Перед Маской / Before the Mask (джен)

В недели, последовавшие за Поминовением, борьба за Замок Нидус сделалась коварной и запутанной. С того самого дня, когда Даэгрефн вошёл в зал и встретил угрюмые взгляды и поколебавшуюся верность, Нидус обратился в огромную замысловатую паутину, в центре которой пауком восседал Верминаард.

Церестес таился на заднем плане всех интриг. Едва вернувшись из грота, маг произнёс первое из заклинаний — то самое, которое Королева Тьмы создала, чтобы перетянуть верность гарнизона от Даэгрефна к Верминаарду.

Маг дивился тому, что знает это заклинание. Ведь он никогда не слышал, как его произносят, никогда не читал его. Слова казались чужими во рту, покуда он их пел, и лишь после того, как заклинание было произнесено, Церестес понял: голос его больше ему не принадлежит, сама Такхизис говорила его словами за него.

Что само дыхание его было дыханием богини.

Он прислонился к зубцам стены, дрожа от смятения и гнева. Мало-помалу он успокоился, глядя на склонённые звёзды Хиддукеля, яркие Весы в южном небе.

Тем лучше. Мысли и слова его больше не принадлежали ему, но конец пути сулил свои награды. Такхизис обещала. Она обещала ему Верминаарда, которым он будет править и управлять.

Молча вглядываясь в темнеющую ночь, Церестес на миг задумался, стоит ли награда того, что Госпожа забирала взамен.

Он глубоко обдумает это, когда придёт время. Когда луна будет полой, сказала она ему.

Жди, пока луна не станет полой.

* * *

Неуклюже обойдя стороной открытый мятеж, который он читал в глазах своего гарнизона, Даэгрефн бродил по странно опустевшим залам замка в сопровождении лишь неизменного Церестеса; тот убеждал его отринуть все сомнения и вернуться к обычным делам. Нужно было чинить повреждённые пожаром замковые укрепления и готовиться на случай неракского нападения. Враг знает, настаивал Церестес, что оборона здесь будет слабой.

Совет казался добрым, и Даэгрефн погрузился в работу по перегруппировке и восстановлению. Но вскоре понял: мятеж в медовом зале не кончился. Приказы его исполняли угрюмо, неохотно или, чаще всего, вовсе не исполняли.

Зато люди бросались выполнять даже малейшие просьбы Верминаарда, сидели с ним за столом и соперничали за его внимание. А молодой человек слушал их, смеялся над их шутками и сам помогал поднимать камни и возводить леса; мускулы на широких плечах его перекатывались под двойным весом того, что поднимали другие.

Вот человек, за которым пойдут солдаты, сказал себе Даэгрефн.

И не только солдаты.

Ибо на зубцах восточной стены восседал маг Церестес, чёрные мантии его развевались, точно огромные крылья. Он смотрел вниз на Верминаарда, смеялся и подбадривал, присоединяясь к хору солдат и рабочих, покуда этот странный молодой человек собирал своих последователей.

Вот человек, за которым пойдут все. И чем же тогда командую я? — размышлял Даэгрефн. Где мои войска? Мои слуги? Мои владения? Он получит это все, и скоро. Зачем я терпел его? Зачем позволил ему жить, когда он был лишь новой бедой в мире?

И слова друидки — так давно, в ту слепяще холодную ночь по пути домой из коварного замка Лаки — вернулись к Даэгрефну в памяти, мутной и растрескавшейся, как лёд.

"Этот ребёнок затмит твою собственную тьму. И его рука поразит твоё имя."

Наконец Даэгрефн ей поверил.

* * *

Даэгрефн не мог вспомнить, как услышал о мятеже.

Он знал, что должен помнить это ясно, что мгновение то должно быть выжжено во всех его бодрствующих часах — первая весть о первых изменах. Но он не мог вспомнить. По ночам он стоял у окна балкона, перерывая свои мысли в поисках названий забытых созвездий, а на четвёртый вечер после Поминовения, поглощённый отчуждённостью своих людей, совсем забыл дорогу назад в свои покои и час бродил по залам в бесцельном смущении, покуда не собрался с духом настолько, чтобы схватить заблудшего пажа и заставить мальчишку помочь донести факел до его покоев.

Это было отчаянно и, несомненно, очевидно, но парня учили не задавать вопросов. Даэгрефн последовал за кивающим светом по коридору, и когда ребёнок открыл дверь и передал ему факел, Даэгрефн резко отослал парня и сел на кровать; горящий факел в его руках наполнял комнату прерывистым, ускользающим светом.

