Возвращение легенды (гет)

ПРОЛОГ

Битва Пяти Воинств завершилась победой, но не такой ценой, как предписывает канон (и Джексон). Торин убил Азога, оправился от ран и был коронован на трон Эребора. Фили — наследник и его правая рука. Кили… это Кили. Едва вскочив с постели после ранений, он бросился в воронятню слать весточку в Лихолесье. Потом, отбившись от Оина с его микстурами, при первой возможности улизнул из Горы — на опушку Великой Пущи, где уговорено было, что встретит он свою эльде с осенними волосами.

Так оно и пошло с тех пор. Так шло почти полгода (БПВ произошла в конце ноября, потом с месяцок все выздоравливали, а сейчас апрель 2942 года Третьей эпохи). Из каждого дозора или с каждой охоты младший Дуринсон тишком убегал, ворон при виде него уже дергал глазом: так он того загонял. Тауриэль простил Трандуил (не без протекции сына), и она по-прежнему жила в Лихолесье — от встречи до встречи со своим науг. Путь до опушки Леса, где они раз от раза встречались, она могла бы уже пройти даже с закрытыми глазами.

Обещание

Кили сидел на остове поваленного дерева и сосредоточенно дымил трубкой. С невысокого обрывчика открывался чудесный вид на молодой перелесок, окаймлявший, будто оправой, древнюю Пущу, перекаты Лесной реки у окоема слева и величественный пик Одинокой прямо по курсу. Но юный гном не смотрел туда: Эребора ему и так хватало, и в него предстоит вернуться так, чтобы Торин снова ничего не заподозрил. Нет, ореховый взгляд был прикован к чаще по левую руку, откуда он выслушивал каждый шорох и высматривал каждую тень.

И так и не выслушал: Тауриэль снова, в какой уже раз, застала его врасплох. Кусты за другим плечом едва заметно качнулись, и из-за них, стоило ему заполошно обернуться, высунулся кончик эльфийской стрелы, нацеленный прямо в гномский нос.

К чести его, Дуринсон даже не моргнул. Только расплылся в улыбке, занявшей, казалось, всё лицо, отсалютовал трубкой и вскочил, поспешно отряхивая зад от налипшей коры и хвои. Стрела ещё краткий миг смотрела на него в упор (теперь, вскочившему, она напрашивалась в селезенку), потом уползла назад, спряталась, а ей на смену, едва потревожив пару самых мелких листочков, показалась высокая эльфийка в зеленом камзоле.

— Приветствую тебя, Тауриэль, — пробились сквозь всё ширящуюся (хотя куда уже шире) улыбку слова. — Если я тебе больше нравлюсь, фаршированный эльфийскими стрелами, так скажи: я сам воткну себе стрелу-другую, прежде чем идти сюда. Чего ж тебе утруждаться!

— Всё шутишь, — бросила эльфийка, выходя на поляну. — А между тем, мне вовсе не до шуток!

Она отвернулась от дерева и от гнома, скрестила руки на груди и вперилась взглядом вдаль, где за границей Лихолесья маячила туманная вершина Эребора.

— Какую байку ты сочинил на этот раз, чтобы улизнуть ко мне от дяди?

Кили хмыкнул, пряча трубку за пояс, и подошел к эльфийке, стараясь выглядеть искренне виноватым — хотя в его глазах всё равно плясали смешинки.

— Байку? Обижаешь, Тауриэль! Чистая правда, приправленная легким художественным вымыслом, — он взмахнул рукой, будто отгоняя муху. — Дядя Торин нынче пребывает в таком восторге от «стратегического развития горных угодий», что когда я упомянул, что нам позарез нужны свежие меха для посольских покоев — и непременно из тех лесов, что прилегают к вотчине твоего Владыки, ведь там, по слухам, водятся самые пушистые горностаи, — он даже не поднял головы от своих свитков. Только буркнул: «Ступай, племянник, не маячь». А что я задержался на лишние сутки... так горностаи нынче пошли пугливые, пришлось делать огромный крюк вокруг всей рощи!

Он шагнул ещё раз, оказавшись совсем рядом, и веселье на его лице поблекло, а светлый взгляд потемнел, становясь удивительно серьезным. Юный гном склонил голову набок, присматриваясь к её профилю.

— Но ты не смеешься, — тихо сказал он, и в его голосе исчезла игривость, уступив место искренней обеспокоенности. — И даже не норовишь воткнуть в меня пару стрел. Что за тень легла на твой лоб, Тау? Что-то случилось в твоем Лесу? Трандуил опять показывает характер? Или… или встречи со мной тяготят тебя, Тауриэль?

Эльфийка бросила на него быстрый взгляд, острый, как давешняя стрела.

— Почему ты приходишь сюда, Кили? Бросаешь брата на охоте одного, врешь дяде — зачем, ради чего?..

Кили опешил. Тряхнул головой, как пони, и челка, точно грива, упала ему на глаза. Он нетерпеливо сдул ее, во вновь открывшемся взгляде мелькнула гремучая смесь нежности и обиды.

— Разве же непонятно? Я просто хотел увидеть тебя снова. Даже если ты сердишься на меня за шутки… даже если жалишь словами, как эльфийской сталью. Ты всё равно для меня светлее любого рассвета над вершиной Эребора. А дядя… должен же он когда-нибудь понять.

Взгляд Тауриэль смягчился. Она глянула сверху вниз на лохматую макушку гнома с непередаваемой нежностью, за которой виднелась тревога. Потом присела на бревно, уравнивая их разницу в росте.

— Я… ценю. Правда ценю твои порывы, Кили. Но… ты думал, что с нами будет дальше? — эльфийка закусила губу. — Да, твой дядя и король не может не понимать, что если уж кхазад отдает свое сердце, то это однажды и навсегда. Но это не помешает ему попросту запретить нам быть вместе. Он никогда не разрешит тебе на мне жениться. Даже если это будет означать, что у тебя и вовсе никогда не будет никакой жены. Для наследников рода Дурина у него есть Фили. Мой же Владыка… — тень пробежала по прекрасному ее лицу, когда она продолжила: — он вовсе не верит в любовь, тем более — в такую. И ни за что не даст своего благословения мне и тебе.

Кили сначала задохнулся, зажмурился, как кот, в морду которому брызнули водой, потом набрал полную грудь воздуху, стиснул кулаки, как перед дракой с невидимым противником, и уж совсем собрался разразиться протестующей отповедью в духе «да пошли они все на иш ка кхе и далее по тексту», но Тауриэль, оказывается, сказала ещё не всё.

