Синяя сирень (джен)

— Ну прямо барышня из Серебряного века!

Костров листал снимки Ксении — не спеша, как ценитель. Всё ещё не верил, что эта женщина, босиком на стуле, теперь с ним. А жена… та будто на иной планете, и миры уже не соприкоснутся.

— О, мне приятно и лестно! — с томной негой отозвалась Ксюша.

Она устроилась в кресле с планшетом. Из-за стены бубнил соседский телевизор. Дмитрий ждал, что она скажет о нём самом, но Ксюша молчала — лишь экран отражался в глазах бегущей дорожкой.

— В детстве я грезила сценой. Играла Джульетту, произносила так, что зал вздрагивал. Учительница сказала: «нервный темперамент». Я обиделась, а она хвалила по-своему.

— А ещё спектакль был… Босиком по сцене с корзинкой. Туфельки на размер меньше, режиссёр махнул — пусть так. Доски от софитов тёплые. Стоишь, под ногами тепло — вроде ничего, а забыть не могу.

— А ты в школе выступал?

— Один раз. Забыл слова. С тех пор сцена — место, где можно опозориться.

— Не глупо. Просто ты запомнил не то, что надо было.

Дмитрий вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз так, никуда не спеша, говорил с женой.

— А почему не в театральный?

— Мама: «Не позорь семью». Институт, специальность, «чтобы человеком стала». Экономический, два года в бухгалтерии. Жёсткий стул, папки, цифры. А вечерами — неужели так до пенсии?

Телефон оборвал её. Костров глянул на экран — и лицо разом посерьёзнело.

— Да… хорошо… Сидоров, — произнёс он и положил трубку.

— Я так и поняла…

— По Платошкину — отбой. И именно сейчас, когда у нас американцы! Когда Патрик взял у него интервью про наш парк…

— А внешне Патрик такой милый джентльмен… — поддела его Ксения.

— Ещё бы! Старый цэрэушник. Теперь пустят на весь мир: загадочно умер на другой день. И наши подыграют: полиция работает…

— А что полиция? Умер старый человек. Может, заключение уже написали, пока ты кричал.

— Катя прислала: отёк лёгкого, вскрытие, дом опечатан… планшет не могут найти… на кой ему планшет?

— Может, в шахматы играл.

— Вот именно, что не знаю! — Дмитрий прошёлся по комнате. — А завтра выйдет интервью, и каждая строчка станет кирпичиком…

— Дед рассказал что-то серьёзное?

— Общие слова про экологию. А наша генная инженерия и парк — враги экологии.

— Вот видишь. Ни фактов, ни документов. За такие слова не убивают. Умирают от старости.

— Старый гадёныш…

— Дим, а «о покойниках или хорошо, или ничего»?

— Не «nil nisi bene», а «veritas»! И не Цезарь сказал — я сейчас сказал.

Ксения засмеялась коротко, почти беззвучно, но в смехе было больше ума, чем веселья.

— Правда эта нужна тем, кто остался, а не тем, кто ушёл. Платошкину без надобности. А Патрику — очень даже. И тем, кто интервью заказывал.

Дмитрий замер: за полчаса он ни разу не вспомнил о самом старике — только о парке, графике публикаций и новостной ленте.

— Что ты предлагаешь? — спросил он, и сам услышал, как жалко это прозвучало.

— Ударить первыми. Дать интервью: Платошкин был большой учёный, мы расходились по мелочам, но почитали его. И скорбим.

— Гениально. Взять и переиграть…

— Только не тяни. Выступишь раньше Патрика — задашь тон. Позже — будешь оправдываться.

Дмитрий залюбовался её босыми ступнями — в кремовом лаке, в тёплой тяжести было что-то триумфальное, как у античной победительницы, которая ещё не решила, принимать это как должное или радоваться. Барышня из Серебряного века кончилась. За столом сидела женщина, которая просчитывала ходы.

— И ещё: не «расходились по мелочам». Скажи: «мы спорили, и он был прав в главном — природу надо беречь». Отдай ему главное. Покойнику не жалко, а тебе выгодно.

— А кто скажет? Я — заинтересованная сторона.

— Нужен кто-то со стороны, кого слушают. Катя. Сама Фалина, возродившая динозавров, выражает соболезнование. И Сидоров.

— Она же с Платошкиным воевала похлеще моего. Он её в каждой статье: «играет в бога»…

— Тем сильнее. Та, которую он ругал, первой говорит: был большим учёным и в главном прав. Ругань забывается, благородство запоминается.

Дмитрий набрал номер. Катя ответила почти сразу.

— Это, пожалуй, лучшее, что ты мне предлагал за полгода. Ладно. Только не тяни.

