Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Гермиона Грейнджер.

Падма Патил медленно, как в полусне, опустила мою палочку на кровать, и её пальцы тут же нырнули в карман мантии, извлекая оттуда собственную палочку и золотой галеон. Спальня башни Когтеврана погрузилась в тишину. За окном ветер перебирал ветви какого-то дерева, росшего у подножия башни, огонь в камине давно прогорел до красных углей, а где-то за дверью кто-то несколько раз пробежал по коридору и получил раздражённое замечание старосты. Потом снова стало тихо.

На моей кровати уже лежали две монеты, пергамент с записями и раскрытый учебник Макгонагалл. Всё это выглядело совершенно по-школьному, если не вспоминать, что полчаса назад я на ходу выдумала магическую конструкцию, которая не должна была работать, а теперь собиралась заставить другого человека её повторить.

Падма положила монету на покрывало, подняла палочку — и замерла. Я видела, как она сосредоточилась, но не так, как на уроках Макгонагалл, где половина внимания уходит на положение локтя, произношение и страх ошибиться, — сейчас она действительно смотрела только на галеон.

— Не думай о заклинании, — тихо сказала я. — Представь результат, а не процесс. Волк уже существует. Тебе остаётся только заставить металл принять его форму.

Падма едва заметно кивнула и прикрыла глаза.

Прошла секунда. Потом пять. Потом десять. Галеон продолжал спокойно лежать на синем покрывале, поблёскивая чеканным драконом, а на лбу Падмы уже выступила испарина; она стиснула зубы так, что на скулах проступили желваки, но ничего не происходило.

Я смотрела на неё и чувствовала, как моя первоначальная уверенность начинает медленно осыпаться.

Теория была красивой. Настоящая магия как чистое намерение, слова и жесты как инструменты настройки, а не обязательная часть процесса. Это объясняло слишком многое из того, что я успела увидеть, и замечательно согласовывалось с моим собственным опытом.

— Не дави, — подсказала я. — Уверенность, а не желание. Ты не хочешь, чтобы он изменился. Ты знаешь, что он изменится.

Палочка в её руке дрогнула, с кончика сорвалась крохотная красная искра и бессильно погасла в воздухе. Монета не шелохнулась. Прошла почти минута, прежде чем Падма наконец опустила руку.

— Не получается, — сказала она, и в её голосе прозвучало такое неподдельное разочарование, словно я только что пообещала ей полёт и столкнула с крыши.

Я нахмурилась. Это уже было интересно.

— Ещё раз, — велела я.

— Гермиона, я правда старалась, — возразила Падма.

Я посмотрела на её побелевшие пальцы.

Старалась даже слишком.

— Сначала руку расслабь, — посоветовала я.

— Что? — не поняла Падма.

— У тебя костяшки белые, — пояснила я. — Не нужно ломать свою палочку ради научного прогресса.

Падма посмотрела на собственную руку, несколько раз разжала пальцы и только после этого снова взялась за палочку.

— Ещё раз, — повторила я. — Только теперь сделай всё так, как я сказала раньше: левой рукой, три оборота против часовой стрелки, формула наоборот.

Падма посмотрела на меня с явным сомнением.

— Но ты же только что сказала, что это выдумка.

— Выдумка, — согласилась я. — И именно поэтому я хочу её проверить.

Она вздохнула и переложила палочку в левую руку. Первый круг, второй, третий, резкий пасс вниз:

— А-ТЭ-ном ксэ СУ-пул!

Серебряная искра ударила в монету, и галеон дрогнул.

Мы обе замерли.

Чеканный дракон на золоте начал медленно расплываться, край монеты вытянулся, проступила морда волка — не такая чёткая, как на моих орденах, кривая, с непропорционально длинной пастью и одним ухом больше другого, но это был волк.

Падма издала какой-то странный звук и едва не выронила палочку из руки.

Я молчала.

Внутри одновременно столкнулись два совершенно противоположных чувства. Первым был восторг. Чистый, почти детский исследовательский восторг от того, что мир только что сказал: да, здесь есть нечто, чего ты вчера не знала. Вторым — раздражение.

Моя теория о свободном намерении только что с треском развалилась, а мне не нравилось ошибаться.

Особенно мне не нравилось ошибаться перед человеком, которому я успела объяснить свою ошибку как принцип устройства магии.

Но одновременно погибла и вторая версия — что всё дело было в моей палочке.

Падма только что повторила эффект своей собственной.

Это стоило одной красивой теории.

— Ещё раз, — сказала я.

— Что?!

Я поднялась с кровати и взяла со стола вторую монету.

— Ещё раз. Точно так же.

— Ты даже не порадуешься?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я радуюсь.

Падма посмотрела на моё лицо.

— У тебя очень странный способ радоваться.

Я уже собиралась ответить, что происходящее несколько важнее подходящей мимики, но остановилась.

Она действительно ждала. Не одобрения эксперимента, а моей реакции.

Я посмотрела на кривого золотого волка у неё на ладони.

— Это было просто великолепно, — сказала я. — И совершенно неправильно. Поэтому да, я очень рада.

Падма просияла.

Вот теперь можно было продолжать.

Три оборота, резкий пасс, формула — и вторая монета покорилась быстрее, золото поплыло почти сразу. Я почувствовала, как внутри привычно заработал холодный расчёт. Палочка не важна. Формула бессмысленна. Но бессмысленная формула работает. Значит, ошибочным было не объяснение механизма, а моё представление о том, где находится причина.

— Падма, встань и отойди к двери.

— Зачем?

— Ну пожалуйста.

Она поднялась и отошла, и между нами оказалось шагов восемь. Я указала на третий галеон на письменном столе возле неё.

— Теперь пробуй.

Падма уже не спорила. Она переложила палочку в левую руку, выполнила три знакомых оборота, произнесла формулу — искра, и ничего. Она нахмурилась и повторила; на этот раз палочка выбросила целый веер серебристых искр, но галеон остался галеоном.

Ещё раз — и опять ничего.

Падма растерянно посмотрела сначала на монету, потом на меня, а я уже вставала и шла к ней: один шаг, второй, третий.

— Пробуй.

— Атеном ксэ Супул!

Монета чуть заметно дрогнула.

Я остановилась.

— Ещё.

Падма повторила, и край галеона едва заметно поплыл.

Ещё два шага — и вспышка, золото послушно свернулось в уродливую волчью морду.

На этот раз молчали мы обе. Я смотрела на монету, а Падма на меня.

Потом я медленно отступила назад и снова заставила её повторить: ничего. Шагнула ближе — монета изменилась.

Удовольствие от открытия исчезло не полностью, но к нему добавилось другое чувство.

Я была условием. Не заклинателем и не владельцем палочки. Не человеком, который передавал Падме силу каким-то способом, а условием.

Это мне нравилось значительно меньше.

Вокруг меня существовало что-то, чего я не видела и не чувствовала, но что меняло доступные другому волшебнику возможности. Обычно я предпочитала хотя бы понимать собственные опасные свойства.

Я почувствовала, как где-то внутри одна за другой начинают выстраиваться новые причинно-следственные связи. Не палочка. Не слова. Не Падма. Я. Точнее — что-то вокруг меня: невидимое поле, резонанс, остаточный отпечаток Логруса, белое пламя Ринальдо, Спикард — или взаимодействие всех этих вещей сразу.

И именно сейчас, когда мне больше всего хотелось заглянуть под изнанку мира, мой Змей лежал скованный на дне сознания.

Я почти физически ощутила отсутствие привычного дополнительного чувства. Раньше достаточно было потянуться — и структура происходящего начинала открываться слоями. Сейчас за внутренним взглядом оставалась глухая белая стена.

Белое пламя спасло меня. Оно же лишило лучшего инструмента исследования.

— Гермиона? — первой нарушила тишину Падма.

— Подожди.

Я вернулась к кровати.

— Теперь попробуем то, что ты делала до этого. Без слов и пассов. Я рядом.

Падма подняла палочку и сосредоточилась. Десять секунд, двадцать — монета не изменилась.

— Не выходит, — наконец выдохнула она.

— Ещё раз... Попробуй обычный пасс правой рукой, но произнеси формулу наоборот. Теперь левой рукой, но нормальная латынь. Один оборот. Два.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

— Три. Полная формула.

Золото послушно потекло.

Я закрыла глаза и несколько секунд просто сидела неподвижно.

Нет, само открытие было великолепным. Но я терпеть не могла ошибаться в фундаментальных выводах, особенно после того, как с такой уверенностью преподавала их другому человеку.

Где-то глубже раздражения, жило знакомое удовлетворение: теория умерла быстро и чисто, не успев заставить меня строить на ней что-нибудь важное.

Для этого я и экспериментировала. Не доказывать, что я права, а находить места, где я ошибаюсь.

— Падма, — сказала я наконец. — Я ошиблась.