— Ну и зачем тогда всё это, Кили?! — горько воскликнула Тауриэль, и ее удивительные зеленые глаза наполнились слезами. — Зачем ты сбегаешь от дяди, а я из лесного дворца, зачем мы… мучаем друг друга?..

От горьких ее слов из ореховых глаз сверкнули не мальчишеская беспечность и озорство, а то, что скрывалось под ними, как самоцветы под слоем руды.

— А затем, что я не умею иначе, — с жаром отозвался он. — Да, у сидящих на тронах свои законы и свои представления о «правильном». Но разве мы — часть их планов? Я не выбирал, в кого влюбиться, Тауриэль. И если весь мир против того, чтобы гном и эльфийка смотрели на закаты вместе, то… пусть. Мне не нужно их разрешений. Я прихожу сюда за тобой. Когда я смотрю на тебя, я вижу... свою жизнь.

— Жизнь, которая длится хорошо если пару часов в неделю, — губы эльфийки исказила горечь. — А потом — снова разлука, и так до следующего раза… Сколько ещё таких кусочков жизни нам отведено? Разве могут они заменить целую?

Кили опустил голову — одновременно упрямо и виновато. Провел по лицу широкой ладонью, задержав ее на глазах. Потом опустил руку и вскинул отчаянно-вопрошающий взгляд исподлобья:

— Разве лучше... совсем не иметь и этого?

Тауриэль взглянула на него, и глаза ее залучились ясным весенним светом.

— Нет… Не лучше, — провела она нежными пальцами по щетинистой щеке гнома. — Но я не привыкла разрываться напополам. Как и ты. Ты не выдержишь долго скрываться, бегать и прятаться. Ты не умеешь врать. Ты сломаешься, Кили, если продолжишь так, как оно сейчас. А я этого не хочу!

В темных глазах гнома сверкнуло что-то горячее и горящее, осветило его изнутри. С внезапно прихлынувшей решимостью он шагнул к ней, сидящей, так, что коснулся кожаными штанами ее колен, а рука ее, всё ещё остававшаяся на его щеке, легла на нее полностью, как лепесток прилегает к бутону:

— Ты для меня дороже всех сокровищ Горы вместе взятых, Тауриэль. Дороже самой Горы и… — он переглотнул и, словно шагая с обрыва, закончил: — Дороже всех. Если так нужно, мы просто уйдем от всех куда подальше — и никого не нужно будет спрашиваться, ни от кого убегать.

Выдав эту тираду, Кили закрыл глаза и прижался, почти боднул ее в руку, стремясь продлить и усилить касание.

— Мелет нин…* — растроганно прошептала эльфийка, скользя ладонью по его лицу — вверх, через скулу и висок к волосам. — Я слишком хорошо тебя знаю, чтоб допустить такое, о чем ты только что сказал…

— Сомневаешься во мне? — досадливо, но тихо, потому что как тут досадовать в полную силу, когда лёгкие ее пальцы через растрепавшиеся патлы, кожу и кости трогают, кажется, напрямую его душу. — Думаешь, гоню тебе тут пустую породу**, а сам не оторвусь от Ториновой штанины…

— Не-ет, — то ли шепнула, то ли пропела Тауриэль. — Никогда я в тебе не сомневалась, мой храбрый науг. Но уходить так — это всё равно рвать себе надвое сердце. Ты уйдешь, в это я верю. И верю, что даже не оглянешься. Но… за спиной твоей останется Фили. И Торин, не король, но дядя, почти отец. И к ним нельзя будет вернуться, нельзя свидеться. Как будешь жить, потеряв эту свою половину?

Гном стек к ее ногам, присев на корточки, умостил тяжелую голову ей на колени.

— Лучше ту, чем эту, — бормотнул он в них. — Чем тебя.

— Неправда твоя: лучше быть целым, не выбрасывая ни одной. У меня есть мысль, — вдохновенно начала Тау, а руки ее перебирали в это время спутанную каштановую гриву — какие же густые у него волосы! — Если… Если нам удалось бы совершить нечто героическое, нечто небывалое, как в легендах, такое, как совершили Берен и Лютиэн, то ни твой дядя, ни мой названный отец не смогли бы противиться тому, чтобы мы были вместе. Потому что с легендами не спорят и уж подавно им не перечат. И мы смогли бы… смогли бы просто быть. Без вранья, без уверток, без разрывания пополам, без этих крох на ладонях, тающих так быстро!

Когда она упомянула легенды, Кили оторвал голову от её колен, глядя на неё снизу вверх, и в ореховых глазах полыхнуло то самое любопытство, что вечно гнало его вперед. Он выпрямился, усаживаясь на пятки, и его лицо стало сосредоточенным, почти жестким — как когда он целился, прикидывая в уме поправку на ветер.

— Берен и Лютиэн... — повторил он. — Легенды творят те, кто не боится поставить всё на кон, верно? Против них тоже было всё и вся, но они победили и остались вместе. Говори, Тауриэль. Что ты придумала? Какую такую Гору нужно отвоевать или какому дракону накрутить хвост? Что за подвиг нам нужно совершить? Только, молю, — вновь зажглись в карих радужках лукавые искорки, — пусть не окажется, что нужно опять договариваться с твоим Владыкой — тут, я боюсь, моя дипломатия закончится ровно на первом же слове.

— Я лучше отправилась бы в одиночку против дракона или снова сразилась с Болгом, — тонко улыбнулась Тауриэль, — чем заставила бы тебя ещё раз противостоять Владыке Трандуилу. Боюсь, он не успел ещё соскучиться по гномьему красноречию, — последнее слово прозвучало в ее устах незлой насмешкой, — а ты — соскучиться по его темницам. Думаю, что и ты предпочел бы дракона, да вот только их более не осталось в Средиземье. Но то, что я задумала, хуже дракона и Трандуила с Торином вместе взятых…

Над взлохмаченной гномьей макушкой она снова поглядела вдаль с холма, замыкавшего Лихолесье — туда, на восток, к Одинокой горе, но не остановила на ней взор, а устремилась им дальше, к югу, в теряющиеся за горизонтом степи.

— Это может быть опасно. Очень опасно. Но… это шанс, понимаешь? — Тауриэль явно не знала, как начать, как объяснить то, что она задумала.

Кили фыркнул с видимым небрежением:

— Кто говорит «опасно»? Я как-никак от крови Дурина и не вчера взял в руки лук и меч. Я охраню тебя от любой опасности! Так что говори, не тяни, — он взял ее за руку, скользнувшую в задумчивости с его головы на обтянутые зеленым колени. — Я ведь знаю тебя, Тау. Ты смотришь и говоришь так, будто всё уже решила, и это «всё» — точно что-то интересное.