Он придвинул лист.

— Набросаешь пресс-релиз?

Ксения вытащила из шкафа том со штампиком районной библиотеки.

— Надо же. Мы с тобой из одних фондов.

Книга была из библиотеки, куда он записался школьником и так и не вернул.

— Пиши коротко. Три абзаца. Ушёл большой учёный, парк скорбит. Вы спорили, но в главном он был прав: природу нельзя использовать бездумно. И Катя скажет об этом завтра. Никаких «в связи с кончиной». Люди должны слышать человека, а не ведомство.

— И ни слова про интервью?

— Ни полслова. Вспомнишь первым — покажешь, что боишься. Ты просто хоронишь старика, с которым не во всём соглашался… — Ксения помолчала над томом. — Герцен. «Былое и думы». Читай, пока я пишу.

— Родители собирали. Храню как память, а то жена хотела выбросить.

— Читаешь?

Дмитрий вдруг понял, что этот вопрос — про книгу, о которой он уже забыл, что она у него есть, — сейчас почему-то важнее всего остального, о чём они говорили за вечер.

— Иногда… Знаешь, Герцен, по-моему, главный мерзавец нашей истории.

— Чем? — Ксения бросила на него взгляд огромных глаз.

— Тем, что сделал предательство нормой. В Крымскую войну выступал за поражение России! И где — в Лондоне! А мы его читаем и восторгаемся.

Ксения перелистнула страницу, не читая.

— Он писал: система рухнет, если проиграет войну, — и это будет шанс для России. Он желал поражения не стране, а строю, который за пару слов в Сибирь отправлял. Не путай родину и начальство.

— Вот с этого всё и началось! — скулы Дмитрия дёрнулись. — «Не так мне на родине» — значит, имею право на измену? А англичане Квислинга прокляли так, что имя стало ругательством.

— И что же? Вся русская литература, которая им зачитывалась, — дураки? Тургенев с ним переписывался, считал другом.

— А вот тут самое интересное. — Дмитрий стукнул пальцем по полировке. — Почему с ним у нас носятся, а на Западе таким руки бы не подали? Чем тогда Власов плох? Тоже со сталинской машиной боролся. Логика та же.

Ксения не торопилась с ответом — и это молчание было ответом.

— Власов взял винтовку, — сказала она наконец. — И его винтовка убивала. Герцен взял перо. Перо ранило царя, а не людей. Вот и вся разница. Она не абсолютна — но она есть.

— В чём разница? — Дмитрий смотрел на неё так, будто перед ним была задача, которую нужно решить до утра. — Оба говорили: «Режим — преступник, победить его любой ценой». Оба искали покровителей за границей. Только одного мы читаем в школе, а другого вешают. Разница — кто победил и кто учебники писал.

В груди нарастал противный холодок. Это была ещё не ссора, но между ними впервые поселялось что-то, что уже не склеишь.

— Ну хорошо… Не Власов, а Меандров, его идеолог. Если так тебе больше по душе.

— Скажи мне, что Герцен сделал, — вдруг сказала она. — Не думал, не хотел — что сделал.

— Призывал к поражению, — огрызнулся Дмитрий.

— Написал статью. В Лондоне. Это всё? А за такое в России того времени отправляли в Сибирь. Ты бы сам пошёл?

Дмитрий открыл рот и закрыл.

— Ты не про предательство споришь, — сказала она. — Ты споришь, чтобы был виноватый. А у Герцена виноватого нет — есть человек, который выбрал говорить. И заплатил.

— Красиво. — Дмитрий усмехнулся. — Только он писал, что России лучше проиграть. Это не мнение, Ксюш. Это чтобы наши в Севастополе гибли, а он в Лондоне чай пил.

— Ты его читал?

— А обязательно читать, чтобы видеть очевидное?

— Обязательно. Иначе ты споришь не с ним, а с двумя строчками из чужого пересказа.

Ксения открыла том на закладке — страница была загнута ещё в прошлом веке, — и прочла, понизив голос, будто себе:

— «Я не видал ни одного человека, который бы так глубоко и так искренне ненавидел себя, как я». Это он о себе. Не о родине. Он не радовался — он себя за это ненавидел, писал, что стыдно, но иначе — значит смириться. Выбор дрянной, если хочешь знать моё мнение. Но свой.

Дмитрий молчал. Он спорил с Герценом, которого помнил по пересказам, — а сейчас перед ним был человек, которого он никогда не слышал.

— Свой, — повторил он наконец. — А у них у всех так: свой выбор, своя правда. А расплачивается кто-то другой.