Он забыл дорогу в собственные покои.

Сейчас это было неважно. Важно было лишь нарастающее восстание. Почему он не мог вспомнить его источник? Его причину?

Быть может, то было оброненное слово между стражниками у ворот в ту ночь, когда он крался по зубцам стены, закутанный и в маске, слушая разговоры часовых, мимолётные слова солдат и слуг. Быть может, что-то в приходах и уходах Верминаарда из его новых покоев в бывших комнатах Роберта на краю замкового двора.

Быть может, он даже увидел это во сне. До пожаров и Поминовения он никогда не помнил своих снов. Но теперь они приходили к нему регулярно, наполняя его мысли по утрам образами яркими и жестокими.

Каким бы способом знание о мятеже ни достигло его, он был уверен: весть правдива.

Даэгрефн был так уверен, что созвал трёх ветеранов — сержанта Граафа, Тангаарда и лучника Гундлинга — и провёл долгий день в сводчатом зале совета, допрашивая, угрожая и запугивая, покуда осеннее солнце не опустилось за гребень Хребта Судьбы. Гарнизон ждал ужина в зале за запертыми дверями, и приглушённые крики лорда Даэгрефна доносились до них даже сквозь толстый дуб.

Трое мужчин вежливо, бесстрастно выслушали череду странных тирад. Когда Даэгрефн пригрозил им дюжиной смертей и десятком пыток, у Лорда Нидуса кончились дыхание и воображение, и он мрачно уставился на них со своего места у камина. Солдаты вежливо кивнули, повернулись и вышли за дверь, из крепости, через двор — прямо к молодому Верминаарду.

— Раз уж он знает об этом, ваша милость, — предложил Грааф, прислонившись к узкому камину, некогда принадлежавшему Роберту, покуда дюжина солдат собиралась вокруг своего новоизбранного командира, — и раз нет нужды в тайне, коль ни один человек не на его стороне, почему не сейчас? Почему бы нам не перевести вас в покои лорда и не обратить старого грозового ворона в бегство?

Товарищи его забормотали в согласии, каждый предлагая всё более замысловатые и жуткие варианты того, что делать с низложенным лордом. Верминаард поднял руку, призывая их к молчанию.

— Хотя я ценю ваше рвение, сержант Грааф, но пока мы не обратим в бегство ни одного человека. Старый грозовой ворон знает, что этот замок мой, и этого достаточно. Пусть оставит себе свои покои. Поставьте стражу у дверей, чтобы он проводил время в своём роскошном окружении… и нигде больше. Теперь я Лорд Нидуса, а он мой пленник. Пусть узнает, каково это — висеть на колкой прихоти сильных.

* * *

Как советовал Церестес в ту ночь на зубцах стены, между желанием власти и взятием власти в руки было много дел.

Верминаарду нужно было привести Замок Нидус в порядок.

Шаткой и уязвимой была не только восточная стена. Странная череда союзов, договоров и пактов, которые Даэгрефн заключил, чтобы укрепить своё маленькое горное владение, тоже нуждалась в пересмотре и изменении.

Побуждаемый этой необходимостью, Верминаард вызвал Аглаку в бывшие покои сенешаля на краю двора. Будут долгие разговоры, обещал он, и предложения, подобающие отпрыску благородного дома.

Будет согласие товарищей, утверждал он. Договор братьев.

Внутри покоев сенешаля Верминаард ждал; пальцы его барабанили по исцарапанному деревянному столу, глаза были прикованы к закрытой двери. То, что сказал ему Церестес, было правдой: он чувствовал это всем нутром и кончиками пальцев, в тревожном покалывании своей изуродованной руки.

Это был его брат, его единственный родственник в Замке Нидус, приближавшийся от осаждённой крепости. Но Аглака был больше, чем просто запутанным кровным родством. Он был единственной неподвластной душой, человеком, нетронутым силой, угрозами и манипуляциями Верминаарда.

Он похож на меня, думал Верминаард, глядя в затухающий огонь. Я помню тот день на Мосту Дрид, как его лицо уже тогда напоминало моё собственное. То чувство, уже тогда, что я связан с ним навсегда.

А теперь, когда мы выросли вместе и пережили того монстра в крепости, я уверен: его лицо — это моё лицо, его глаза — мои глаза.