— Что ж… — решилась она. Поудобнее уселась, скрестив ноги, поправила перекинутый через плечо лук, чтобы не тыкал в спину. И начала рассказ.

— Пару месяцев назад, почти сразу после Битвы пяти воинств, когда Торин возложил на себя корону Эребора, Гэндальф заезжал в Лихолесье. Они вместе с хоббитом ехали на Запад, в родные для Бильбо края, и останавливались у Владыки на несколько дней, чтобы подкрепить силы. Я не хотела подслушивать, правда! — горячо вскинулась эльфийка, хотя Кили и не думал ее обвинять. — Просто слух старших детей Арды слишком тонок, чтобы не услышать, о чем они говорили между собой. С хоббитом, а потом и с Владыкой. Они говорили о некоем могущественном Кольце. Кольце, что дарует невидимость и долголетие. Кольце, что когда-то ковал Враг для власти над миром. Кольце, что полтысячи лет оставалось сокрытым, пока не встретился у него на пути один периан… невысоклик, — быстро поправилась на Всеобщем она и коротко глянула на гнома, ловя его реакцию: понял ли он, о чем она толкует.

— Что?! — вскинулся Кили. Балин приложил немало усилий, чтобы вбить в головы принцев хоть немного истории Средиземья. Кое-что там даже удержалось, так что общую канву древней саги о Кольце Всевластья, отнятом у Черного Властелина в какую-то там замшелую Эпоху, он знал. — Невысоклик… то есть Бильбо?! Так вот как он смог вырваться незамеченным из Мглистых гор! А потом отвлечь пауков и вызволить нас из темниц Лесной феи… прости, твоего Трандуила!.. — от своей оговорки, подцепленной от Торина и выскочившей по привычке, он смешался и умолк, но глазами продолжал спрашивать, прожигая в ней дырку размером с огненную луну.

— Всё так, мой смелый гном, всё так, — усмехнулась Тауриэль, словно и не заметив нелестного прозвища своего Владыки. — Если я правильно разобрала, то Гэндальф полагает, что кольцо Бильбо и есть то самое Кольцо. Но Бильбо не хотел в это поверить, а волшебник не стал давить. С Владыкой они обсуждали, что Тьма слаба после поражения в Дол-Гулдуре и нескоро ещё сможет поднять голову. Что остатки разбитой армии орков стекутся на юг, в крепость Мордора, и туда же улетел дух Некроманта, которого Гэндальф именовал иначе. Ты догадался о его имени, Кили? — она вновь испытующе покосилась на него.

Кили нахмурился, враз став гораздо больше похожим на Торина, чем на себя.

— Саурон... — тихо процедил он сквозь зубы имя Всеобщего Врага.

— Да… — глаза Тауриэль затуманились эхом древних преданий. — Тот, кого раньше звали Гортхауэром, а потом — Властелином Тьмы. Ученик самого Мелькора, падшего Вала, великий кузнец и великий искуситель. И его Кольцо, без которого ему не будет ни власти, ни жизни, сейчас хранит у себя невысоклик из Шира, даже не подозревая о его истинной ценности… и опасности. Кольцо, выкованное у Роковой Расселины и только в ней же способное сгинуть. Тогда как сейчас Мордор почти пуст и почти безнадзорен.

Эльфийка со значением посмотрела на Кили, ожидая, что он правильно поймет ее намек.

Взгляд Кили, потемневший, растворивший все искры, вперился вдаль — в сторону юга, где, скрытый за окоемом, лежал Мордор. Лицо его, только что полное нежности, окаменело. Он не спрашивал, зачем это нужно — для него само существование такой угрозы уже было достаточным поводом схватиться за оружие. Но теперь, когда на кону стояло еще и благословение их любви, путь к легенде стал для него единственно возможным.

— То есть ты предлагаешь не просто «подвиг», но поход, способный перекроить силы мира, — выдохнул Кили, и на дне его выдоха прокатился тяжелый гномий рык. — Пока Гэндальф и короли заняты своими высокими вопросами, мы, двое изгоев, пойдем туда, куда боятся смотреть самые могущественные из них.

Он всё ещё держал ее руку, но теперь накрыл ее сверху второй ладонью — и эльфийская кисть утонула, спряталась в них, как лисенок в норе.

— Ты права, Тау. Если мы вернемся оттуда, исполнив это... если мы сделаем то, что очистит Арду от тени, то уже не имеет значения, кто там был против. Нас будут знать не как ослушника-принца и капитана стражи, нас запомнят как тех, кто спас всё, что дорого в этом мире. Если не это, то что ещё могло бы затмить подвиги из легенд!

— Да, Кили. Я думала о том, что узнала, все эти месяцы, порой мне казалось, что стоит выбросить всё это из головы — однако у меня так и не получилось. Но я не вправе уговаривать тебя! — поспешно добавляет она. — Путь туда — огромный риск, даже теперь, когда Враг слабее, чем когда бы то ни было. Это может быть путешествием в один конец, и тогда вместо легенд нас ждет забвение. Но… даже если ты откажешься…

Она выдернула ладошку, сжала обе их, длиннопалые, в кулаки, и в глазах ее вспыхнул опасный огонь.

— Так или иначе, я всё равно попытаюсь сделать это. Если не ради нас, то ради мира, который я люблю.

От мысли, что она допускает, будто он может отпустить ее одну, Кили коротко рассмеялся, но звук вышел невеселым.

— Тау, всё, что я люблю в мире, сосредоточено в тебе. А значит, нам нужно придумать план. Нам нужно найти нашего «невысоклика» раньше, чем Тьма спохватится. Ты уже думала, с чего мы начнем? Где мы будем искать Бильбо, и как нам заставить его довериться, если сам Гэндальф не смог его уговорить?

— Гэндальф не сильно-то и пытался, — дернула тонким носиком Тауриэль. — А в будущем месяце Бильбо приедет в гости в Эребор. Он говорил Митрандиру, что Торин звал его на праздник Майского дерева, — старательно не глядя на гнома, чтобы не повлиять на его решение, продолжала эльфийка. Его смех, его горячность трогали ее безмерно, но, может быть, до него дойдет, что именно она ему предлагает. И тогда ей не хотелось бы видеть его глаза. — Туда же приглашен и Владыка ради налаживания дипломатических связей. И он берет с собой меня. Я уговорю Бильбо отдать мне Кольцо. Думаю, что точно справлюсь хотя бы с этим, если не силой убеждения, то вязью эльфийского красноречия. А потом…

Тауриэль вздохнула, грудь под кожаной бригантой поднялась, задержалась на пике, а после медленно опустилась.