— Заметь, как интересно… — сказала Ксения. — Ты говоришь про Герцена, а сам ищешь в истории код, который передаётся по наследству. Будто взгляды — это как цвет глаз.

— А что, нет? — Дмитрий подался вперёд. — У нас из поколения в поколение: сначала «надежда», потом «а всё равно виноваты те, кто верил». И так по кругу.

— Не по кругу, — Ксения прищурилась. — Ты сейчас про «породу». Если отец так думал — значит, и дети, и внуки. Так не бывает. Иначе тебе пришлось бы отвечать за всех, кто носил ту же фамилию, что и ты.

— Ладно, — сказал Дмитрий. — Была катастрофа. ГУЛАГ. После такого революционная мысль должна быть проклята на сто лет. А что вышло? Герцен в школьной программе, а цари — декорация. Почему код не переключился, Ксюш?

— Потому что прокляли не революцию, а лагерь, — сказала она. — Лагерь — это про Сталина. А «надежда» — про другое. Её проклинать никто не согласился, даже те, кто в лагере сидел.

— Как удобно.

— Не удобно. И страшно. — Она посмотрела на него в упор. — Ты хочешь закрыть этот спор — в одну сторону. А он, зараза, не закрывается. Но это не значит, что нужно делать вид, что вопрос решён.

Уже стемнело, но Дмитрий не стал включать свет. В полутьме Ксюша казалась ему богиней — не хватало только лука, из которого она стреляет без промаха.

— Ты статью про Крым помнишь, — сказала Ксения. — А «Колокол» не открывал ни разу. И в этом ты сейчас такой же, как те, кого сам ругаешь: у тебя готовая рамка, и ты в неё книжку загоняешь.

Дмитрий поставил стакан. Стук вышел глуше, чем он рассчитывал, и от этого стало ещё досаднее.

— А ты не загоняешь? «Не судите строго, он же страдал». Выходит, за одни и те же слова одному памятник, а другому — кол. Ты сама сказала: его выбор — его вина. Так почему его оправдываешь, а Власова — нет?

— Потому что у Власова под концом была винтовка, а у Герцена — типографский станок, — терпеливо, как ребёнку, повторила Ксения. — И я не оправдываю. Я говорю, что его надо судить по тому, что он сделал, а не по тому, что из него потом сделали. Биографы сделали из него святого, ты делаешь Иуду. А он был человеком, который выбрал спорить вслух и заплатил тем, что домой ему дороги не стало. Тебе бы хватило храбрости потерять родину за то, что ты думаешь?

— Я бы не стал, — честно сказал Дмитрий. — И не из страха. Потому что если каждый, кому в стране что-то не нравится, начнёт смотреть на её врагов как на союзников, страны не останется. Останутся одни мнения.

— Вот. Наконец-то ты сказал по-настоящему. — Ксения даже улыбнулась, коротко и без тепла. — Тебе не за Герцена больно. Тебе страшно, что рядом живут люди, которые в трудный час уедут и будут смотреть, как мы тут справляемся. И ты хочешь наперёд отгородить их стенкой, повесить ярлык, чтобы не пришлось каждый раз смотреть им в глаза. Только так ты и меня туда же запишешь — у меня же тоже журнал, тоже мнение, тоже «не то» сказала.

— Тебя я никуда не запишу.

— Запишешь, — спокойно сказала она. — Просто пока не за что.

— А ты мне вот что скажи. — Дмитрий подался вперёд, и в голосе впервые за вечер не было злости, только глухая усталость. — Герцен жил бы не в Крымскую, а в сорок первом. И писал бы из Берлина то же самое про Сталина. Ты бы его тоже защищала? Мнением? Пером?

Ксения не ответила сразу. Открыла было рот — и закрыла. Поправила край платья, хотя поправлять было нечего.

— В сорок первом, — сказала она наконец медленно, — я бы его не защищала. Я бы его ненавидела. И всё равно не смогла бы сказать, что он такой же, как те, кто стрелял. Вот в этом и весь ужас, Дим. Не в том, что у меня нет ответа. А в том, что ответ есть, и он мне не нравится.

Молчание тянулось дольше, чем следовало, и в нём, как в холодной воде, стало видно дно.

— Вот, — тихо сказал Дмитрий, и в голосе не было торжества, только усталость. — Вот и я о том.

— Не «вот и ты о том», — сказала она; голос ровный, но потускневший. — Просто на твой вопрос нет лёгкого ответа. И это не значит, что прав ты. Это значит, что вопрос плохой.

— Плохой — значит неудобный?

— Значит нечестный, — Ксения поднялась. — Ты взял человека из одного времени и поставил в другое, где ему пришлось бы выбирать между двумя вещами, которых он ненавидел. А я не скажу ни «да», ни «нет». Потому что так не проверяют.