Медленно его изуродованные пальцы обхватили рукоять булавы, и он поднял оружие; чёрная голова её сверкала в обманчивом свете огня.

Он похож на меня и в своей воле, и в мужестве. Когда тьма прошла над луной, и огры бежали, и солдаты застыли, он был единственным человеком, кроме меня, который ещё мог двигаться, который ещё мог действовать.

Приносящая Ночь злобно светилась в его руке. Верминаард с обожанием повернул оружие.

И эта булава, думал он. Хотя она предлагала ему славу и перспективу дома, что-то противоречивое в нём удерживало его от того, чтобы взять её.

Я не могу изменить её, ни согнуть, ни переделать по своему вкусу. Но всегда есть девушка. Теперь она для меня ничто, когда сладкая Приносящая Ночь лежит в моей руке, но она важна для Аглаки. Да, она — лишь безделушка, которой мой брат увлекается. Подходящая пешка для моего предложения.

Он сжал кулак и медленно вздохнул; глаза его сузились, как у лучника, глядящего вдоль длинного древка стрелы.

Итак, я предложу ему выбор. Да, перспективу, которая человеку его хитрости — а он хитёр, ибо мы оба унаследовали это от нашего истинного отца, — перспективу, которая обрадует его, предвосхитив возможность отказа.

* * *

Осторожно Аглака пробирался мимо стражи у бывших покоев сенешаля. Гарнизон, чья дисциплина была гордостью Даэгрефна, вымуштрованный по своего рода Мере, даже когда сам Лорд Нидуса покинул Орден, теперь отбросил свой строгий режим и лоск всего за пять дней после Поминовения. Люди эти были похожи на разбойников — грязные и небритые, все знаки различия были стёрты с их тусклых доспехов. Под новым командиром они променяли свои палаши и луки на менее благородное, более жестокое оружие: длинные ятаганы Нераки и зазубренные копья Восточных Дебрей.

Когда Аглака открыл дверь, запах древесного дыма и вина вырвался из пестрой тьмы, и прежде чем глаза его закрылись от крепких паров, он увидел Верминаарда, сидевшего перед толстым исцарапанным столом.

— Аглака. Входи же, — поторопил Верминаард, и в голосе его была странная, приторная вежливость.

Молодой человек неохотно замер на пороге, но Верминаард поманил его, и в конце концов, сделав последний глубокий вдох свежего вечернего воздуха, Аглака шагнул в сумрачные покои.

— Я рад, что ты пришёл, — сказал Верминаард, — ибо чувствую: ты, единственный из всех людей, разделял мои сокровенные мысли в эти ужасные годы. Поскольку всё скоро изменится, добрый Аглака, я подумал, что ты должен знать. Чтобы ты смог… разделить со мной эту удачу.

Лицо Аглаки было нечитаемым, пустым, как мифическая руна.

Верминаард откашлялся и продолжил:

— В течение ближайших двух недель я планирую поездку в деревню Нерака. Там я встречусь с Хугином, капитаном разбойников, и потребую его повиновения, его службы под красным знаменем Нидуса.

— Что заставляет тебя думать, что этот Хугин обрадуется твоему предложению? — с тревогой спросил Аглака. — В конце концов, в прошлом он был едва ли сговорчив.

— Смейся, если хочешь, Аглака, — сказал Верминаард, и в голос его вкралась нотка холода, — но ты знаешь: когда я говорю, я говорю не один. — Он поднёс булаву к свету и с показным видом принялся её рассматривать. — Ты был в пещере со мной. Ты слышал Голос, когда Приносящая Ночь легла в мою руку.

— Приносящая Ночь?

Верминаард кивнул.

— Это имя приходит ко мне. Стало быть, это имя булавы. Но ты слышал Голос. Ты знаешь, что я избран. — Он помолчал, уставившись на Аглаку. — Я хотел бы, чтобы ты сел.

Неохотно Аглака уселся на голый табурет.

— Ты толкуешь о предательстве, Верминаард. Ты знаешь, что неракцы были нашими врагами в течение…

— Девяти лет. Именно поэтому ты здесь, Аглака, если ты не забыл. Но я буду добиваться мира в Нераке, и Хугин со своей шайкой пойдёт со мной.

— Пойдёт? — Аглака неловко поёжился. — Куда?

— Ну, на запад, конечно, — ответил Верминаард, его здоровая рука лениво поглаживала голову булавы. — Что подводит меня к более деликатным вопросам. Я отменил гебо-науд. Неракцы больше не угроза Нидусу. Ты свободен.