— Потом я отправлюсь в Мордор. От Эребора он почти по прямой на юг, но пойду я вдоль русла Быстротечной, минуя Дикие земли. До моря Рун и дальше, чтобы обойти Изгарные горы с востока. Там их пики невысоки, Тьма никогда не ждала вторжения из земель истерлингов. Если ты не придешь на следующий день после Праздника, утром, ко склону Горы, где начинает свой бег Келдуин, я пойму. И никогда не осужу тебя за это. Если же ты придешь…

Кили казалось, что он всё уже сказал, что его намерение ясно, как свет самоцветов в эреборской шахте. Но раз она всё ещё сомневается…

Он мягко развернул ее за плечи к себе, подцепил широким пальцем остренький подбородок, вынуждая посмотреть себе в глаза.

— Я приду… — сказал он прямо в них без всякого шутовства, и слова его были тверды, как гранитные подошвы Горы. — Если ты думаешь, что я буду потягивать эль у камина, пока ты идёшь в Мордор, то ты просто не знаешь меня.

Едва не захлебнувшись в волне зеленой радостной благодарности, плеснувшей ему навстречу, он кашлянул и заставил себя закончить:

— Вот только один вопрос у меня есть…

— Спрашивай всё, что угодно, Кили, — уголки губ Тауриэль приподнялись, она почти не сомневалась, что ответ ее храброго гнома будет именно таким. И это полосовало сердце страхом за него, но и… грело ей душу.

Глаза Кили — невозможные, невероятные глаза, в которых она пропала с первого взгляда через тюремную решетку (или ещё раньше — через переплетение паучьих нитей в лесу) и продолжала пропадать всякий раз, как они обливали ее расплавленной янтарной смолой — смотрели на нее открыто и прямо, но лоб скомкала упрямая морщинка.

— Если... если мы пойдём туда и вернемся обратно — ты обещаешь мне кое-что? — он запнулся. Кили никогда не чувствовал себя мастером в серьёзных разговорах. — Обещаешь, что когда всё закончится… ты останешься со мной? Не уйдёшь обратно к Владыке и своим эльфам без меня?

— Твой рунный камушек у тебя с собой? — вместо ответа спросила его Тауриэль, с головой ныряя в ночную темень зрачков, потеснивших солнечную смолу на самый край.

— Да, конечно, — удивленно сбился Кили, и смолу с теменью на миг спрятало покрывало ресниц. — Он всегда у меня с собой.

— Дай мне его на минутку, пожалуйста, — мягко попросила Тауриэль.

Кили нехотя оторвался от нее руками и взглядом, закопошился в потайном кармане кафтана у самого сердца. Там он хранил камень-обещание, данный ему когда-то Дис и превратившийся в символ их с Тау любви. Он положил рунный оберег в узкую ладошку и ожидающе воззрился на нее.

Эльфийка сжала камушек, сливая свое тепло с тем, что он напитал ещё от груди Кили, и медленно, напевно и четко произнесла:

— Я Тауриэль Лихолесская, названная дочь Владыки Трандуила, обещаю тебе, Кили Дуринсону, наследнику Эребора, на рунном камне твоей матери, отданном мне и который я возвратила тебе как знак своей верности. Обещаю тебе, что если оба мы будем живы, совершив задуманное, я стану твоей до последнего твоего дня.

Произнося эту клятву, Тауриэль словно бы засветилась внутренним светом, как тогда, когда силой светлой магии исцеляла Кили в рыбацкой хижине Барда. Когда она закончила говорить, свечение медленно угасло, оставив ее прежней: немного усталой, но решительной.

Пока же слова звучали, Кили казалось, что вся его жизнь — от исхоженных вдоль и поперек Синих гор до торжественных чертогов Эребора — в этот миг сузилась до рунной памятки в её пальцах и сияния её глаз.

— Ты произнесла это, Тау, — его голос, обычно глубокий и полновесный, скатился в хрипотцу, взгляд заволокло поволокой. — Теперь я буду знать, что у меня есть кое-что посильнее любого королевского неодобрения. Если мы вернемся... Когда мы вернемся... клянусь камнем моей матери, я сделаю всё, чтобы этот путь стал концом наших скитаний, а не началом новых.

Тауриэль не нашлась, что сказать, но взгляд ее, устремленный на гнома, говорил о многом.

— Значит, план принят, — продолжал между тем Кили. — Бильбо, праздник Майского дерева, и... путь на Юг. Я буду ждать тебя, Тауриэль. И пусть хоть сами Валар попробуют встать у нас на пути.

— Не знаю, как Валар, но, если, паче чаяния, твой или мой король всё равно будут против, я пойду с тобой, Кили, хоть на край земли, — добавила Тауриэль с нежностью. — Если, конечно, нам удастся вернуться живыми…

Кили смотрел на неё — и в глазах его читалась та лихая бесшабашная отвага, что ещё чуть-чуть и родит улыбку. Не ведающая страха ни перед Торином, ни перед Мордором, ни перед самим Сауроном. За них — за эти отвагу, улыбку и ясный до самого дна души взгляд — Тауриэль его когда-то и полюбила.

— Тогда мы вернёмся живыми, — просто сказал он, забирая рунную памятку у нее с ладони и снова пряча под одежду, к сердцу. — Обязательно вернёмся. И у нас будет всё, чем кончаются хорошие сказки: счастье, покой, дом… Я выстрою для тебя любой дом, какой только захочешь: хоть из камня, хоть из дерева, хоть на самом дереве, — улыбка всё-таки расцветила его лицо белоснежным прочерком, безмятежная, точно все тяготы давно миновали и сгинули. — В любом месте Арды, которое придется тебе по нраву. И…

Тауриэль всегда поражалась, как быстро его настроения сменяют друг друга на подвижном открытом лице. Вот и сейчас: улыбка погасла, губы подобрались в строгую линию, глаза блеснули опасной силой.

— И я тоже тебе кое-что пообещаю: пока я жив, никто не тронет тебя даже пальцем.

Эльфийка смотрела на своего гнома так, как ни один кхазад не смотрел ни на одно сокровище. Как не смотрел даже Трандуил на белые камни Ласгалена.

— Да будет так, — проговорила она, и закатное солнце, пробившееся через кроны Леса, золотило ее волосы, словно венчая короной.

Она склонилась к Кили и запечатлела на его губах поцелуй: всего третий в их пока ещё не длинной истории. Первый был солон от крови, пота и слёз — там, на Вороньей высоте, где она едва его не потеряла. Второй сладок — при первой, хмельной от восторга и облегчения встрече после. Этот отдавал терпкостью клейкой весенней листвы — вкусом надежды, будущего, Обещания.

Когда ее губы вновь отдалились, Кили, вспомнивший, как дышать, сперва подышал, чтоб вернуть мыслям и голосу твердость, а потом зыркнул на неё из-под челки:

— Пообещай ещё одну вещь.