Она помолчала и добавила тише:

— Только ты не радуйся. Я не знаю ответа. И это честнее, чем твоя уверенность.

Дмитрий хотел возразить, но не нашёл слов, и это оказалось хуже любой её победы.

— Завтра в девять, — сказала она уже буднично, как секретарь. — Пресс-релиз будет?

— Будет.

Ксения кивнула и пошла не к двери, а к шкафу. Сняла с плеча цветастый жакет, повесила на спинку стула, сбросила туфли у кресла.

— Я останусь, — сказала она, не оборачиваясь. — Только не думай, что это я тебе уступила. Это я тебе даю время подумать. До утра.

— Ксюш…

— Не сейчас.

Она снова опустилась в кресло — уже не с планшетом, а просто так, без дела. Дмитрий смотрел на неё — на её босые ступни, на серебристое платье, на колено — и понимал: не победить ему Ксению никогда. Не в споре, не в деле, не в жизни. И от этого становилось сладко и муторно одновременно, потому что потерять её он теперь не мог.

* * *

Андрей разлепил слипшиеся глаза и только сейчас осознал: накануне они буквально провалились в сон. Он волновался, сможет ли уснуть, — а сон поглотил его целиком. Катя лежала рядом под лёгкой махровой простынёй и сладко сопела. Он прижался к её плечу и блаженно потянулся: выбираться из этого рая не хотелось.

Двадцать минут восьмого. До будильника ещё сорок минут. И тут в противоположном конце комнаты пронзительно затрезвонило — неприятным, чуждым звуком, напоминавшим звонок с детского велосипеда. Умный дом уже поднимал жалюзи и гнал свет по нарастающей, но Катя держала на телефоне этот допотопный рингтон, будто назло всему дому.

Катя вышла из спальни сонная, в его футболке, и, не дав ему опомниться, обняла на ходу.

— Привет… Я всегда включаю два будильника… И один ставлю в противоположный конец комнаты…

— Зачем? — пробормотал Андрей.

— Чтобы не проспать… Пока встану, доплетусь — уже и проснулась…

— Пытка… — проворчал Андрей, целуя её в щёку.

— Зато гарантия, что не усну снова, — фыркнула Катерина. — А ты… ты просто монстр. — Она потёрлась щекой о его щёку.

Она ушла на кухню. Андрей потянулся за телефоном — и обнаружил, что тот кишит сообщениями.

Луговская: «Жду в следственном комитете к 10.30. Просьба не опаздывать». Он набрал «Ок» — и снова ощутил назойливую, нарастающую тоску. Дяди Коли больше нет, а тело его лежит где-то на вскрытии. Вчера, после интервью Патрику, старик взял трость и ещё говорил американцу про экологию. Не знал, что жить ему осталось несколько часов. Или знал? Андрей прокручивал в памяти каждую минуту того разговора, ища знаки, которых, скорее всего, не было. Люди редко знают, когда умрут. Просто потом, задним числом, всё кажется предвестием.

Он вспомнил, как они с Катей смеялись над интервью: он посылал ей слова дяди, а та ехидно комментировала. Теперь ему было стыдно. Он не винил Катю за её ироничный нрав — он винил себя за то, что отдал ей дядю Колю под насмешки.

Луговская прислала ещё одно: «Не забудьте паспорт». Андрей усмехнулся: как будто паспорт мог что-то изменить.

Сообщение с незнакомого номера: «Я знала, что вы согласитесь. Сегодня улетаю. Нам нужно пересечься». Господи, Кайли. Вчера поздно вечером он дал ей согласие на сотрудничество. На сердце поселился ужас: только сейчас он осознал, что согласился работать против своей страны. Он был предателем — тем самым, о котором читал в книжках.

Мгновение спустя он, однако, стал рассуждать спокойнее. Он не собирался передавать Кайли Катины разработки — он расскажет ей об опасном проекте Ивановой и «Энерго-техно-плюс». Эта гнусная корпорация сгубила Никитский сад и, возможно, была причастна к смерти дяди Коли. «Энерго-техно-плюс» — не Россия. Так что если он привлечёт к ним внимание мира, это будет очень неплохо.

И тут он поймал себя за руку. «Враг правильный» — это ведь то, чем любой предатель оправдывает свою измену. Все они так говорят: мол, не родине изменяю, а злодеям. Андрей поморщился, как от зубной боли. Нет. Не так. Это надо было как-то придумать по-другому — но иначе пока не выходило.