Аглака уставился в пол, мысли его понеслись галопом.

— Волен вернуться домой, стало быть?

— Аглака, мне больно, что ты до сих пор не считаешь Нидус своим домом. Я думаю об этом замке как о твоём доме, в той же мере как и о моём. Я думаю о тебе как о брате.

Аглака с любопытством взглянул на него. Как много знал Верминаард?

— Но мой отец в Восточных Рубежах, Верминаард, — сказал он.

Верминаард фыркнул и махнул левой рукой, словно отгоняя муху. Правая рука его крепче сжала булаву, изуродованные костяшки побелели на чёрном камне.

— Зачем служить в маленьком владении, когда ты мог бы быть моим капитаном?

Аглака нахмурился.

— Я не понимаю.

Верминаард поднялся из-за стола.

— Когда войска Хугина присоединятся к моим, понадобится человек подо мной, чтобы связать воедино мои разрозненные силы и отвечать за них всех. Мне нужен будет кто-то, кому я смогу доверять. Ты мой единственный настоящий друг — единственная душа, которой я могу открыться, потому что мы так похожи в чести и одиночестве и… в другом.

— Но мой дом — Восточные Рубежи, Верминаард. Так было задумано давным-давно. Вот почему я здесь и… и твой брат далеко.

Верминаард кивнул, глаза его были прикованы к сердцевине булавы.

— Я хочу, чтобы ты был моим капитаном.

— Я не уверен, что ясно выразился, Верминаард, но…

— Это очень просто. — Верминаард теперь нависал над ним, широкие плечи заслоняли свет огня, так что Аглака смотрел вверх в густую, непроницаемую тьму. — Если ты будешь моим капитаном, ты сможешь оставить девушку себе. Делать с ней что пожелаешь.

— Я смогу оставить девушку? — недоверчиво спросил Аглака. — И что… что ты задумал, если…

— Если ты откажешься, то Джудит моя — и я буду делать с ней что пожелаю. — Он помолчал, позволяя грандиозности плана вырасти в Аглаке. — Ты не сможешь прятать её в своих покоях вечно. Если я потребую девушку, то она моя. И я потребую её, когда алая луна будет полной. До тех пор ни один из вас не волен покинуть замок. Но ты, Аглака, волен выбирать. И без обид, что бы ты ни решил. В конце концов, что такое какая-то девчонка с фиалковыми глазами, вставшая между братьями?

— Твой брат в Восточных Рубежах, Верминаард, — настаивал Аглака, — где сейчас должен быть я.

— Мой брат теперь и со мной, Аглака, — прошипел Верминаард. — Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Но, возможно, ты не представлял всё в деталях. Позволь мне рассказать тебе об одной давней ночи, когда странствующий рыцарь по имени Даэгрефн остановился в Восточных Рубежах, чтобы погостить у… друга.

* * *

Аглака вошёл в сад, когда тень западных стен удлинилась над тисом и голубой этерной. Вежливо солдат, приставленный его охранять, остался у садовых ворот, позволяя юноше бродить среди густых вечнозелёных растений, где он искал убежища еще ребёнком. Тогда его вырвали с корнем из-за союза, которого он не понимал. Сейчас было почти так же, думал Аглака, — хвойный запах и густая, жёсткая листва успокаивали, но в конечном счёте не давали утешения, скорее место, чтобы спрятаться, чем место, чтобы оправиться.

Аглака мысленно возвращался к тому вечеру в бывшем домике сенешаля — чудовищные предложения, придирки и угрозы. Он с ужасом смотрел на Верминаарда теперь, на растущее зло и свирепую одержимость огнём и насилием. Он вспомнил ужас на равнинах, когда Приносящая Ночь вздымалась и опускалась в дымном лунном свете, а её обсидиановая голова блестела от крови огров.

И теперь это предложение. Быть его правой рукой в таком злодеянии.

Он мой брат, думал Аглака. Он изменился сверх всякого понимания или желания, но Верминаард всё ещё мой брат.

Он мрачно уставился на красный серп Лунитари, когда луна начала свой медленный путь к назначенному времени.

* * *

Даэгрефн сидел и смотрел на огонь, откупоренная бутылка вина — стояла на столе рядом с ним. Он был измождён, бледен, почти мертвенно-бледен — уже не тот крепкий мужчина, что стоял на Мосту Дрид девять лет назад в ожидании прибытия своего соламнийского заложника. С покрасневшими глазами и свалявшимися волосами он жалко смотрел на огонь, медленно вращая в руке бокал на ножке.