Она моргнула.

— Что?

— Насчёт намерения. Насчёт Дамблдора. Насчёт того, что жесты и слова не имеют значения. По крайней мере, для тебя — имеют. И, скорее всего, для большинства волшебников в мире.

Падма уставилась на меня так, будто я только что призналась, что дважды два иногда равно пяти.

— Но заклинание ведь ты придумала. И оно работает.

— Только когда я рядом, — поправила я. — Причём работает строго в той форме, которую я придумала: левая рука, три оборота, обратная формула. Убираем любой элемент — эффект исчезает. Увеличиваем расстояние между нами — эффект слабеет, а потом пропадает полностью.

— Значит, это всё-таки настоящее заклинание.

— Теперь — возможно.

Эти два слова повисли в комнате, и Падма нахмурилась.

— Что значит «теперь»?

Я посмотрела на собственную палочку и мысленно произнесла то, чего не собиралась говорить вслух:

Спикард.

Мне очень хотелось ухватиться за очевидный ответ — я придумала структуру, Спикард записал её в законы этой Тени, и новое заклинание родилось прямо у меня в спальне.

Версия была привлекательной ровно до момента, когда я подумала о последствиях.

Если любой человек теперь сможет левой рукой переплавлять гоблинские галеоны, к утру рухнет защита валюты, через неделю о трюке узнает Гринготтс, а через месяц Министерство будет искать автора заклинания, способного превращать защищённую монету во что угодно. Возможно, гоблины найдут меня раньше.

Но Падма не могла повторить эффект в другом конце комнаты.

Следовательно, никакого глобального изменения закона не произошло. Мир не переписался.

Менялось локальное пространство вокруг меня и это было одновременно хуже и намного лучше.

Хуже — потому что источник аномалии ходил вместе со мной, а лучше — потому что банковская система Британии пока могла спать спокойно.

— Я пока не знаю, — призналась я вслух.

Падма вдруг улыбнулась — совершенно спокойно.

— А я знаю.

Я подняла бровь.

— Ну разумеется знаешь. Просвети и меня.

Она пожала плечами, словно объясняла очевидное:

— Ты Светлая Леди.

Я несколько секунд молча смотрела на неё.

— Падма, но это не объяснение, — наконец сказала я.

— Почему? — возразила она. — Ты придумала заклинание, которого вчера не существовало. Пока ты рядом, другой человек может им пользоваться, а когда тебя нет рядом — не может. По-моему, это как раз очень хорошее объяснение.

— Но это религиозное объяснение, — не сдавалась я.

— Тогда твоё какое? — спросила Падма.

Я открыла рот.

Закрыла.

Падма победно улыбнулась.

— Вот видишь.

— Не злоупотребляй редкими случаями моего бессилия, — проворчала я.

— Я их записываю, — невозмутимо сообщила она.

— Падма, — простонала я.

Она рассмеялась.

Я тоже не удержалась.

Напряжение последних двадцати минут неожиданно отпустило. Я посмотрела на неё — растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки, палочка всё ещё в левой руке — и внезапно вспомнила, что мы сидим на моей кровати посреди спальни Когтеврана, окружённые испорченными деньгами.

Не лаборатория и не поле боя.

Мы сидели на моей кровати посреди спальни, окружённые испорченными деньгами. За стеной кто-то храпел. Где-то внизу староста делал обход.

Обычная ночь в школе магии.

Если не считать того, что мы только что сломали закон трансфигурации и не поняли, как именно.

— Хорошо, — сдалась я. — До появления нормальной гипотезы будем считать это рабочим названием феномена.

— Феномен Светлой Леди? — немедленно оживилась Падма.

— Даже не мечтай.

Она снова засмеялась, а я посмотрела на три искорёженных галеона, покрытых кривыми волчьими мордами, и поняла, что закончить сейчас было бы самым разумным решением.

Падма устала. Я видела это по тому, как она время от времени встряхивала левую кисть, но оставался один действительно важный вопрос.

— Последняя серия, — сказала я. — И заканчиваем.

Падма подозрительно посмотрела на меня.

— Правда последняя? — уточнила она.

— Если я скажу «ещё один контрольный опыт», имеешь право ударить меня подушкой, — пообещала я.

— Договорились, — согласилась Падма.

— У нас осталась вторая половина эксперимента, — напомнила я. — Вернуть всё назад.

Когтевранка посмотрела на уродливого волка у себя на ладони.

— А обычное Фините? — спросила она.

— Попробуй, — предложила я.

Падма направила палочку на монету и уверенно произнесла:

— Фините!

Золото коротко блеснуло и осталось волком. Она повторила громче, потом ещё раз, добавив привычный пасс, но результат не изменился. Я забрала монету, повертела её между пальцами и задумалась: если для этой трансфигурации потребовалась вывернутая наизнанку конструкция, отменять её обычным способом было слишком оптимистично.

— Тогда пойдём от симметрии. Мы превратили галеон в волка левой рукой, тремя оборотами против часовой стрелки и формулой задом наперёд. Значит, попробуем полностью обратить последовательность. Правая рука, три оборота по часовой стрелке и обратная команда.

— Какая?

— Если первая у нас означает «волк из монеты», то теперь нужно «монета из волка». И наоборот. Правая рука, три оборота по часовой стрелке: Supul xe Atenom.

Падма подозрительно посмотрела на меня.

— Ты опять только что это придумала?

— Разумеется.

— Ну, хотя бы предупреждаешь теперь.

Она переложила палочку в правую руку, положила искорёженный галеон на покрывало, сделала три оборота по часовой стрелке, а затем обратный пасс снизу вверх:

— СУ-пул ксэ А-ТЭ-ном!

Ничего.

Мы подождали несколько секунд — волк продолжал скалиться.

— Не сработало, — констатировала Падма.

— Угу.. Я заметила.

Следующие десять минут спальня превратилась в лабораторию самого сомнительного направления экспериментальной магии. Finite наоборот, обычное Finite с зеркальным пассом, первоначальная формула с вращением по часовой стрелке, полный реверс слов, движений и рук — золото с завидным постоянством отказывалось вспоминать, что ещё полчаса назад было законной денежной единицей Магической Британии.

На восьмой минуте Падма молча взяла с моей кровати подушку.

— Нет, — быстро сказала я.

— Ты сказала, — возразила Падма.

— Я не сказала «контрольный», — запротестовала я.

— Ты собиралась, — невозмутимо ответила она.

Я посмотрела на подушку.

Потом на неё.

— Обвинение строится исключительно на намерении? — уточнила я.

— Именно, — кивнула Падма.

— Дамблдор был бы тобой доволен, — пробормотала я.

— Гермиона, — с нажимом произнесла она.

— Хорошо, — сдалась я. — Один последний.

Она подушку не выпустила.

И именно тогда я заметила ошибку.

— Стой. Мы всё время пытаемся отменить превращение. А первоначальное заклинание ничего не отменяло — оно создавало форму. Значит, и сейчас не нужно возвращать старую. Нужно создать новую — форму галеона.

Падма задумчиво покрутила волка в пальцах.

— Тогда нам надо очень хорошо представить настоящий галеон.

— Именно.

Я достала целую монету, положила рядом как образец и подобрала короткую конструкцию. Падма повторила новую бессмыслицу, сделала три оборота — с кончика палочки сорвалась знакомая серебряная искра.

Искорёженный волк вздрогнул: одна его сторона опала, край округлился, длинная пасть начала медленно втягиваться в металл.

Падма сама повторила, не дожидаясь команды.

Вторая вспышка закончила работу.

На покрывале лежал круглый золотой диск приблизительно нужного размера — никакой чеканки, никаких гоблинских рун, просто гладкая золотая монета.

— Получилось, — прошептала Падма.

— Наполовину.

Я положила рядом настоящий галеон и присмотрелась к обоим. Вернуть форму оказалось возможно.

Вернуть защитную структуру Гринготтса — нет.

И это было даже полезнее полного восстановления: наша странная магия умела обходить существующее правило и менять материю, но не умела воссоздавать чужую защиту из ничего.

По крайней мере, пока.

— Эти три не тратим, — решила я, собирая испорченные монеты. — Даже если внешне восстановим идеально. Я не собираюсь выяснять у кассы Гринготтса, умеют ли гоблины определять монеты, которые две минуты побыли волками.

Падма нервно рассмеялась.

— Это были мои карманные деньги, — призналась она.

Я остановилась.

Три галеона.

Для меня эксперимент уже успел превратить их в образцы. Для Падмы они всё ещё были деньгами.

— Я верну, — сказала я.

— Гермиона, не надо, — запротестовала Падма.

— Надо, — настаивала я. — Я предложила эксперимент.

— Первый галеон дала я сама, — возразила она.

— Тогда один твой, два моих, — решила я.

— Это глупо, — фыркнула Падма.

