски копировал зычный рёв рыжебородого родича, что держаться просто не было сил. Тауриэль застонала от смеха, тут же кинула, точно случайно, густую прядь волос на брызнувшие глаза.

Но вдруг почувствовала, что родная до каждой мозоли рука отводит рыжую завесу с лица. У смеха разом будто пересохло русло. Тауриэль замерла, чувствуя, зная наверняка, что проклятые морщинки не успели разойтись от уголков глаз, что он увидит, непременно увидит их…

* * *

Он их увидел. И не удивился, будто и ожидал их там найти. Будто ожидал найти там именно их. Приблизил свое лицо к ее, застывшему, испуганному, и нежно коснулся губами черточек-русел. От прикосновения его бороды стало щекотно, а от всего прочего — страшно и непонятно.

— Не прячься от меня, Тауриэль, — проговорил Кили так мягко и в то же время серьезно, будто и не покатывался вместе с ней миг назад. — Прошу тебя. В том нет нужды…

И от этого его голоса, словно укрывающего ее надежным пологом лучше всяких волос, от выражения теплых ореховых глаз Тауриэль пронзило откровением. Он и правда знал, что искать и где. Он знал.

Кожа на щеках натянулась, как наливное яблоко от нахлынувшего смятения.

— Давно ты знаешь? — рассматривая свои колени, очень тихо спросила Тауриэль. Она перебирала в уме всех, кто мог бы рассказать о ее секрете: Гэндальф, Леголас, Владыка Трандуил… Кому и зачем это было нужно, кому и зачем?! Почему сейчас?..

— Довольно давно, — осторожно и медленно начал признание Кили. — Когда мы поселились в этом доме, у меня наконец-то появилось много времени и возможностей на тебя смотреть. Как ты спишь, сколько ты ешь. Как начинаешь смеяться после второго кубка. Теперь вот — как не начинаешь смеяться, когда охота.

— То есть, ты догадался сам…

— Это было несложно, если дать себе труд подумать, — всё так же тихо и доверительно говорил Кили. — Ты спасла меня там, в Итилиэне — но как? У тебя не было ацэласа и… не было времени. Я ведь тогда уже… Я же умер тогда, Тауриэль?

Он искал ее взгляда, но эльфийка лишь ещё ниже опустила голову. Однако никто ещё не сумел переупрямить кхазад из рода Дурина. Скамья скрипнула — Кили поднялся, с тем только, чтобы переместиться к ее ногам, ткнулся коленями в землю, вывернул голову так, чтобы снова видеть ее лицо — неловко, снизу.

— И если сложить это всё вместе — и ещё то, как любила ты легенду о Берене и Лютиэн… Вот оно и вышло. Ты сердишься на меня, Тауриэль?

— Почему ты не говорил, что всё понял? — слова шли тяжело, слишком долго эта тайна лежала на сердце мертвым грузом, прирастая к нему коркой из страхов и сомнений. Ей разом хотелось и закричать от облегчения — он знает! не нужно больше тащить этот груз одной, не нужно дрожать, как заячий хвост в ожидании неизбежного! — и расплакаться от отчаяния — он знает. Теперь он знает всё.

— Я думал, тебе тяжело говорить об этом, — глядя на нее своими невозможными глазами, Кили взял обе ее ладони в свои. Зазвучал смущенно и виновато. — Ты ведь столько потеряла… из-за меня.

Этого она и боялась! Что он станет задумываться о цене, что цена эта трещиной ляжет между ними, как ложилось время на ее кожу. Поспешно и горячо, словно с разбегу взмывая над этой трещиной, Тауриэль зачастила:

— Но приобрела ещё больше! Вместо вечности для меня одной я получила вечность на двоих, Кили! — и увидев непонимание в его глазах, ещё вдохновеннее продолжила: — Мы уйдем — вместе — и вместе вернемся. Когда-нибудь, куда-нибудь — я знаю это! Если… — поникла она внезапно снова, — если только я всё ещё важна для тебя. Я ведь теперь больше не эльфийка, не та, кого ты однажды полюбил! Во мне нет больше того света, что был для тебя дорог.

Не выпуская ее рук, Кили разогнул колени, снова сел рядом с ней на скамейке — резной гнутоспинной скамейке у крыльца, сделанной, как и всё в их доме, его руками. Притиснул к себе за съежившиеся плечи — крепко-крепко. Вжался колючей щекой в то место, что она так усиленно и так безуспешно прятала.

— Я полюбил тебя не однажды, Тауриэль. Я полюбил тебя сегодня утром, когда ты проснулась — и след от подушки остался у тебя на щеке. И вчера утром, когда ты пришла меня будить с корзиной ягод. И позавчера… Каждый день я влюбляюсь в тебя снова и снова — такую, какая ты есть в этот день. И если этому суждено ещё не раз повториться — это ли не чудесно? Когда мы уйдем и вернемся, я найду тебя всюду, где бы ты ни была, какой бы ни оказалась. Не обещаю, что каждый раз про нас будут слагать легенды — но то, что буду любить тебя — разную, всякую — обещаю.

Усталое вечернее солнце словно бы разгорелось заново ярким полднем — так стало вдруг светло и хорошо. Слова его разливались внутри у Тауриэль теплым душистым варом — таким, что заваривала она для них вечерами из трав, собранных на равнине и в недалеких горах. Он врачевал, залечивал трещину, стоявшую перед глазами — и трещина убывала, стягивалась, рубцевалась, как подживающая рана. Да полно — была ли она вообще? Было ли через что прыгать, о чем молчать?..

— Кили… — только и сказала она, опуская голову на широкое плечо, обвивая гибкими руками могучую, взволнованно вздымающуюся грудь.

— Ты не проклинаешь тот день, азбаду мен? — раздалось низкое, тихое в самое ушко.

— Будь у меня сотня вечностей, я делала бы это снова и снова. Твоя жизнь — дар, не сравнимый ни с какой вечностью.

— Твой дар, — Кили поцеловал ее в макушку. — Я клянусь, что буду беречь этот дар. Теперь я просто не имею права распоряжаться им бездумно.

* * *

Солнце, окончательно утомившись, уходило на покой за далекие Мглистые горы. Тени росли, как хлебнувшие энтской воды, подбирались к резной скамейке ветвистыми пальцами — но не могли дотянуться.

— А что до света… — после долгого, наполненного долгожданным покоем молчания вновь заговорил Кили. — Я ведь не только догадался, но и почувствовал.

— М? — удивленно подняла к нему лицо Тауриэль. В прозрачных сумерках лицо ее казалось удивительно белым и удивительно юным.

— Почувствовал, что твой свет и верно стал другим. Если раньше ты светила мне, как звезды — помнишь, я прежде считал их холодными и непонятными? а потом привык, принял и полюбил. То теперь твой свет — как костер в лесу для усталого путника, как свеча на окне постоялого двора, обозначающая приют, как факел в руке, когда идешь по самым глубоким подземельям, как… как огненная луна — которая не серебряная, а живая. Он всегда при тебе, твой свет. Он от тебя неотделим. Как и я…

* * *

Солнце совсем скрылось, но рыжие отблески не погасли. Они просто перетекли как будто на другую сторону неба. Там, над далеким устьем Онтавы вставала луна.

— Кили, смотри… — вскинувшись, Тауриэль протянула руку и застыла, восхищенная, трепещущая.

Луна наливалась уверенным пламенным светом.