А потом он нашёл новый довод, и довод был хороший: Иванова — подруга детства Кати. Вырвать Катю из-под контроля такой опасной соседки — разве это измена? Это забота. Он даже не заметил, как перешёл с корпорации на женщину, — так гладко вышло.

Андрей осторожно выбрался из-под простыни. Она что-то пробормотала и натянула край на голову. В ванной он долго смотрел на своё отражение: лицо осунулось, взгляд был такой, будто он смотрел на себя из толпы. Он включил холодную воду, умылся, чувствуя, как стягивает кожу. Тревога не проходила. Мир был тот же, а он — другой.

Катя уже хлопотала на кухне. Андрей сел за стол и машинально подвинул к себе чашку. Она посмотрела на него внимательно, но ничего не спросила — только придвинула сахарницу.

— Мне в следственный в десять тридцать, — сказал он, потому что молчание становилось слишком плотным. — Луговская написала.

— Угу… Ты не будешь против, если я включу телевизор?

— Да нет… У тебя-то не траур… — опешил Андрей.

Катя щёлкнула по стене, и кухонная панель оживилась. Пошли утренние новости: курс, пробки, чей-то брифинг в записи — голос диктора был ровный, почти синтетический. Потом интонация сменилась, и в кадре появился знакомый фасад — тот самый Никитский сад. Андрей выпрямился. Катя сразу отодвинула кофе.

— Ну а теперь — трагическая новость, — сказала ведущая. — Вчера в Алупке на семьдесят третьем году жизни скончался известный специалист в области ботаники профессор Николай Петрович Платошкин. По предварительным сведениям, причиной смерти стал отёк лёгкого…

«Дядя Коля… И ни слова о следствии?» Андрею снова казалось, что он продолжает видеть бессвязный сон.

— Дима наш… Смотри, Дима! — отвлёк его голос Кати.

На экране появился директор биогенетического центра Дмитрий Костров — в жёлтой рубашке с коротким рукавом, на фоне кипарисов и сосны Палласа.

— Николай Петрович был видным специалистом, и его вклад в науку не подлежит сомнению, — говорил Костров. — Он описал целый ряд крымских эндемиков и вывел несколько фисташковых гибридов для Никитского сада…

Андрей помнил, как ещё позавчера Костров в сети называл старика серостью. Ему хотелось, чтобы за окном было пасмурно, как и положено при смерти. Но июньское небо сияло лазурью.

— Мне тоже выступать! — раздался изумлённый Катин голос.

Андрей обернулся: она всматривалась в экран, словно надеялась, что строчки сложатся во что-то иное.

— Про смерть Николая Петровича.

— Ты же с ним постоянно спорила. И он терпеть не мог твою генную инженерию.

— Спорила… а выступить придётся… — вздохнула Катя и отложила телефон экраном вниз.

— Ты поешь хоть что-нибудь, — она пододвинула ему тарелку с сыром. — В следственном тебе ещё сидеть и сидеть.

Андрей взял ломтик и не стал есть — держал его, словно впервые видел. Ему сегодня предстояло рассказывать о последнем вечере дяди Коли. Он вспомнил, как старик поправлял очки и говорил про экологию, и понял, что будет повторять эти слова следователю, как заученный урок, — и они окончательно потеряют смысл.

— А ты-то откуда знаешь?

— Ксюша написала. Костров взял её руководителем пресс-службы, — насмешливо сверкнули синие Катины глаза. — Её блог «Динозавры и Я» становится электронным журналом Мезозойского парка. Ксения взлетела!

— Взлетела… Через его постель? — сыр оказался пармезаном, и Андрей проглотил второй кусочек.

— Ну и что? — Катя вытянула длинные ноги. — Мы ведь с тобой спим. Чем Ксюша хуже?

Андрей прикусил язык — она была права, и это раздражало больше всего.

— Просто я не успеваю за твоей логикой. Вчера — Никитский сад и Легасов, позавчера смеялись над дядей Колей, сегодня — кто через чью постель взлетел. Как будто ничего не произошло.

Катя посмотрела без привычной иронии — устало и очень молодо.

— Произошло, — сказала она тихо. — Только я не умею об этом говорить. Мне через час выступать про человека, с которым я десять лет спорила. И который — дядя моего парня. Про Легасова и Колосова я могу, потому что это теория. А тут — дядя Коля. И я даже не знаю, имею ли право грустить.

Андрей молчал. Он не имел права на это слово — вчера он дал согласие человеку, которому не должен был, и теперь это стояло между ним и любым правильным словом. Он смотрел в тёмный экран, где отражалась их посуда, и понимал, что прощение, которое он сейчас даст ей, даёт взаймы.