— Это бухгалтерия, — поправила я.

— Это почти одно и то же, — парировала она.

— Клевета, — оскорбилась я.

Падма некоторое время смотрела на меня, затем вздохнула.

— Ладно. Один мой, — сдалась она.

Я убрала испорченное золото в отдельную коробочку.

Это было мелочью, но правильной. Экспериментировать чужим риском легко, если заранее объявить его общей целью.

Падма наконец отложила палочку и потрясла кистью.

— Болит?

— Немного.

Я пересела ближе и взяла её за запястье. Ничего серьёзного — обычное перенапряжение мелких мышц. Детское тело вообще уставало раздражающе быстро. Я наложила слабое согревающее заклинание и начала осторожно разминать пальцы.

— Я могла сама, — сказала Падма.

— Знаю.

Она не убрала руку.

Несколько секунд мы молчали.

Я поймала себя на том, что мысленно продолжаю перестраивать эксперимент: другие материалы, другие объекты, точное измерение радиуса, попытка использовать обычную трансфигурационную формулу внутри области, проверка чар, которые в нормальных условиях не должны работать...

Потом посмотрела на руку Падмы у себя в ладонях.

Нет. На сегодня хватит.

Иногда научный прибор следовало просто отпустить спать.

— Всё, — сказала я. — На сегодня закончили.

— Правда?

— Не заставляй меня передумывать.

Падма быстро спрятала палочку.

Я рассмеялась.

После этого мы ещё минут десять приводили комнату в порядок. Пергаменты сложили в ящик, неповреждённые деньги вернули по карманам, испорченные монеты спрятали отдельно. Падма сидела у меня на кровати, подобрав ноги, и время от времени зевала, хотя всякий раз пыталась это скрыть.

Я смотрела на гладкий золотой диск.

Мы не нашли универсальный способ трансфигурировать галеоны и не сломали денежную систему Британии.

Мы получили нечто куда страннее: возле меня придуманная магическая конструкция начинала работать, но подчинялась собственным ограничениям и не распространялась дальше моего присутствия.

Сегодня я ошиблась дважды и приобрела взамен кое-что гораздо ценнее уверенности в собственной правоте.

Границу.

Рядом со мной магия этого мира могла делать то, чего не могла без меня.

Оставалось выяснить, насколько далеко простирается эта граница и что ещё внутри неё становится возможным.

— Гермиона?

Я подняла взгляд.

Падма уже стояла у двери.

— Что?

— Ты опять смотришь на монету.

— И?

— Ничего. Просто завтра.

Я поняла, что она имеет в виду.

— Завтра.

Она улыбнулась и вышла. Я осталась одна и в комнате сразу стало заметно тише.

* * *

Утро пятницы встретило Большой зал низким серым небом за зачарованным потолком и запахом горячей выпечки. Ночью прошёл дождь, и настоящий свет за высокими окнами был ещё серее зачарованного. Свечи продолжали гореть над столами, будто школа сама не решила, наступило утро или всё ещё длится ночь.

Я сидела рядом с Падмой за столом Когтеврана, обхватив ладонями чашку чёрного кофе, и лениво наблюдала за завтраком.

После вчерашних экспериментов голова всё ещё была забита расстояниями, радиусами и странной избирательностью придуманного нами заклинания. Я успела придумать семь способов продолжить проверку и отвергнуть пять из них как слишком заметные, один — как потенциально опасный, а последний требовал помещения больше моей спальни.

Заниматься этим при сотнях свидетелей было решительно невозможно.

Поэтому я позволила себе проблему менее фундаментальную.

За гриффиндорским столом Рональд Уизли завтракал, и это было зрелище.

Он держал в одной руке надкусанный кусок тоста, второй подцеплял вилкой яичницу, а параллельно пытался что-то объяснить Гарри, в результате чего слова перемешивались с едой примерно в равных пропорциях. Поттер, сидевший рядом, выглядел немногим лучше: слушая Рона, он набил рот овсяной кашей и немедленно принялся ему отвечать, размахивая ложкой в качестве дополнительного аргумента.

Я сделала глоток кофе.

Потом ещё один.

Лучше не стало.

— Падма, как ты смотришь на то, чтобы некоторое время побыть учителем этикета?

Подруга оторвалась от булочки и удивлённо посмотрела на меня.

Подруга.

Слово возникло совершенно естественно, и я только через секунду заметила его.

Я не стала исправлять.

— Гермиона, но ты вроде и так всё знаешь.

— Знаю достаточно, чтобы не разговаривать с набитым ртом и отличать десертную вилку от столовой. Но начинаю понимать, что этого недостаточно, особенно если мне придётся общаться с чистокровными семьями и посещать их официальные мероприятия. У тебя всё это в семье преподавали с детства, а у меня семейные обеды проходили без домашнего эльфа за спиной и семи вилок возле тарелки.

Падма сразу стала серьёзнее.

— Тогда могу, конечно. Мама нас с Парвати с шести лет мучила: посадка, приборы, представление старшим, обращение к наследникам Родов. Парвати ненавидела, а мне даже нравилось.

— Прекрасно. Но есть небольшое осложнение — учить придётся не только меня.

Я глазами указала через зал.

— Вон посмотри на стол Гриффиндора. Там имеются ещё два индивидуума, которым знакомство со столовым этикетом точно не помешало бы.

Падма повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Рон попытался одновременно проглотить кусок сосиски и сказать Гарри нечто крайне важное. Она несколько секунд наблюдала за происходящим, после чего медленно поморщилась.

— Гермиона... ты уверена?

— К сожалению.

— Зачем тебе это вообще нужно?

— Гарри состоит в нашей Ассоциации, носит наш Орден, и мы с ним вроде бы приятели. Если чистокровные уже рассматривают каждый его чих под увеличительным стеклом, пусть хотя бы не даёт им бесплатных поводов считать себя невоспитанным маглом. А Рон везде таскается за Поттером, значит, придётся учить и его. Не могу же я пригласить Гарри и сказать его лучшему приятелю: «А ты продолжай есть руками».

Я говорила это шутливо, но причина была несколько шире.

В этом мире существовало слишком много правил, которые дети, выросшие в магических семьях, впитывали просто за завтраком. Как обращаться к старшему Рода. Что означает место за столом. Когда подарок требует ответного подарка. Что можно написать в письме, а что прозвучит как оскорбление. Маглорождённым никто даже не сообщал, что они сдают этот экзамен.

Потом окружающие удивлялись неправильным ответам.

Мне подобная система не нравилась.

— Иногда мне кажется, что для Уизли это будет принципиальная позиция, — заметила Падма.

Я фыркнула в чашку.

— Тем более потребуется профессионал.

— А как ты всё это себе представляешь? Подойдём к ним после завтрака и сообщим: «Доброе утро, мы заметили, что вы едите как тролли, поэтому сегодня после уроков явитесь на перевоспитание»?

— Я собиралась сформулировать несколько дипломатичнее. Найдём пустой класс, поставим стол, попросим эльфов принести лёгкие закуски и будем учиться вести себя за столом. Заодно ты объяснишь мне то, чего я сама не знаю.

Падма задумалась, отрезала маленький кусочек булочки и аккуратно отправила его в рот; на фоне Рона это движение выглядело почти демонстративным.

— Не знаю, Гермиона. Они должны сами захотеть учиться, особенно Уизли. Силой ты их за стол не посадишь, а если начнёшь исправлять каждое движение, он через пять минут разозлится.

— Это, конечно, проблема.

Я сделала ещё глоток кофе и задумалась.

Просто заманить Гарри в пустой класс было нетрудно: он доверял мне достаточно, чтобы согласиться хотя бы из любопытства. Но тогда получался частный кружок, который немедленно обрастёт слухами — Грейнджер тайно обучает Поттера чистокровным манерам — и с учётом нынешнего состояния школьной паранойи к вечеру слизеринцы решат, что я готовлю его к вступлению в какой-нибудь внутренний круг.

Нет.

Если делать — то открыто, и желательно так, чтобы ответственность за происходящее несла администрация.

— Кажется, придумала. Мы не будем учить Гарри и Рона отдельно. В рамках деятельности Г.А.В.Н.Э. обратимся к администрации с предложением организовать факультатив по светскому и столовому этикету.

Падма перестала жевать.

— Но при чём здесь помощь эльфам?

— Ни при чём. Но мы официальная ученическая организация, а организации имеют право выступать с инициативами. По крайней мере, пока Министерство не пришлёт мне бумагу, где написано обратное.

— А кто вообще станет ходить на такой факультатив?

— Маглорождённые и полукровки, которые выросли вне магического общества. В первую очередь первокурсники, возможно, старшие тоже захотят. Мне, например, совершенно не помешает узнать правила магического этикета до того, как какой-нибудь Лорд пригласит меня на официальный ужин, а я оскорблю его семью тем, что сяду не на тот стул.