— Еще одну? — вскинула шелковую медную бровь эльфийка. — Тебе не хватило моих обещаний на сегодня?

— Более чем я мог надеяться, — вновь сверкнули в подступающих сумерках белые зубы. — Но я всё же рискну попросить ещё кое-что.

— Слушаю тебя, мой науг, — тоже растянула губы эльфийка, пряча в ресницах лукавство.

Ей думалось, она знает, каких обещаний может возжаждать горячий сын гор: не заглядываться на человеческих мужчин, например, или перестать шутить про бороду. Но Кили вновь стал предельно серьезен и даже как будто выше, схватил и сжал тонкую белую руку в своих широченных ладонях.

— Постарайся... не помереть раньше меня, ладно? — шепнул он без всегдашней своей бравады, поднося ее запястье к губам.

Наверное, это должно было прозвучать, как очередная шутка, и Тауриэль предпочла ответить именно так, спасаясь от тугого комка, рожденного этой неловкой искренностью.

— Меня не так-то просто убить, гном! — рассмеялась она звонким колокольчиком, рассыпав по плечам свои прекрасные волосы. — Разве ты забыл, кто спас тебя от паука? Кто не дал оркам истыкать вас стрелами? Кто сражался с тобой против Болга — и победил? Я — капитан лихолесской стражи, и лук мой так же верен, как мой кинжал.

И добавила уже другим голосом, теплым и мягким, как апрельский ветер в лесных вершинах:

— Это ты пообещай мне, что не сложишь свою буйную голову, пока не отметишь хотя бы свое трехсотлетие, мелет нин.

Кили фыркнул, стреляя на нее шальными влюбленными глазами:

— Да-да, я помню, что ты бесстрашная эльфийка! И что без тебя меня бы несколько раз уже похоронили. Моя жизнь принадлежит тебе. Если ты просишь, мне придется стать самым что ни на есть долгожителем среди гномов! А уж Мордор мне и вовсе окажется нипочем.

Тауриэль снова смеется, целует его в кончик носа, легко вскакивает на ноги, возносясь над ним на добрых пол-локтя:

— Тогда проводи меня до опушки леса, и до встречи на утро после Майского торжества!

Кили шагает рядом, сжимая ее ладонь — торжественный и вдохновенный, сверху им кивают одетые в молодое древесные исполины Великой Пущи — и Тауриэль кажется, что вся их безумная затея непременно закончится успехом.

* * *

На опушке, где резвятся на раскинувшемся просторе прозрачные тени под выглянувшей луной, Кили останавливается, не в силах отпустить ее руку. Каждый раз он, уходя от нее, чувствует, что отрывает живой, брызжущий кровью кусок.

— Береги себя, Тауриэль, — говорит он перед тем, как повернуться и направиться прочь, оттягивая ещё хоть на чуть момент расставания.

— И ты себя, мелет нин, — отвечает она, прощально сверкает улыбкой и скрывается среди темных стволов — как ещё одна лунная тень.

Кили не знает синдарин, но эти два слова, которыми она зовет его, давно ему внятны. «Моя любовь».

«Амраллин мэ»* * *

, — шепчет он в ответ на кхуздуле.

_______________________

* «любовь моя», синдарин

** гномья идиома, обозначает «бахвалиться»

* * *

то же, что «мелет нин», только на кхуздуле

* * *

Месяц пролетел быстро. Тауриэль некогда было скучать и маяться сомнениями. Готовился большой выезд королевского двора, официальный визит пусть и к союзному правителю, но так и не преодолевшему отголоска древней вражды. Капитан стражи носилась по лесу и по дворцу, выполняя бесчисленные поручения, и только ночью, взбираясь на самые верхушки исполинских деревьев, чтобы увидеть звезды, она позволяла себе помечтать, поволноваться и потосковать. Подумать о Кили.

День выезда приближался неумолимо, и вот он настал. Король Трандуил с малой свитой выступил из-под сени Леса и направился в Эребор. На ночлеге, бессонно глядя в полог своего шатра, Тауриэль считала часы.

Уже завтра праздник Майского дерева. Она увидится с Бильбо, выполнит первую часть задуманного сумасшедшего плана. Увидится наверняка и с Кили — на пиру и мельком, среди гномско-эльфийской толчеи, официальных речей и взаимных здравиц. Пара взглядов украдкой — вот что им достанется завтра.

Зато послезавтра… Послезавтра начнется их путь в неизвестность. С самой опасной ношей во всей Арде. В логово самого опасного существа с той поры, как Вечный Враг Моргот, некогда бывший валой Мелькором, был вышвырнут за пределы сущего. Что ждет их на пути?.. Что бы ни ждало, они проделают его вместе. До конца, каким бы он ни был.

* * *

Для Кили этот месяц был пыткой, замаскированной под «служебную деятельность».

Он стал образцовым племянником и наследником. Он до изнеможения тренировался с мечом и луком сам, а после — гонял новобранцев на тренировках, придираясь к каждому выстрелу или удару с дотошностью, которой позавидовал бы и Двалин. Он безропотно и без отлучек таскался на охоту, пополняя запасы съестного к приему гостей, помогал Дори в мастерских и Бомбуру в кузнице.

Его усердие смущало даже Фили: Кили перестал шутить над чопорностью дворцовых протоколов и покорно просиживал часы на советах, где обсуждались поставки зерна, запоминая всё, что хоть отдаленно касалось Южных земель.

Вечерами, укрывшись от посторонних глаз, он приводил в порядок походное снаряжение, подновлял кольчугу, точил клинок и строгал заготовки для стрел. По ночам же, когда Гора затихала, выходил на стены и, глядя на южный горизонт, доставал и сжимал в руке рунный камень, хранящий ее обеты.

Кили ждал Майского праздника сильнее, чем своего дня рождения в глубоком детстве. И лучшим подарком тем вечером ему станут не разудалые песни и реки пива, а новая встреча с Тауриэль, пусть и на самую малость. Следующий же рассвет принесет ему то, о чем он мог только мечтать: многие дни и недели только с ней, поделенные на двоих лиги, все дороги необъятного мира, словно кинутые к их ногам.

Куда должны привести эти дороги, Кили не слишком беспокоило. Он — воин не из последних, она — неистовый огонь Махала во плоти, кто может им помешать совершить задуманное?!

Больше всего он боялся не пути по затененным землям, не грозного Властелина Мордора, пусть и растерявшего нынче часть своей силы, и, тем паче, не тягот пути (напугали кхазад бочкой эля!), а того, что что-то сорвется, не сладится, что Торин или Фили почуют неладное и догадаются, что их младшенький опять хочет сунуться в полымя. Поэтому старался, как мог, не видя со стороны, что это-то как раз и выглядит от него, вечного шалопая и насмешника, максимально подозрительным.