— Имеешь, — сказал он наконец. — Он тебя уважал. По-своему. Говорил: упрямая, как все генетики, но за тобой будущее.

Катя усмехнулась коротко, без насмешливости, и принялась собирать чашки.

— Представляешь, что мне написал Дмитрий? — сказала она через плечо. — Как я отношусь к Герцену!

— Чего?

— Он его ненавидит. Считает началом всех русских предателей. Герцен жил в Лондоне и оттуда призывал к поражению России. Меня этим донимал.

— И что ты ответила?

— Ничего пока. Думаю. — Катя уже стояла в дверях, в чёрном платье в белый горошек, застёгивала на ходу серьгу. — Хотя знаешь, что смешно? Половина споров в центре — не про гены. Кто-то с кем-то поссорился в аспирантуре, а вылезает это в виде Герцена.

Андрей промолчал. Он вспомнил, как вчера дал Кайли согласие. Знал ли о том Костров? Не должен был. Но с некоторых пор Андрею казалось, что Костров знает всё.

— Ты чего? — Катя заметила, как он застыл.

— Ничего, — сказал он слишком быстро. — Ладно. Мне пора.

Когда он вернулся с рубашкой, Катя уже стояла у зеркала — тёмное платье, собранные волосы, официальное лицо.

— Луговская спросит про последний вечер, — сказала она. — Ты помнишь, что он говорил?

— Помню. Про экологию. И что лес не спрашивает разрешения, прежде чем расти.

— Тогда так и скажи. Не надо красивее, чем было.

Андрей застегнул рубашку, посмотрел на её отражение. Сегодня им обоим говорить о дяде Коле вслух — разным людям, в разных кабинетах.

— Поедем? — спросила Катя. — Мне к одиннадцати, а тебе к половине.

— Поедем.

Они вышли на площадку. Катя заперла дверь, дважды повернув ключ. Утро продолжалось — сияющее, июньское, совершенно не подходящее для траура.

* * *

Следственный комитет затерялся в кривизне ялтинских улочек. Пахло летним дождём, лавровыми листьями и кипарисной хвоей — этот густой, чуть горьковатый воздух оседал в лёгких и не отпускал.

Кабинет удивил почти вызывающей аккуратностью: папки ровной стопкой, чайник с остывшей водой, календарь с птицами на стене. Тонкая Виктория Луговская в форме смотрела на него ярко-зелёными глазами, в которых словно затаилась улыбка — едва заметная, но оттого ещё более настораживающая.

— Ознакомьтесь, — протянула она медицинскую бумагу. — Результаты необычные…

— Значит, не просто отёк лёгкого? — Андрей взял лист.

— В лёгких вашего дяди следы воздействия одним очень интересным тропическим растением. Фикусом.

— Но дядя не держал фикусы… — хмыкнул Андрей.

— Именно. Мы их тоже не нашли. Такое ощущение, что некто разбрызгал в воздухе спрей на основе фикуса, вызвавший аллергический шок.

— Его нельзя было спасти?

— Спасти можно было. Если бы в кармане у вашего дяди оказались таблетки дексаметазона. Но их у него не было.

— Он не был аллергиком… — пробормотал Андрей.

Луговская посмотрела на него так, будто ждала именно этой фразы.

— Вы уверены? — спросила она без насмешки, без нажима — только внимание.

— Конечно… Мне об этом ничего не известно.

— Тогда вы знали своего дядю не так хорошо, как думали. Мы подняли медицинскую карту. Аллергия на фикус — крапивница ещё в аспирантуре. С тех пор он фикусы в дом не вносил. И никому об этом не говорил. Вам, видимо, тоже.

Андрей молчал, глядя в заключение. Человек, который учил его терпению, сам тридцать лет держал в кармане тайну, — и сейчас эта тайна убивала его вторично: сначала как факт, теперь как упрёк.

— Дело хитрое, — Луговская забарабанила пальцами по столу. — Ваш дядя собирал генетические образцы Никитского сада. Всегда можно списать на то, что он работал с тропическими растениями…

— Это легко раскроется, если фикусов нет.

— Не скажите. Вы нашли дядю через пятнадцать часов после смерти. Мы обнаружили только фрагменты воздействия, и то потому, что пристально искали. Кто-то очень хорошо знал, что делает. И знал вашего дядю: про аллергию, которую тот скрывал, про то, что не носит с собой лекарств, про то, что смерть спишут на случайный контакт с растением. Такое не придумывают на ходу.

— И убийца вошёл и распылил?

— Один из вариантов. Или впрыснул в форточку, или оставил пакет и активировал дистанционно. Много вариантов при нынешних технологиях.