Падма усмехнулась.

— Там всё не настолько страшно, — сказала она.

— Вот видишь? — оживилась я. — Я уже узнала что-то полезное.

Она покачала головой, но улыбка осталась.

— Допустим, администрация разрешит, — рассудила Падма. — Кто будет преподавать? Макгонагалл? У неё и так занятий по горло.

— Наймём преподавателя со стороны, — предложила я.

— За какие деньги? — поинтересовалась она.

Вот теперь я улыбнулась.

— Напишем письма всем членам Попечительского совета Хогвартса.

Падма несколько секунд смотрела на меня.

— Всем? — переспросила она.

— Каждому. Двенадцать чернильниц из драконьего стекла и двенадцать самопишущих перьев нам уже подарили. Было бы невежливо оставлять их без работы.

На лице Падмы медленно появилось понимание.

— Ты хочешь просить деньги у чистокровных Лордов на обучение маглорождённых этикету?

— Не деньги. Пожертвования на повышение культурной интеграции учеников из семей, незнакомых с традициями магического общества.

Падма зажала рот ладонью, скрывая смешок.

— Но это одно и то же.

— Совершенно разное. На просьбу «дайте денег маглорождённым» можно не ответить. А попробуй публично отказаться от предложения научить маглорождённых уважать чистокровные традиции.

Она медленно отложила вилку.

— Ты собираешься заставить самых заносчивых Лордов Британии самим оплатить уроки хороших манер для маглорождённых.

— Я собираюсь вежливо предложить им возможность проявить заботу о сохранении собственных традиций. А что они услышат в этой формулировке, уже не моя проблема.

Мне нравилось, когда Падма так смеялась — тихо, стараясь не привлечь внимание соседей, и одновременно совершенно неспособная сохранить серьёзное лицо.

Я неожиданно поймала себя на том, что иногда специально формулирую вещи немного хуже, чем необходимо, только ради этой реакции.

Это было крайне непрактично, но я решила не исправляться.

Я посмотрела на преподавательский стол, где Макгонагалл беседовала с Флитвиком, а Дамблдор неспешно размешивал сахар в чае.

— Но сначала администрация. Никаких писем попечителям без разрешения школы. Если мы сначала соберём деньги, Дамблдор совершенно справедливо спросит, почему первокурсница организует финансирование школьных факультативов у него за спиной.

— А если он откажет?

Я задумчиво посмотрела на золотого волка на груди Падмы.

— Тогда попросим его объяснить в письменном виде, почему Хогвартс не считает нужным помогать маглорождённым детям освоиться в магическом обществе.

Падма перестала улыбаться.

— Гермиона.

— Что?

— Иногда мне становится жалко директора.

Я посмотрела на Дамблдора.

Он как раз поднял голову и на мгновение встретился со мной глазами.

Я совершенно невинно отпила кофе.

Потом посмотрела на Рона, который попытался запить непрожёванный тост тыквенным соком.

— Сегодня мне больше жалко тебя. Если факультатив не одобрят, это тебе придётся объяснять Уизли, зачем на столе столько вилок.

Падма снова посмотрела на Гриффиндор.

— Я передумала. Пусть Дамблдор отказывает.

* * *

До Трансфигурации оставалось почти двадцать минут.

Мы вышли из Большого зала вместе с потоком учеников и некоторое время шли молча. Утренний Хогвартс был холодным. Каменные стены ещё не успели прогреться, из высоких окон тянуло сыростью, а лестницы с утра отличались особенно дурным характером.

Падма держала книги чуть плотнее обычного.

— Нервничаешь? — спросила я.

— Нет.

Я посмотрела на её руки.

— Ты третий раз поправила ремень сумки.

Она опустила глаза.

— Немного.

— Из-за Макгонагалл?

— Она ничего не сказала после вчерашнего.

Меня больше всего раздражало не возможное внимание администрации, а неопределённость. Если Макгонагалл решит проверить феномен, я предпочла бы знать условия заранее. Если решит ничего не делать — это само по себе было бы информацией.

Мы свернули в галерею. Через одно из окон было видно внутренний двор: там двое первокурсников пытались отнять у доспеха свою перчатку. Судя по жестам, доспех считал её военным трофеем.

Я задержалась на секунду.

Падма тоже остановилась.

— Поможем?

— Ни в коем случае. Это важный урок дипломатии.

Доспех поднял перчатку ещё выше.

Один из детей возмущённо подпрыгнул.

Падма засмеялась.

Мы пошли дальше.

Мне нравились эти совершенно бесполезные подробности Хогвартса. Портреты, которые ссорились через две стены. Лестницы с характером. Доспехи-клептоманы. Дети, которые через несколько лет будут вспоминать всё это как школу, а не как декорацию вокруг очередной катастрофы.

Иногда я также почти забывала разницу.

Перед кабинетом Трансфигурации Падма остановилась.

— Если она заставит повторить? — спросила она.

— Повторишь, — спокойно ответила я.

— При всех? — ужаснулась Падма.

— Если Макгонагалл решила сделать это при всех, отказ только привлечёт больше внимания, — рассудила я.

— А если что-нибудь пойдёт не так? — не унималась она.

Я хотела сказать: ничего не пойдёт, но вчера уже достаточно уверенно объясняла устройство магии.

— Тогда остановимся, — сказала я вместо этого. — Ты мне ничего не должна доказывать.

Падма посмотрела на меня и кивнула.

Колокол прозвонил.

Мы вошли.

Урок Трансфигурации начался совершенно обычно, и именно поэтому первые двадцать минут я ждала подвоха.

Макгонагалл ходила между рядами, поправляя движение палочек, снимала баллы за разговоры и с одинаковым неодобрением смотрела как на неудавшиеся превращения хаффлпаффцев, так и на чрезмерно самодовольные лица когтевранцев, у которых всё получилось. Вчерашний разговор в её кабинете она не упоминала вообще.

Я занималась своей спичкой.

Спичка занималась саботажем, только местами покрываясь металлическим блеском.

Падма посмотрела на неё. Потом на меня.

Я подняла палец.

— Ни слова.

Она послушно отвернулась.

* * *

Я уже начала подозревать, что Дамблдор решил отложить проверку, когда профессор вернулась к кафедре, закрыла журнал и посмотрела поверх очков прямо на нас.

— Мисс Патил, подойдите ко мне. Мисс Грейнджер, пока останьтесь на своём месте.

Падма рядом со мной едва заметно напряглась. Я это почувствовала раньше, чем увидела.

Её рука на секунду коснулась края моей парты. Я проводила её взглядом и внутренне выругалась.

Всё-таки решили проверить.

Перед Макгонагалл уже лежали три монеты — бронзовый кнат, серебряный сикль и золотой галеон. Судя по тому, как профессор расположила их на чистом листе пергамента и отодвинула подальше собственную палочку, происходящее было подготовлено заранее. Хаффлпаффцы ещё ничего не понимали, когтевранцы понимали немногим больше, но само появление денег на уроке Трансфигурации быстро привлекло всеобщее внимание.

— Вчера мисс Патил продемонстрировала мне весьма необычное изменение формы металлического предмета, — сухо сказала Макгонагалл. — Поскольку результат представляет определённый академический интерес, сегодня мы попытаемся установить границы этого эффекта. Мисс Патил, начните с кната. Тем же способом, что вчера.

Падма бросила на меня короткий взгляд.

Вчера в спальне она сияла от результата.

Сейчас вокруг сидели два факультета.

Я едва заметно кивнула.

Она переложила свою палочку в левую руку, сделала три оборота против часовой стрелки и закончила резким пассом:

— Атеном ксэ Супул!

Серебристая искра ударила в кнат. Бронза дрогнула, растеклась и через несколько секунд собралась в маленькую фигурку волчьей головы.

По классу прошёл шёпот.

— Тишина, — немедленно отрезала Макгонагалл. — Сикль.

Падма повторила заклинание. На этот раз на пергаменте появился волк побольше — серебряный. Шёпот стал громче. Макгонагалл поджала губы.

— Галеон.

Я уже представляла, чем это закончится.

Белая искра сорвалась с палочки Падмы, ударила в защищённое гоблинами золото, чеканный дракон расплылся, и спустя несколько секунд перед профессором лежал третий волк.

Теперь класс действительно загудел.

Падма опустила палочку.

Я увидела её улыбку.

Совсем маленькую.

И неожиданно сама почувствовала гордость.

Это было нелогично. Я являлась причиной аномальных условий, но колдовала Падма. Она запомнила движения, правильно удержала конструкцию под взглядами всего класса и трижды получила результат.

Вчера я всё время думала о ней как о способе проверить гипотезу, а сейчас впервые особенно ясно увидела другую сторону.

Для неё это тоже было её собственным открытием.