* * *

Торин встречал своего союзника у ворот Эребора. С ним были Двалин как главный ярл хирда Горы, Балин — вечный советник, и оба племянника: золотоволосый и темноголовый.

И если за старшего он не беспокоился — Фили всегда вёл себя, как подобает наследнику рода Дурина и истинному кхазад, то младший вызывал его беспокойство. Слишком шебутной, слишком упрямый, слишком горячий и порывистый. Единственный из отряда, предпочитающий лук топору, и единственный, по этой причине так и не отрастивший приличествующую гному бороду: чтобы не путалась в тетиве.

И ладно бы всё это! Торин, вынянчивший Кили с детства, заменивший им с братом отца, давно привык к выходкам родича. Больше всего его тревожило, что Лесная Фея, как за глаза он «величал» Владыку Лихолесья, непременно привезет с собой свою капитаншу, которая слишком глубоко проникла в сердце его взбалмошного Кили. Торин не был слепым и слишком уж часто замечал на губах племянника мечтательную рассеянную улыбку, видел пламенные взоры, которые то и дело бросал его младшенький в сторону запада: Лихолесья, древесной твердыни и… рыжей остроухой, будь она неладна.

Кили думал, что дядя слишком занят, чтобы замечать всё это, но королю положено быть бдительным во всем. Торин был уверен, что знает, куда по временам исчезал Кили. Хорошо хоть, последний месяц эти отлучки прекратились. Может, и обойдется.

Когда в ворота, вслед за Трандуилом, Леголасом и свитой вступала эльфийская полусотня во главе с рыжей начальницей стражи, Торин оглянулся на племянника, поймал пылающий восхищенный взгляд, неотрывно провожающий тонкую гибкую фигуру, и понял: не обошлось.

* * *

Кили стоял за дядиным плечом, как положено — сурово и гордо, с непреклонным видом и без вечных своих улыбочек. Но глаза… Они были ему неподвластны.

Как только перед коваными эреборскими воротами, распахнутыми во всю ширь, показалась эльфийская свита, его взгляд заметался, выискивая среди одинаковых высоких фигур одну-единственную. И когда различил рыжий сполох рядом с лесным королем, глаза его прикипели к легконогой, тростниково-звонкой эльфийке и не желали смотреть куда-то ещё.

Он видел её впервые за месяц — и она казалась прекраснее любых воспоминаний: волосы цвета осеннего дуба сияли на солнце, невесомая поступь впечатывалась каждым шагом в самое сердце, любимое лицо, собранное и строгое, туманило взгляд растроганной влагой.

Кили искал встретиться с ее взглядом, поймать его, перехватить — и вот два чарующих изумруда, каких не встретить и в сокровищнице Трора, поднялись на него. Кили замер, прошитый насквозь острой радостью. Тауриэль наметила улыбку в уголках губ — мимолетную, скрытную, предназначенную только ему.

И этого хватило. Внутри всё взметнулось, жаркая кровь бросилась ему в лицо — и в другом, противоположном направлении. Теперь он точно уверен был, что не просто дотянет до вечера, не окочурившись от нетерпения, но и пролетит до Мордора и обратно как на крыльях — если нужно, с ней на руках…

И тут крылья ему подрубил голос дяди:

— Кили!

Торин ковал слова, как заготовку на наковальне — тяжело и четко.

— Ступай в подземелья, проследи, чтобы к пиру подготовили лучшие бочки нашего пива. Лично проверь каждую, чтоб не текла и не прокисла! К вечеру как раз управишься, — строго глядя на племянника, велел Король-под-Горой.

Так-то лучше. До самого пира услать отсюда этого сопляка, занять его делом, чтоб не толокся тут раньше времени и не искал встреч со своей зазнобой. А там им будет недосуг секретничать по углам: на пиру Кили должен сидеть рядом со своим королем, а остроухая — со своим.

* * *

Кили спустился в прохладные, пропахшие хмелем и дубовой доской кладовые, заранее проклиная каждую из той полусотни бочек, что выстроились в два ряда, словно караул.

— Ну давай, проверим тебя, красавица, — проворчал он, с остервенением толкая первую тяжеленную ёмкость.

Дерево стонало под его руками. Кили провел по лбу запястьем, разукрасив его пыльной полосой, и скрипнул зубами. Из головы не шел солнечный образ — как он увидел ее в воротах Эребора. Нудная работа раздражала безмерно. «Проверь, чтоб не текла… — передразнил он дядю под нос. — Да я бы сейчас все их золотом залил для прочности, лишь бы оказаться в зале приемов вместе с ней!»

Кили проверял каждый обруч с такой яростью, будто пытался высечь из них искры, и каждая откаченная в сторону бочка становилась песчинкой в колбе часов, отмеряющих время до пира. Он умудрился вогнать занозу в палец, облить кафтан щедрой пенной струей, а под ним в два голоса нетерпеливо отстукивали сердце и рунный камень. Первое жглось так, что и второй, казалось, раскалился — так, что и всем погребам Горы не остудить.

Еще десяток бочек. Еще пара часов изматывающего ожидания. И тогда он разогнет спину, выберется из подземелий и наконец-то снова встретит её взгляд.

* * *

Не найдя Кили в огромном приемном зале, Тауриэль огорчилась, но не слишком: было не до того. Больше, чем Кили, она искала сейчас в толчее гостей двоих других — старого волшебника и крошку-хоббита. Волшебник, благодаря своему росту и неизменной шляпе, нашелся первым.

— Митрандир! — окликнула его эльфийка, и серые совсем не старческие глаза уцепились за нее из-под кустистых бровей.

— Да, Дева Леса, — пряча улыбку в бороду, отозвался Гэндальф, называя Тауриэль переложением ее имени на Всеобщий.

— Митрандир, мне нужно поговорить с тобой о чем-то важном, — сдерживая трепет — ведь теперь, после беседы с волшебником и особенно с перианом, дороги назад уже не будет! — пролепетала Тауриэль.

Истари глянул на нее внимательно и остро, будто зная заранее то, что таилось за ее ещё не сказанными словами, и махнул ей на узкий коридорчик, предлагая следовать за собой. Незнакомая с бессчетными переходами Горы, эльфийка лишь понадеялась, что Гэндальфу они известны лучше, чем ей, и они не заблудятся навеки под тяжкими сводами без глотка вольного света.

Так и вышло. Спустя десяток поворотов и полстолька же лестниц волшебник вывел ее на маленькую площадку высоко по склону, откуда открывался вид на присыпанные травой и молодой древесной порослью пустоши.