Андрей не ответил. Человек, учивший его не спешить с выводами, умер от того, что кто-то очень торопился.

— Его ноутбук вы нашли?

— Нет. И это, пожалуй, самое важное. В квартире ноутбука не было. Ваш дядя вёл записи — мы знаем от коллег. Если они касались парка, а тем более генетических образцов, они могли быть опасны для кого-то.

— Вы думаете, его убили из-за ноутбука?

— Я думаю, что мы имеем дело не с бытовым убийством и не со случайностью. Такое готовят люди, у которых есть деньги, время и доступ к информации. Значит, нужно понять, что было в этих записях. И кто ещё знал об их содержании.

Она помолчала, и её взгляд стал другим — без прежней изучающей остроты.

— Скажите, Андрей… Ваша близкая знакомая, Екатерина Фалина. Это она возглавляет генетическую часть проекта?

Андрей почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он ждал этого вопроса с той минуты, как вошёл, и всё равно оказался не готов.

— Катя — учёный, — сказал он, и сам услышал, как беспомощно это звучит. — Она занимается формулами. Не политикой, не сделками.

— Но её формулы стоят за всем этим. Без неё никакого Мезозойского парка не было бы. Значит, она тоже часть картины. Хотите вы того или нет.

Андрей не ответил. Он смотрел на календарь с птицами и думал, что где-то между Катиными формулами и смертью дяди есть связь, которую он пока не хочет видеть.

— Ну а теперь самое интересное. Сосновский с вами связался?

— Нет.

— Зато мы с ним связались. В двадцать десять он отправил вашему дяде письмо, в двадцать три десять дядя ответил — переписку подняли у оператора. А в двадцать три шестнадцать Сосновский позвонил. И знаете, о чём? О фикусах.

— О чём? — Андрею показалось, что сознание отказывается воспринимать реальность.

— Сосновский работает у профессора Абрамцева, заведующего отделом в Институте крымской флоры. Абрамцеву приходит письмо: профессор Платошкин якобы хочет продать генетический материал на уникальные виды фикусов.

— Чушь! — осекся Андрей, но тотчас вспомнил, что дядя тайком собирал генетическую коллекцию Никитского сада.

— Если это совпадение, то очень уж удобное, — сказала Луговская.

Андрей стоял посреди кабинета, и в голове всё ещё звучало это слово — фикусы. Оно вертелось, как назойливая пластинка, и никак не желало укладываться рядом с тем другим, детским, тёплым. Дядя Коля тогда приехал на ноябрьские праздники — большой, шумный, в клетчатой куртке с оттопыренными карманами, откуда торчали то лупа, то засушенные стебли. Андрей ждал его целую неделю, а Николай Петрович усадил его рядом на низкий диван и целый час рассказывал — про строчок с изрезанной шляпкой, про спорную свинушку, про то, что всё живое любит, когда к нему подходят с терпением. Андрей запомнил это крепче, чем сами названия.

— Прям «Собака Баскервилей»… — хмыкнул он. — Говорил о продаже фикусов и умер от аэрозоля фикуса.

— Я рада, что вы обратили внимание. — Луговская откинула золотистые волосы. — Всё обставлено как кара. Якобы он хотел незаконно сбыть фикусы из Никитского сада, где давно не работал, — и тотчас умирает от фикуса. Понимаете? Не он разоблачал Мезозойский парк — его покарали. Кто-то не просто убил его, а написал за него историю. Человек всю жизнь собирал факты — а в последний день ему подсунули чужой сюжет.

— Мне нужны его записи. И мне нужно знать, кто в последние месяцы был в курсе, что он собирает. Не только официально. Кто приходил к нему домой, кому он доверял.

Андрей подумал.

— Зачем Сосновскому этот звонок?

— Чтобы потом сказать: «Я звонил, спрашивал про фикусы, всё зафиксировано». Не я — я только спрашивал.

— А может, чтобы кто-то другой услышал. Или… — она помолчала, — или предупреждал не дядю вашего, а того, кто сидел рядом с ним. Человек, который за пятнадцать часов успел вынести ноутбук и написать письмо от имени вашего дяди, не оставил бы в квартире свидетеля. А уйти раньше, чем вы вошли, — вполне мог. Вы ведь не сразу поняли, что он мёртв?

— Не сразу, — признался он.

— Вот об этом и речь. — Луговская чуть склонила голову. — Знаете, что мне во всём этом не нравится? Слишком литературно. Кто-то потрудился, чтобы у истории был сюжет и мораль. Это говорит о человеке больше, чем способ убийства: он хотел не просто убрать вашего дядю, а объяснить его смерть так, чтобы никто не задавал вопросов.