— Мисс Патил только что трансфигурировала галеон? — потрясённо спросил кто-то из хаффлпаффцев.

— Именно это мы сейчас и выясняем, мистер Хопкинс, — ледяным голосом ответила Макгонагалл. — А если вы позволите мне продолжить эксперимент без комментариев, возможно, выясним даже сегодня.

Стало тихо.

Макгонагалл убрала три превращённые монеты, достала новый кнат и только тогда посмотрела на меня.

— Мисс Грейнджер, выйдите, пожалуйста, в коридор.

Я поднялась без возражений.

Разумеется.

Вчера мы с Падмой экспериментировали почти час, прежде чем поняли зависимость, а Дамблдору хватило одного разговора с Макгонагалл, чтобы заподозрить меня сразу.

Я вышла и аккуратно закрыла за собой дверь. За толстым деревом ничего не было слышно.

Следующие несколько минут пришлось просто стоять в пустом коридоре. Это оказалось хуже самого эксперимента.

Когда участвовала я, можно было наблюдать. Менять параметры. Остановить Падму, если что-то пойдёт не так. Здесь от меня требовалось просто ждать, а я терпеть не могла ждать за дверью, когда с другой стороны происходило нечто важное.

На стене висел портрет волшебника с чудовищно длинными усами. Он с любопытством рассматривал меня.

Я посмотрела на него.

Он поднял бровь.

— Даже не спрашивайте.

— И не собирался, — обиделся портрет.

Прошло ещё немного времени.

Я поймала себя на том, что думаю не о результате.

О Падме.

Если без меня ничего не сработает, она окажется перед всем классом с палочкой и обычным галеоном, а Макгонагалл получит требуемое подтверждение. Ничего страшного, но всё же мне хотелось, чтобы дверь открылась быстрее.

Наконец она открылась.

— Вернитесь, мисс Грейнджер.

Я вошла.

Падма стояла возле кафедры, перед ней лежали три совершенно целые монеты.

В классе было настолько тихо, что слышался скрип перьев из соседней аудитории.

Первым делом я посмотрела на Падму. Она была раздражена. Значит, всё хорошо.

Только после этого — на Макгонагалл.

Профессор смотрела уже не на Падму, а на меня.

— Встаньте у двери, мисс Грейнджер.

Началось.

Следующие десять минут Макгонагалл методично переставляла меня, Падму и монеты по классу: разные расстояния между мной и Падмой, между мной и объектом трансфигурации, между самой Падмой и монетой. Затем несколько раз меняла металл и заставляла Падму повторять заклинание с разных точек аудитории.

Я следила не только за результатами.

После пятого или шестого повторения у Падмы снова появилась знакомая напряжённость в кисти. После восьмого она начала чуть сильнее стискивать палочку.

Макгонагалл этого, кажется, не заметила.

Я заметила.

К счастью, проверка подошла к концу раньше, чем мне пришлось выбирать между приличием и предложением профессору дать экспериментальному заклинателю передышку.

Результат получился ровно таким, какой мы установили вчера: если и Падма, и монета находились достаточно близко ко мне, придуманная формула работала; стоило любой из них выйти за невидимую границу, как эффект слабел, а потом исчезал полностью.

Для меня здесь не было ничего нового, а вот для Макгонагалл — было.

А для двух факультетов, которые наблюдали за экспериментом с возрастающим изумлением, вывод выглядел проще:

рядом с Гермионой Грейнджер Падма Патил могла превращать защищённые гоблинскими чарами монеты, без Гермионы Грейнджер — не могла.

Простота этого вывода мне очень не понравилась

— Достаточно, — наконец произнесла Макгонагалл.

Падма опустила палочку.

Профессор несколько секунд смотрела на результаты эксперимента, потом аккуратно завернула все монеты в пергамент и убрала в ящик стола.

— Мисс Патил, возвращайтесь на место. Мисс Грейнджер — тоже. Остальным напоминаю, что это урок Трансфигурации, а не заседание клуба любителей школьных сплетен. Открыли учебники на сто двенадцатой странице.

Мы вернулись за парту. Падма села рядом и незаметно размяла пальцы под столом.

Я молча подвинула к ней свою левую руку ладонью вверх. Она вопросительно посмотрела.

Я едва заметно шевельнула пальцами: показывай.

Падма закатила глаза, но положила кисть на секунду в мою ладонь. Я проверила — просто усталость.

— Я ничего не скажу, — едва слышно прошептала она.

— Спасибо.

— Но я же говорила.

Я повернула голову.

На лице Падмы появилась совершенно непереносимая довольная улыбка.

— Светлая Леди.

— Падма.

— Молчу.

Она уткнулась в учебник.

Проблема заключалась в том, что остальные молчать совершенно точно не собирались.

К концу урока я поняла, насколько сильно недооценила скорость распространения информации в Хогвартсе. Стоило Макгонагалл отпустить класс, как хаффлпаффцы и когтевранцы буквально высыпали в коридор. Никто не осмелился обсуждать увиденное при профессоре, зато за дверью все запреты закончились одновременно.

— Патил, как ты это сделала?

— Это правда новое заклинание?

— Грейнджер сама его придумала?

— А почему оно работает только рядом с ней?

— Гермиона, ты можешь усиливать чужую магию?

Последний вопрос мне особенно не понравился.

— Нет, — ответила я, продолжая идти. — И Падма не стала сильнее. Сработало одно конкретное экспериментальное заклинание, механизм которого мы сами пока не понимаем.

Формулировка была точной и, судя по лицам окружавших нас учеников, совершенно бесполезной.

Точность вообще часто проигрывала хорошей истории.

Кто-то уже побежал вперёд.

Падма наклонилась ко мне:

— К обеду будет знать вся школа.

— Это оптимистично. Я даю им время до следующей перемены.

Как оказалось, я так же была оптимисткой.

На следующем этаже навстречу нам спускались несколько слизеринцев-первокурсников. Один остановился, увидев Падму, потом посмотрел на меня и перевёл взгляд на золотого волка S.P.E.W. у неё на груди.

Именно на Орден.

Выражение его лица мне сразу не понравилось.

Он что-то торопливо прошептал соседу. Тот тоже посмотрел на значок.

— Вот же чёрт, — тихо сказала я.

— Что?

— Они связали это с Орденом.

Падма замедлила шаг.

— Но значок тут вообще ни при чём.

— Мы это знаем. Они — нет.

Она опустила взгляд на золотого волка и на секунду коснулась его пальцами.

— Снять?

Я быстро ответила:

— Нет.

Падма посмотрела на меня.

Я сама услышала собственную интонацию и задумалась.

Практически снять значок было бы разумно. По крайней мере, это ослабило бы одну очевидную визуальную связь между Г.А.В.Н.Э. и произошедшим.

Но Падма получила его не вчера и она носила его потому, что захотела.

Просить её спрятать знак только потому, что окружающие придумали удобное объяснение, мне неожиданно не захотелось.

— Нет, — повторила я уже спокойнее. — Это ничего не исправит. Скорее решат, что мы пытаемся скрыть связь после того, как нас раскрыли.

— Это логично.

— И это твой знак.

Падма на секунду задержала на мне взгляд.

— Логично, — повторила она, но уже немного иначе.

Мы пошли дальше.

К обеду слух действительно изменился. Я поняла это ещё до того, как дошла до Большого зала: двое второкурсников с Хаффлпаффа обсуждали возле лестницы, что «Грейнджер умеет усиливать членов своего общества», на третьем этаже версия уже утверждала, что Падма получила способность обходить гоблинские чары после вступления в Г.А.В.Н.Э.

Но настоящее достижение принадлежало Слизерину.

У дверей Большого зала Драко Малфой стоял вместе с Теодором Ноттом и каким-то старшекурсником. Когда мы проходили мимо, Нотт замолчал на полуслове и проводил меня очень внимательным взглядом.

Я услышала только окончание тихой фразы Малфоя:

— ...не усиливает. Она делится.

Я остановилась.

— Чем делится? — очень тихо спросила Падма.

Я уже поняла. И мне совершенно не нравился ответ.

— Родовой магией.

Падма несколько секунд смотрела на слизеринцев.

— Но это же глупость.

— Разумеется.

Мы вошли в Большой зал. За слизеринским столом сразу несколько человек посмотрели сначала на меня, затем на Падму и, наконец, на золотого волка у неё на груди.

Я медленно выдохнула.

В глазах чистокровных всё складывалось слишком красиво: обретённая ведьма неизвестного древнего Рода создала собственный знак, собрала вокруг себя учеников, а теперь её ближайшая соратница прямо на уроке продемонстрировала невозможную магию, которая работала только рядом со своей покровительницей.

Никакие мои объяснения про локальные правила пространства их уже не заинтересуют.

У них уже была история. История всегда проще факта. Особенно если она красивая.