— Скоро здесь снова будут шуметь эреборские леса, — с довольным вздохом сказал волшебник, присаживаясь на скальный обломок и извлекая трубку. — Скоро — даже по гномьим меркам, для эльфов же этот десяток лет пролетит, как мгновение.

Тауриэль, вместо того, чтоб порадоваться пробуждающейся после драконьего пламени зеленой жизни, как радовалась каждому новому росточку у себя дома, почувствовала горький укол: Гэндальф, сам того не желая, снова напомнил ей — что для эльдар мгновение вечности, то для наугрим — целая жизнь. Отмахнувшись от этого, неуместного сейчас, чувства, эльфийка набрала воздуху и на следующий вопрос старого мага ответила без пауз и без запинок.

— Что хотела поведать ты мне, дитя?

— То Кольцо полурослика, Митрандир, о котором шла речь у Владыки прошлой зимой, — сказала, как прыгнула в пропасть, Тауриэль. — Я знаю, что с ним нужно сделать. И знаю, кто за это возьмется…

Разговор с Гэндальфом вышел сложный, но результат устроил Тауриэль. Волшебник, не чуждый опасных авантюр и свято верящий в успех тех, кем движут благородные порывы, без долгих споров согласился с кандидатурой Тауриэль на роль Хранителя Кольца.

— Эльфы, — говорил он, попыхивая трубкой, — всегда оставались самыми устойчивыми ко злу. Кроме, может быть, хоббитов…

Тауриэль, знавшая о нежной дружбе, связывавшей бессмертного Майа с одним из низкорослого народца, лишь улыбнулась, заподозрив волшебника в предвзятости. Но указывать на нее не стала, ответив:

— Может быть, только хоббиту будет непросто преодолеть три сотни лиг по нехоженым землям. Эльдар же легки на ногу, а наугрим неутомимы в пути…

— Наугрим? — кашлянул дымом Гэндальф. — Ты хочешь взять с собой отряд гномов?

— Лишь одного… — потупилась эльфийка. И добавила, хотя маг уже всё и без того понял, собрав под бровями лучики улыбчивых морщин. — Кили…

— Юный Дуринсон… Горячее сердце порой важнее застывшей мудрости, — только и сказал Гэндальф, снова затягиваясь.

Отчего-то он благоволил их странной небывалой связи — если бы это его благословения нужно было добиться, а не двух упрямых владык, всё было бы не в пример проще. Митрандир вообще был необычным и странным — что по меркам волшебников, что по меркам любого народа Средиземья. Не зная, что ещё добавить, Тауриэль просто кивнула.

— Но, дитя, никому больше — слышишь? — никому не говорите, куда вы собрались и зачем, — Гэндальф переменил тон на обеспокоенный, и даже его трубка задымила как будто иначе: плотнее и горше. — Чем меньше народу знают о цели вашего похода, тем безопаснее. Уши в наши времена бывают не только у стен, но и у птиц, зверей и даже деревьев. Кто знает, чей разум и сердце прельстили уже речи Врага.

— Никто больше не знает о том, Митрандир, — эльфийка наклонила голову, соглашаясь. — И не узнает ни от Кили, ни от меня.

— Это славно, — вновь улыбнулся волшебник. — Тогда, пожалуй, пора позвать сюда нашего мистера Бэггинса и немного потолковать с ним. Подожди здесь, Дева Леса, — предупредил он, вставая, тоже вскочившую было Тауриэль. — Я схожу поищу его, а ты разведи-ка пока костер.

Он кивнул на валяющиеся тут и там мелкие сучья от изломанных драконом деревьев. Последние из них умерли здесь, когда Смауг бушевал, пытаясь добыть из недр Горы спрятавшихся там гномов. Тауриэль никогда не бывала на этом склоне и, тем паче, на этой площадке, но Кили столько рассказывал ей обо всём их пути — в том числе, заполняя по рассказам собратьев те части, которых не видел сам, что она догадалась, куда привел ее волшебник. К потайной двери Трора, секреты которой оберегал кирт итил, лунные руны, некогда изобретенные ее народом.

Оглядев столь значимое для друзей своего избранника место, эльфийка принялась собирать хворост, доверяя волшебнику, хоть и не понимая, зачем тому в такой теплый весенний вечер вдруг понадобился костер.

* * *

— Да кто сказал, что моё колечко имеет хоть какое-то отношение к тем ужасам, что ты мне понарассказывал?! — таращит глаза Бильбо, непроизвольно сжимая кармашек своего жилета, где прячется предмет обсуждения. — Мало, что ли, в мире всяких волшебных побрякушек?

Гэндальф, раскуривающий уже третью трубку, хитро щурится. Как бы ни хорохорился мистер Бэггинс, а повесть волшебника о кровавом противостоянии прошлых Эпох, о Последнем Союзе и о бесславной кончине Исилдура произвели на хоббита впечатление. Остался только последний аргумент, и время для него как раз настало.

— Я не знаю этого, Бильбо, — отвечает истари и, предупреждая кинувшегося было возмущаться хоббита, заканчивает: — Потому и хочу убедиться вместе с тобой. Положи-ка свою «побрякушку» в костер, будь добр.

— Что?! — взвивается хоббит, костяшки, стиснутые на вельветовой ткани, белеют. — Ты хочешь, чтоб я его уничтожил?!

— Если бы это было так просто… — бормочет себе под нос Тауриэль, что стоит, облокотившись о скалу, чуть в сторонке, живо прислушиваясь к разговору, но, так же как и невысоклик, недоумевая, зачем Митрандиру понадобилось «жарить» Кольцо.

— Всего лишь чуточку подогрел, — улыбается Гэндальф, но глаза его не смеются. — Здешнего жара не хватит расплавить даже обычное золото. Магическому же этого не достанет даже раскалиться. Положи, будь добр, и все сомнения разрешатся. Если это просто-напросто побрякушка, то ни я, ни кто иной не потревожит тебя больше с этим: владей на здоровье. Если же нет…

— Как ты узнаешь? — вспыхивает Бильбо, будто это его самого сунули в костер. Он так непохож сейчас на скромного и услужливого хоббита, нечаянного Взломщика, взятого для счастливого числа.

— Узнаю, — веско роняет волшебник — и даже Тауриэль, хоть эта тяжесть и предназначается не ей, вздрагивает.