Дверь в зал внезапно открылась, и прошло мгновение, прежде чем Даэгрефн услышал приближающиеся шаги, громкие и небрежные, по древнему каменному полу.

— Ты хотел меня видеть, отец? — ледяным тоном спросил Верминаард, и Лорд Нидуса повернулся к нему лицом. — Хорошо. Я окажу тебе честь и предоставлю аудиенцию. В конце концов, это покои мои. Ты здесь только по моей щедрости.

Широкая и бессмысленная ухмылка расползлась по лицу Даэгрефна. Тщетно он попытался встать, затем качнулся над стулом и передумал. Снова усевшись, одурманенный вином. Тяжело, хрипло дыша, он уставился на чудовищного молодого человека, стоявшего над ним и заслонявшего свет факела.

— Аудиенцию? — спросил Даэгрефн. — Ты сказал… — Голос его затих в сводчатом зале. — Что ж. Об этом мы можем поговорить позже, Верминаард. А пока мой ум занят другим.

Он поднялся, опёрся о спинку стула и покачнулся перед кружащимся камином. Лицо Верминаарда, казалось, было скрыто от него в обманчивом свете огня. Откашлявшись, Даэгрефн продолжил:

— Я думаю, что не так уж хорошо тебя знаю. Что я не был… добр к тебе. А теперь… что ж, теперь ты намерен отнять у меня весь Нидус. — Даэгрефн вздохнул. — Полагаю, твоя горечь и гнев оправданы, и у меня нет выбора, кроме как достойно это закончить.

Лорд Нидуса налил вина в сверкающий металлический кубок и предложил его Верминаарду. Молодой человек взял его и уставился в янтарную чашу сосуда, покуда Даэгрефн бессвязно что-то говорил.

— Это было долгое отчуждение, и оно не было делом твоих рук. Если бы ты согласился на способ, которым мы могли бы сосуществовать, я бы…

Верминаард игнорировал эту болтовню, его чувства были привлечены странным ароматом вина. Когда он поднёс кубок к губам, новые шрамы на его руке начали дёргаться и покалывать.

Он узнал в этом предупреждение.

Настороженно Верминаард заглянул через край кубка, затем передал вино Даэгрефну.

— Если мы заключим согласие, отец, — сказал он с усмешкой, — мы должны пить из одного кубка.

Медленно, дрожащей рукой, Даэгрефн поднял сосуд. Верминаард холодно смотрел на него, покуда свет огня, казалось, наклонялся и дрожал. Тихо, едва заметным движением разжав пальцы, Лорд Нидуса уронил кубок, который с грохотом упал на пол, разлив содержимое в парящем, разъедающем тумане, расползавшемся по камням.

Верминаард схватил мужчину и швырнул его о гранит камина. Затем, подняв его за ворот туники, он прижал Даэгрефна к стене и зарычал на него.

— Ты гадюка! — закричал он. — Твои клыки все еще коварны и скрытны, даже когда твой яд иссяк! Наконец-то ты там, где я хотел тебя видеть все эти двадцать лет, — загнан в угол, где твоя сила и твой яд бесполезны! — Он поднял Приносящую Ночь; чёрная рукоять дрожала и гудела в его руке.

— Я позволил тебе жить, — прохрипел Даэгрефн. — Я позволил тебе жить, когда мог убить тебя, просто бросив!

Хватка на его шее ослабла.

— Ты безумен! — пробормотал Верминаард. — Позволил мне жить? А что же тогда было в кубке? Я тебе ничего не должен, старик, — даже шанса на торг!

Даэгрефн в ужасе смотрел, как булава взметнулась над головой молодого человека, затем медленно, тихо опустилась к его боку.

— Посмотри на себя. Ты уже мёртв, — заметил Верминаард, голос его был густым от презрения. — Жалкая оболочка человека, шкурка саранчи в неурожайный год. У тебя даже нет воли признать поражение.

Даэгрефн дрожал и хныкал. Он закрыл глаза, а когда снова открыл их, Верминаард был уже на полпути через комнату, направляясь к дверям в покои.

— Я мог бы убить тебя тогда, — прошептал он. — В ту метель… в то время… до… до всего этого…

Слова потонули в треске огня, хлопке дубовых дверей.