— Гермиона, — Падма осторожно потянула меня за рукав. — Ты сейчас очень странно улыбаешься.

— Потому что я только что поняла, во что они превратили сегодняшний эксперимент.

— Во что?

Я посмотрела на слизеринский стол.

— Они решили, что я уже умею делиться родовой силой со своей свитой.

Падма помолчала, потом посмотрела на свой золотой Орден.

— Знаешь, если подумать...

— Даже не начинай.

Мы сели. Падма потянулась за супом. Я — за хлебом. Несколько минут мы ели молча.

Меня продолжали разглядывать. Слизеринцы — с плохо скрытым любопытством. Пара когтевранцев — с гордостью, будто это они что-то сделали. Хаффлпаффцы — с опаской.

Раньше это раздражало сильнее. Теперь я начинала привыкать, и вот это уже раздражало само по себе.

— Ты правда не переживаешь? — спросила Падма.

— Переживаю, — призналась я.

— Не похоже, — усомнилась она.

Я отломила кусок хлеба.

— Я не могу запретить им думать. Могу только учитывать, что именно они думают.

— Это очень взрослая фраза, — заметила Падма.

— Спасибо, — сказала я.

— Это не был комплимент, — уточнила она.

— Тем более спасибо, — невозмутимо ответила я.

Она улыбнулась.

Вокруг продолжал шуметь Большой зал. Кто-то смеялся, кто-то менялся десертами, над преподавательским столом лениво плавали свечи. Магическая Британия прямо сейчас создавала вокруг меня очередную легенду, а Падма спорила со мной из-за интонации.

Почему-то второе было важнее.

После обеда мы не стали сразу возвращаться в гостиную.

Падма предложила пройти длинным путём через западную галерею. Формально потому, что там было меньше учеников. На деле нам обеим просто надоело чувствовать на себе взгляды.

Снаружи снова начинался дождь. В старых окнах дрожал серый свет, по каменным подоконникам тянуло холодом. Мы шли медленно, никуда особенно не торопясь.

— Ты действительно думаешь, что Макгонагалл сама догадалась про расстояние? — спросила Падма.

— Не уверена.

— Дамблдор?

— Вероятно.

Она некоторое время молчала.

— Он очень быстро понял.

— Да.

Это меня беспокоило.

Не потому, что директор оказался умён. Было бы хуже, окажись Альбус Дамблдор идиотом с огромной политической властью. Проблема заключалась в направлении его интереса.

Он уже отделил Падму от феномена и следующим естественным вопросом было: что именно делает Гермиона Грейнджер?

И здесь хорошего ответа не существовало даже у меня.

Мы миновали нишу с высоким окном. Падма вдруг остановилась.

— Смотри.

На стекле сидела маленькая серая сова, пережидающая дождь под каменным выступом. Она распушилась почти вдвое и мрачно смотрела внутрь.

Мы постояли рядом.

Сова посмотрела на нас.

Падма тихо постучала ногтем по стеклу.

Сова демонстративно отвернулась.

— Даже совы здесь высокомерные, — сказала Падма.

— Британская традиция.

Мы пошли дальше.

Может быть, именно этого мне не хватало в последние дни. Не новых сведений, не планов и не очередной проверки.

Коридора.

Дождя за окном.

Нескольких минут, которые ничего не решают.

Когда вся жизнь состоит только из значимых событий, очень быстро начинаешь подозревать, что живёшь неправильно.

* * *

В гостиной Когтеврана было почти пусто. Большинство учеников ещё оставались в Большом зале или разошлись по библиотеке. Мы заняли диван возле окна.

— Мне понравилось сегодня, — сказала Падма.

— Публичный эксперимент? — уточнила я.

— Нет. То есть да. Немного. Когда получилось с галеоном, — сбивчиво ответила она.

Я улыбнулась.

— Я заметила.

— Все смотрели, — продолжила Падма.

— И это я заметила, — кивнула я.

— И Макгонагалл, — тихо добавила она.

Вот теперь я поняла.

— Ты хорошо справилась.

Падма сделала вид, что продолжает смотреть на дождь.

— Я знаю.

И на несколько минут тема странной магии вокруг меня исчезла совсем.

Альбус Дамблдор.

Вечером кабинет директора снова утонул в багровом свете. Ноябрьское солнце уже опустилось за горы, но последние красные полосы ещё пробивались сквозь высокие окна, ложились на серебряные приборы и растягивали их длинные тени по стенам.

Альбус Дамблдор разбирал очередную стопку писем Попечительского совета, когда дверь открылась и в кабинет вошла Минерва Макгонагалл.

На этот раз она не торопилась.

Она положила на стол несколько листов пергамента, исписанных мелким аккуратным почерком, и опустила рядом холщовый мешочек.

Мешочек звякнул.

— Я провела проверку, Альбус, — сказала Макгонагалл.

— Полагаю, внутри результаты? — спросил Дамблдор.

— Часть из них, — ответила она. — И не беспокойся, школьные средства я не растрачивала. Это мои деньги.

— Тогда мне вдвойне неловко за вчерашний галеон, — признался Дамблдор.

— Ты его восстановил, — сухо напомнила Макгонагалл.

Макгонагалл села напротив и разложила записи.

— Кнат, сикль и галеон трансфигурировались все три. Материал сохраняется, масса почти тоже: бронзовый волк, серебряный, золотой. Закон Гэмпа не нарушается, металл она не создаёт. Это самая обычная трансфигурация формы, если забыть, что одна из этих форм защищена гоблинскими чарами. Но дальше интереснее.

Она перевернула лист. На нём была грубо нарисована схема класса с рядами парт и множеством цифр.

— Когда мисс Грейнджер вышла, эффект исчез полностью. Та же палочка, та же формула, те же движения — ничего. Тогда я вернула её и стала менять расположение девочек. Сначала я решила, что Грейнджер усиливает саму Патил. Это оказалось неверно. Если Патил стоит рядом с Грейнджер, а монета лежит далеко, заклинание не работает. Если монета лежит рядом с Грейнджер, а Патил отходит к стене, тоже ничего. Эффект появляется только тогда, когда и волшебница, и объект находятся в определённой области вокруг мисс Грейнджер.

Дамблдор перестал улыбаться.

— Радиус?

— Я не стала измерять его до фута на глазах у двух факультетов, — Макгонагалл поджала губы. — Приблизительно несколько ярдов. Чем дальше, тем слабее эффект: сначала неполное превращение, потом лёгкая деформация, потом вообще никакой реакции. И именно это меня беспокоит. Если бы Грейнджер подпитывала Патил своей магией, заклинание стало бы мощнее. Здесь другое. Сила Патил не меняется. Меняются условия, в которых она колдует.

Один из серебряных приборов выпустил облачко сизого дыма, тихо засвистел и снова принялся вращать тонкие медные кольца. Дамблдор достал из мешочка галеон: с одной стороны ещё угадывались остатки чеканки, другая вытянулась в кривоватую волчью морду.

— И всё началось с того, что мисс Грейнджер придумала объяснение, которого, по её собственному признанию, нет ни в одном учебнике.

— Зеркальная магия, левосторонний реверс, обратная латынь, — напомнила Минерва. — Вчера я решила, что она нашла неизвестный принцип. Сегодня выяснилось, что в нескольких ярдах от неё этот принцип перестаёт существовать.

— Очень любопытная формулировка.

— А как ещё это назвать?

Дамблдор ответил не сразу. Он направил палочку на монету, и волчья морда разгладилась. Через несколько секунд на его ладони снова лежал обычный галеон.

— Есть существенная разница между «мисс Грейнджер открыла неизвестное заклинание» и «рядом с мисс Грейнджер работает заклинание, которого больше нигде не работает». И второе мне нравится гораздо меньше.

Макгонагалл сняла очки и устало потёрла переносицу.

— Ты всё ещё сомневаешься, что она Обретённая?

— Теперь сомневаюсь ещё сильнее. Родовая магия так не работает, Минерва, во всяком случае ни одна из тех, что я знаю. Она передаётся кровью и закрепляется алтарями, клятвами, иногда артефактами. Падма Патил не родственница Грейнджер, не приносила ей присяги и не связана с ней никакими чарами.

— У Патил есть её золотой знак.

— Как у половины школы. Включая меня.

Минерва невольно посмотрела на золотого волка S.P.E.W., лежащего среди директорских бумаг.

— Проверить всё-таки стоит.

— Безусловно. Но не сегодня и желательно не в Большом зале.

— Да, Альбус, я уже поняла, что устраивать эксперимент перед Когтевраном и Хаффлпаффом было ошибкой.

— Не ошибкой. Скорее несколько дорогостоящим способом получить достоверные наблюдения.

— В финансовом отношении пострадали исключительно мои галеоны.