За личиной сребробородого дедушки проступает на миг истинная суть бессмертного Майа, пришедшего в Арду своей волей, а не рожденного здесь. Она не знает, видит ли то же самое хоббит, но что-то он определенно чувствует, ибо хватка его на кармане слабеет, потом и вовсе сходит на нет, ловкие пальцы ныряют в тканую норку и извлекают на свет то, о чем речь идет последние два часа. Кольцо. Обычный золотой ободок, не слишком широкий и не больно изящный. Тауриэль удивляется, что тут может так завораживать и тянуть. Но, может, это ее суть эльды, дочери звезд, оберегает ее от тяги к страшному куску золота.

Бильбо, не отрывая расширенных глаз от Гэндальфа, заносит руку над костерком и — не бросает, на это у него не хватает сил, просто переворачивает маленькую ладошку над красными языками, отчего Кольцо, будто бы с собственной неохотой валится вниз. Проходит сквозь жидкий дымок, пронзает небогатые огненные зубья (откуда бы взяться богатым на таком скудном харче, как несколько сучьев и веток), звякает о какую-то деревяшку, чернящую бок внизу, у испода костра. Выкатывается почти что наружу, почти уходит от пламени, но жар углей достает его и там.

Завороженная, Тауриэль наклоняется, тщась рассмотреть изменения, в которых так уверен старый маг. Волосы, соперничающие цветом с костром, чуть не падают в его лапы, свесившись через плечо. Она прихватывает их рукой у шеи, отвлекшись всего на какой-то миг — и именно в этот миг Бильбо, нависший над самым жаром, потрясенно ахает.

Она поспешно переводит взгляд на Кольцо — и видит змеящиеся, ткущиеся по нему буквы. Буквы ее языка, языка ее названного отца и Владыки, но они не складываются в слова, она не знает таких слов и не знает, хочет ли знать.

— Что… что там такое?! — заполошно вздыхает Бильбо, давясь вопросом и дымом.

И Гэндальф, не глядя ни на костер, ни на хоббита, ни на Кольцо, а всё туда же, куда и Тауриэль обращала не раз свой взор за прошедший месяц, тихо и страшно начинает читать по памяти, и в строках этих — шипение погребальных костров и лязг кривых ятаганов, мертвенный шелест сожженных деревьев и стон отлетающей, насильно отторгнутой души:

— Аш назг дурбатулук, аш назг гимбатул…

После, закончив со стихами (эти четыре строчки показались Тауриэль вечностью), а также с переводом оных, так как Черным наречием никто из слушателей не владел (хотя эльфийка предпочла бы обойтись без него, поняв смысл не разумом, но сердцем), будничным, каким-то совершенно диким после недавнего тоном спросил, обращаясь к хоббиту:

— Ну как, Бильбо, будешь забирать свою «побрякушку»?

Хоббит затряс головой, отскочил от костра на шаг и закрылся руками, как будто ему насильно теперь пихали древнюю реликвию Врага.

— Возьми его, Дочь Леса, — жалостливо взглянув на хоббита, обратился волшебник к Тауриэль. — И сделай, что задумала. Не бойся: оно холодное.

И, когда эльда выкатила носком сапога золотой кругляшок и взяла его — действительно холодный, слишком, пожалуй, холодный, в руки, прибавил, сравнявшись вдруг древностью и усталостью с окружающими их скалами:

— Ему непросто будет пробраться в сердце, где царит любовь. Да помогут тебе Валар…

* * *

Пир удался на славу. Все дары леса, озера и равнины собрались на длинных столах: меды и вина эльфов, привезенные ими в дар фрукты и овощи, изысканные тонкие сласти; рыба во всех ее видах — вклад короля Барда, властителя Дейла и Озерного города. Он, конечно же, тоже был тут, вместе со своими детьми: скромницей Сигрид, сильно вытянувшимся за зиму Баином и глазастой Тильдой, сразу принявшейся без умолку трещать с Бофуром, ее любимцем. Была и дичь, горы дичи, набитые охотниками Эребора для праздничного стола, соленья и копченья, бочки с крепким элем — вклад народа гномов в общий праздник.

Тауриэль не могла по достоинству оценить роскошь и разнообразие угощения. Кольцо будто жглось через рубашку, чуждой темной магией нарушая ее покой, побуждая бежать сломя голову и избавиться от него прямо сейчас. Но это было невозможно, и Тауриэль держалась. Понурый и испуганный Бильбо жался к волшебнику, не поднимая носа от своей, никак не пустеющей (у хоббита-то!) тарелки.

Эльфийка сидела как на иголках, то и дело проходясь взглядом по гномской половине стола. Кили прибежал к самому началу, взмыленный и недовольный, хлопнулся на скамью рядом с Фили, по правую руку от Торина (слева сидели Балин и Двалин) и мрачно уткнулся в кружку. Но потом встретил ее взгляд и расцвел широкой, яркой, своей неповторимой улыбкой.

И не важно, что взгляд Кили задержался на ней чуть дольше, чем дозволено. Или что она ответила ему чуть теплее и продолжительнее приличного. Этого, кажется, никто не заметил среди всеобщего оживления.

Кили держался с достоинством, полагающимся потомку Дурина, отвечал на тосты и здравицы, сам провозглашал их, даже трепался о том о сём со своими родственниками — со всей доступной непринужденностью. Но лохматая его голова, как по ниточке, нет-нет да и оборачивалась к противоположному концу стола, где, сверкая водопадами волос, восседали эльфы. Кили мочил щетину в пиве, делая вид, что отдает дань любимому напитку, но в кубке его почти не убывало: негоже наливаться пойлом перед дорогой.

* * *

После всех официальных речей, заверений в союзничестве и торговом партнерстве плавно настала неофициальная часть, становящаяся тем неофициальней, чем больше эля, пива, мёда и вина оказывалось внутри участников. Под конец основательно поддавший Глоин, сидя едва не в обнимку с Леголасом, показывал ему миниатюры в своем медальоне, забыв начисто, что лихолесский принц уже имел счастье их однажды видеть:

— Смотри, это м-мой сыночек, Гимли! Настоящий кхазад! Ставлю бороду, он бы тебе понравился!..

Фили о чем-то дружески общался с Бардом и Баином, периодически подкручивая заплетенный ус; смущенная Сигрид внимательно слушала, не поднимая глаз.

Но Кили не удалось под шумок пробраться поближе к Тауриэль. Бдительный Торин, тоже не позволявший себе нынче много выпивки и не спускавший с племянника глаз, снова услал его с распоряжением: проследить за подготовкой гостевых комнат для всех многочисленных гостей. Управился он уже глубокой ночью, когда пир подошел к концу.

Будить Тауриэль перед началом столь важного похода было безумием, поэтому ничего не оставалось, как последний раз наточить меч, перепроверить стрелы и тоже улечься. Наказав верному Ори разбудить себя за час до рассвета. Нельзя было опоздать.