— Я имел в виду слухи. Филиус уже приходил ко мне выяснять, правда ли одна из его первокурсниц научилась обходить защиту Гринготтса. А Помона осторожно поинтересовалась, не запретить ли хаффлпаффцам экспериментировать с карманными деньгами.

Губы Макгонагалл дрогнули.

— Нужно предупредить учеников.

— И что мы им скажем? Что магическая аномалия вокруг двенадцатилетней девочки позволяет обходить гоблинскую защиту, поэтому повторять увиденное запрещается? После такого заявления завтра экспериментировать будет вся школа. Через несколько попыток дети сами обнаружат, что без мисс Грейнджер ничего не работает, и интерес пропадёт.

— Ты действительно в это веришь?

— Нет. Но я пытаюсь сохранять оптимизм.

Дамблдор вернулся к записям и некоторое время читал молча.

— Возможно, мы неправильно ставим вопрос. Мы всё время пытаемся понять, что мисс Грейнджер делает с магией Патил. А если она не делает ничего? Представь область, внутри которой некоторые правила отличаются от обычных. Патил не становится сильнее, её палочка не меняется. Просто внутри этой области конкретная магическая конструкция считается допустимой.

— Человек не может менять законы магии одним своим присутствием, — возразила Макгонагалл.

— Вчера ты сказала мне, что галеон нельзя трансфигурировать левой рукой, — мягко заметил Дамблдор.

— И формально я всё ещё права, — отрезала она.

— Вот именно, — кивнул он.

Минерва помолчала, глядя на восстановленную монету.

— Тогда почему работает только одно заклинание? И почему именно то, которое придумала Грейнджер?

— Это прекрасные вопросы, — с явным удовольствием отозвался Дамблдор.

— Альбус, — с нажимом произнесла Макгонагалл.

— Я не знаю, Минерва, — добродушно улыбнулся он.

Легче ей от этого признания явно не стало.

— Филиус говорит, что на Слизерине это уже называют «родовым покровом». Будто она способна делиться магией своего Рода с теми, кого признала своей свитой, а золотой волк и есть знак такого признания.

Директор медленно перевёл взгляд на Орден возле чернильницы.

— Следовало ожидать. Дети объясняют неизвестное теми понятиями, которые слышат дома. Их родители поступят точно так же.

— И это тебя не беспокоит?

— Беспокоит. Но если администрация Хогвартса сейчас заявит старым Родам, что никакого «покрова» вокруг маглорождённой девочки нет, слух только наберёт вес. Сначала нужно понять, что именно мы собираемся опровергать.

Дамблдор взял золотого волка и задумчиво повертел его в пальцах.

— И ещё, Минерва. Пока мы не разберёмся, я бы предпочёл, чтобы мисс Грейнджер не знала, насколько серьёзно мы этим заинтересовались. Она убеждена, что потеряла большую часть силы после Хэллоуина, и, возможно, именно поэтому спокойно учится и не повторяет прежних экспериментов.

— Ты хочешь, чтобы она продолжала считать себя слабой?

— Я хочу, чтобы двенадцатилетняя девочка после тяжёлого магического истощения не решила проверять пределы неизвестного явления на себе и своих друзьях.

Макгонагалл долго смотрела на него, но спорить не стала. Она собрала записи и поднялась, однако у двери обернулась.

— Альбус, а если слизеринцы случайно оказались правы?

Дамблдор снова посмотрел на золотого волка.

— Тогда нам придётся выяснить, какой именно Род способен менять правила магии просто потому, что его наследница находится в комнате.

Гермиона Грейнджер.

Разговор в кабинете директора я, разумеется, не слышала.

Зато к вечеру прекрасно чувствовала последствия.

У Хогвартса существовало множество способов сообщить человеку, что он стал предметом всеобщего интереса. Самым неприятным было не то, что на тебя смотрели. К взглядам можно привыкнуть.

Хуже были паузы.

Ты входишь в коридор — и разговор двух старшекурсников на секунду обрывается.

Садишься в библиотеке — и ученик за соседним столом неожиданно вспоминает, что хотел посмотреть именно на твою сторону зала.

Проходишь мимо компании слизеринцев — и никто не говорит ни слова.

К вечеру мне хотелось, чтобы кто-нибудь уже подошёл и прямо спросил, умею ли я превращать членов Г.А.В.Н.Э. в драконов. По крайней мере, тогда можно было ответить.

Мы с Падмой шли обратно в башню после ужина.

— Они до сих пор смотрят, — сказала она.

— Знаю, — ответила я.

— Тебя это раздражает? — спросила Падма.

— Да, — призналась я.

— Не похоже, — усомнилась она.

— Сегодня ты второй человек, который мне это говорит, — заметила я.

— Кто первый? — заинтересовалась Падма.

— Ты же, за обедом, — напомнила я.

Падма задумалась.

— Тогда я первый и второй, — рассудила она.

— Поздравляю с карьерным ростом, — серьёзно сказала я.

Она улыбнулась.

Мы поднялись ещё на пролёт.

В одном из окон отражались две девочки в форме Когтеврана.

Иногда отражения всё ещё заставляли меня задерживать взгляд.

Не потому, что лицо Гермионы было чужим. За прошедшие месяцы оно стало слишком привычным. Скорее наоборот. Иногда мне требовалось усилие, чтобы вспомнить: когда-то зеркало показывало другое.

Рядом в стекле отражалась Падма.

Она что-то рассказывала про Парвати и сегодняшнюю попытку гриффиндорцев вытянуть из неё подробности эксперимента. Я слушала вполуха, пока не поймала себя на этом.

— Извини. Что? — спохватилась я.

Падма остановилась.

— Ничего, — сказала она.

— Я действительно не услышала, — призналась я.

— Я заметила, — спокойно ответила Падма.

Она не обиделась. Просто подождала.

И это почему-то оказалось хуже.

— Расскажи ещё раз, — попросила я.

Падма вздохнула, но начала сначала.

На этот раз я слушала.

Мир мог несколько минут обойтись без моего анализа.

Драко Малфой.

К вечеру слухи в Слизерине окончательно перестали иметь что-либо общее с тем, что на самом деле произошло на уроке Трансфигурации. Драко знал это наверняка: за обедом он специально поймал двух хаффлпаффских первокурсников и заставил их по очереди пересказать увиденное.

В главном версии совпали.

Патил колдовала своей палочкой.

Грейнджер не колдовала вообще.

Заклинание работало, только пока она была рядом.

А галеоны действительно превращались в волков, несмотря на защиту Гринготтса.

К ужину старшекурсники вытащили из сундуков старые книги о родовой магии, и Адриан Пьюси объявил, что это называется Покровом Рода. Спорили только о том, служит ли золотой волк S.P.E.W. знаком принятия под Покров или Грейнджер усиливает любого, кто стоит рядом.

Драко спорить не стал.

Он просто вспомнил, что его собственный золотой волк лежит во внутреннем кармане мантии.

После отбоя он задёрнул пологи, наложил три контура заглушающих чар и достал сквозное зеркало. Серебряная поверхность почти сразу пошла кругами, и в глубине стекла появилось бледное лицо Люциуса Малфоя.

— Третий раз за неделю, Драко. Надеюсь, сегодня Хогвартс не пытался снова разрушить моё представление о мире.

— Боюсь, что пытался, отец.

Люциус помолчал.

— Рассказывай.

Драко рассказал: про новое заклинание Грейнджер, про кнат, сикль и галеон, превращённые Патил на глазах у двух факультетов, про то, как всё перестало работать, стоило Грейнджер выйти из класса, и как Макгонагалл десять минут переставляла девочек по аудитории.

Люциус не перебивал.

Это был нехороший признак: когда отец считал рассказ школьной ерундой, он начинал задавать вопросы почти сразу.

— Сама Грейнджер колдовала? — наконец спросил он.

— Нет, — ответил Драко. — Даже палочку не держала. Просто стояла там, куда её ставила Макгонагалл.

— Патил колдовала её палочкой? — уточнил Люциус.

— Своей, — быстро ответил Драко. — Я специально уточнил.

— Что говорят старшие? — поинтересовался отец.

— Что это Покров Рода, — пересказал Драко. — Будто древние главы Родов могли распространять свою магию на ближайший круг.

Люциус криво усмехнулся.

— Семикурсники прочитали две страницы популярной генеалогии и решили, что стали специалистами по Высокой Магии.

— Значит, это не Покров? — насторожился Драко.

— Я этого не говорил, — медленно произнёс Люциус.

Люциус поднялся и исчез из зеркала. Скрипнула дверь, что-то громыхнуло, и через минуту он вернулся с толстой книгой в чёрном кожаном переплёте.

— Настоящий Покров сложнее того, что рассказывают детям, — произнёс он, листая страницы. — Он почти исчез ещё до основания Хогвартса. Защита поместья, фамильный алтарь, способность главы чувствовать наследников — всё это жалкие осколки прежней системы. Раньше сильный Глава не просто владел территорией. В пределах своего Покрова он определял, по каким правилам действует магия его людей.

Драко похолодел.

— Как Грейнджер сегодня?

— Похоже, — неохотно признал Люциус. — Но совпадает не полностью. Для настоящего Покрова нужны территория, алтарь, признанный Глава. И главное — человек должен быть принят Родом. На первого встречного родовая магия не распространялась.

Драко машинально коснулся внутреннего кармана.

Люциус заметил движение.

— Орден при тебе? Покажи.

Драко поднёс знак к зеркалу. Тёмное золото тускло блеснуло в зеленоватом свете спальни.

— Патил носила такой же во время эксперимента?

— Она носит его с первого дня.

— Очень предусмотрительно со стороны Макгонагалл проверять только её, — пробормотал Люциус. — Или очень неосмотрительно.

— Ты думаешь, волк действительно что-то делает?

— Я думаю, что у меня недостаточно данных, — резко ответил Люциус. — Советую и тебе научиться произносить эту фразу, прежде чем делать выводы, способные погубить нашу семью.

Драко замолчал.

Люциус снова опустил взгляд в книгу.

— Но совпадений слишком много. Хотя бы то, что её ближайшая спутница творит невозможную магию, но только в её присутствии.

— Значит, Патил её вассал?

— Не употребляй слов, значения которых не понимаешь, — поморщился Люциус. — Но если девочка каким-то образом возрождает старую систему, мисс Патил, вероятно, стала первой, кого она признала своей.

— А Диггори? Перси Уизли? Поттер?

— Именно этот вопрос сейчас задаёт себе каждый Лорд, чей ребёнок носит её волка.

Драко посмотрел на Орден в ладони.

— И я?

На этот раз Люциус ответил не сразу.

— Твой случай особый. Скрытый Патронаж.

— Но она же придумала его из-за фруктов.

— Тем хуже, — Люциус закрыл книгу. — Древняя магия часто закрепляла не формулировку, а намерение. Она решила, что Малфои первыми оказали ей поддержку. Назвала нас Первым Скрытым Патроном. Дала тебе свой знак и отдельно разрешила носить его тайно.

Он помолчал.

— Вопрос не в том, понимает ли она, что делает. Она знает, что делает. Я это видел. Вопрос в том, чего она добивается. И поэтому ты ничего не будешь проверять.

— Я и не собирался.

Люциус посмотрел на сына.

— У тебя на лице написано, что завтра ты хотел встать рядом с Грейнджер и превратить собственный галеон в павлина.

Драко оскорблённо выпрямился.

— Не в павлина.

— Ну, это совершенно меняет дело.

Драко благоразумно промолчал.

— Не колдуй рядом с ней без необходимости, — уже серьёзно продолжил Люциус. — Не повторяй заклинание Патил, не проси Грейнджер тебя «усилить» и, ради Мерлина, не позволяй Крэббу с Гойлом экспериментировать с её Орденом. Если это действительно Покров, пользоваться им без разрешения источника — крайне дурная идея. В старых Родах такое считалось попыткой проникнуть к чужому алтарю, и иногда магия наказывала быстрее, чем хозяин узнавал о проступке.

Драко торопливо убрал волка в карман.

— Но носить его всё равно, — добавил Люциус. — Пока мы не знаем, часть ли знак этого механизма, безопаснее сохранять всё в том виде, в каком это установила Грейнджер. Она разрешила скрытое ношение — значит, носи скрытно. Ничего не добавляй и ничего не меняй.

— Хорошо, отец. И ещё одно. Макгонагалл вызвала Патил неожиданно. Но когда всё начало работать только рядом с Грейнджер, ни одна из них не удивилась. Мне это сказали трое. Раздражены были — да. Удивлены — нет.

Люциус замер.

— Значит, они уже знали.

— Похоже.

Люциус медленно положил ладонь на закрытую книгу.

В первоначальной версии происходящего это выглядело ещё подозрительнее, чем само заклинание. Две первокурсницы заранее обнаружили невозможное свойство, никому о нём не сообщили, а затем совершенно спокойно позволили преподавателю провести публичную проверку.

— И Грейнджер согласилась на демонстрацию?

— Макгонагалл не спрашивала разрешения. Просто вызвала Патил.

Люциус нахмурился.

Это меняло картину.

— Тогда не делай из отсутствия удивления больше, чем оно означает. Они знали свойство заранее. Но из этого не следует, что Грейнджер хотела сегодняшней демонстрации.

— Но она могла остановить Патил.

— Перед профессором Макгонагалл? После прямого требования на уроке? — Люциус усмехнулся. — Даже у самых загадочных Тёмных Леди остаются школьные правила.

Драко смутился.

— Значит, это ничего не значит?

— Я не сказал этого. Это значит, что Грейнджер и Патил сами исследовали феномен и решили никому не сообщать результаты до проверки преподавателей.

Он помолчал.

— Наблюдай. Издалека. И никаких самостоятельных опытов.

— Хорошо.

— Спокойной ночи, Драко.

Зеркало помутнело.

Драко ещё долго сидел за закрытыми пологами, прижимая ладонь к карману. До сегодняшнего дня золотой волк казался ему опасным политическим знаком, который лучше прятать от чужих глаз.

Теперь Драко совершенно не понимал, что именно носит у самого сердца.

И почему-то снимать его хотелось ещё меньше.

Гермиона Грейнджер.

Я сидела на подоконнике в гостиной Когтеврана и читала учебник по Трансфигурации.

Точнее, уже минут пять смотрела на одну страницу.

Падма сидела на ковре у камина вместе с двумя второкурсницами и спорила о домашней работе по Чарам. Она смеялась.

Я перевернула страницу.

Потом поняла, что предыдущую всё-таки не прочитала, и вернулась.

Сегодня произошло достаточно, чтобы занять мысли до утра. Неизвестная область вокруг меня. Внимание Макгонагалл. Почти наверняка — Дамблдора. Слухи Слизерина. Орден, который вдруг начали считать чем-то гораздо большим, чем он являлся. Возможность, что чистокровные попытаются проверить слух самостоятельно.

Следовало составить список рисков.

Я даже достала пергамент, но не стала писать.

За окном шёл дождь. Капли тихо ударялись о стекло рядом с моей рукой. В гостиной пахло пергаментом, старым деревом и дымом из камина. Кто-то наверху играл на флейте и регулярно ошибался на одном и том же месте.

Падма в очередной раз рассмеялась.

Я посмотрела на неё.

Вчера она была удобным способом выяснить, работает ли придуманная мной магия в чужих руках.

Сегодня я ждала за дверью класса и беспокоилась не о результате опыта, а о том, как она себя чувствует.

Изменение было небольшим, но я привыкла внимательно относиться к небольшим изменениям.

Падма заметила мой взгляд и поднялась.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — ответила я.

— Ты второй раз сегодня так отвечаешь, — заметила Падма.

Она подошла и села на подоконник рядом.

Места было мало, наши плечи соприкоснулись.

— Ты читаешь одну страницу уже очень долго.

— Наблюдаешь за мной? — прищурилась я.

— Ты сидишь напротив, — пожала плечами она.

— Справедливо, — признала я.

Она заглянула в книгу.

— Это та глава, которую Макгонагалл задала на следующую неделю.

— Да.

— Ты уже её читала, — продолжила Падма.

— Да.

— Дважды, — добавила она.

Я закрыла учебник.

— Иногда ты невыносима.

— Я знаю.

Мы посидели молча. Никто не требовал продолжения разговора.

Это тоже было новым.

Раньше молчание рядом с другим человеком почти всегда казалось мне либо ожиданием, либо угрозой, либо обязанностью заполнить пространство чем-то полезным. С Падмой оно понемногу становилось просто молчанием.

— Гермиона, — сказала она через некоторое время.

— Мм?

— А если они правы?

— Кто?

— Слизеринцы.

Я посмотрела на огонь.

— Насчёт Покрова?

— Да.

— Тогда придётся выяснить, что именно они называют Покровом и насколько наблюдаемый эффект совпадает с описанием. Пока это просто название, которое они приложили к неизвестному явлению.

— То есть ты допускаешь?

— Я допускаю всё, что не противоречит данным.

Падма усмехнулась.

— Кроме Светлой Леди.

— Это противоречит моему эстетическому чувству.

Мы снова засмеялись.

И внезапно поняла, что прямо сейчас мне не хочется проверять радиус неизвестной области.

Вынимать испорченные галеоны не хотелось. Думать о том, что скажет Дамблдор, не хотелось тоже. Всё это вполне могло подождать до завтра, и я отложила учебник.

Где-то в глубине замка пробили часы. Падма всё ещё сидела рядом, и её плечо тепло касалось моего. Хогвартс пережил ещё один день, и иногда этого было достаточно.