— Сначала слух о продаже, потом звонок про фикусы, потом сам фикус, — проговорил Андрей. — А письмо Абрамцеву — тоже подделка?

— Подделка. Адрес на подставное лицо, но сервер — в той же сети, что и терминалы института, где трудится Сосновский. Ещё не доказательство. Но уже не совпадение. — Луговская поднялась и прошлась вдоль стола, заложив руки за спину. — Если Сосновский участвовал, то в каком качестве? Исполнитель, который звонил проверить, жив ли ещё ваш дядя? Или пешка — дали номер и текст, не объяснив зачем?

— Он не похож на убийцу, — сказал Андрей, вспоминая Сосновского — суетливого, с папкой под мышкой. — Скорее исполнительный. Ему сказали — он позвонил.

— Вот и я склоняюсь к тому же. Поэтому задерживать рано. Но и выпускать из вида нельзя: если он пешка, он побежит к тому, кто двигал фигуры. — Она остановилась. — С этой минуты, Андрей, ваша задача — не мешать и не лезть вперёд.

Андрей хотел ответить резко, но сдержался. Она была права, и это раздражало больше всего. У него не было ни доступа к базам, ни права на допросы — только упрямство и память о человеке в клетчатой куртке.

— Я не собираюсь играть в сыщика, — сказал он наконец. — Но есть вещи, которые знаю только я. Дядины привычки, его записи, люди, с которыми он общался. Если вы будете держать меня в стороне, вы потеряете время. Я могу быть полезен — не вместо вас, а рядом.

Луговская посмотрела на него долго, оценивающе, и в её зелёных глазах промелькнула та самая улыбка — не насмешка, удовлетворение. Она ждала именно этих слов.

— Хорошо. Тогда начнём с ноутбука. Есть у него ещё одно место, кроме квартиры и кабинета? Дача, гараж?

Андрей задумался. Стеллажи с папками, подписанными от руки; коробки из-под обуви с фотографиями гербариев; и зелёная тетрадь, которую дядя почему-то всегда носил с собой в старом портфеле — тяжёлом, потёртом, с металлическими защёлками.

— Портфель, — сказал он вслух. — У него был старый портфель. Я не видел его в квартире, когда… когда я его нашёл. Хотя дядя с ним не расставался.

Луговская мгновенно остановилась.

— Вот как. Значит, либо портфель забрал убийца — вместе с ноутбуком, — либо ваш дядя оставил его где-то ещё. И если второе, там может быть то, что он не рискнул держать дома.

— Он говорил про тайники, — вспомнил Андрей, и голос его дрогнул. — В шутку, конечно. Говорил, что самое надёжное место для важных бумаг — не сейф, а то, куда никому не придёт в голову заглянуть. Смеялся, что настоящие ботаники прячут документы в гербариях.

— В гербариях, — повторила Луговская, и в её тоне впервые за всё утро прозвучало что-то похожее на азарт. — А где у него хранился гербарий?

— В Никитском саду. В старом фонде. Он туда до сих пор ходил, хотя официально давно не работал. Говорил, что там остались его образцы.

Луговская вернулась к столу и записала что-то в блокнот быстрыми, размашистыми штрихами.

— Значит, так. Мы проверим старый фонд. Но не сегодня и не завтра — слишком приметно. А вы тем временем вспомните всё, что ваш дядя говорил о парке в последние месяцы.

Андрей кивнул. В голове уже завертелись обрывки разговоров — дядины ворчания, насмешки над проектом, люди, приходившие с предложениями. Он поймал себя на том, что не помнит половины, — человек, который учил его терпению, говорил с ним о важном, а он слушал вполуха.

— И ещё, — добавила Луговская, уже у двери. — Про Екатерину. Я не прошу вас шпионить. Но если она сама заговорит о проекте, о Сосновском, о чём-то странном, — запомните и расскажите мне.

— А если догадывается? — спросил Андрей прямо.

Майор выдержала его взгляд.

— Тогда нам всем стоит узнать об этом как можно раньше.

На улице густой, чуть горьковатый воздух снова осел в лёгких — лавр, кипарис, летний дождь. Андрей достал телефон, посмотрел на неотвеченное сообщение от Кайли — короткое, в три слова, — и почему-то вспомнил гриб с изрезанной тёмно-коричневой шляпкой. Гриб коварный, весенний: есть его можно только после долгой варки, а лучше вовсе не есть. Дядя говорил тогда про грибы, а думал, наверное, про людей.

* * *

До встречи с Кайли оставалось ещё около двух часов, и Андрей свернул в кофейню. Налетевшая туча словно принесла в Ялту осень, пусть и всего на час. «Природа плачет», — подумал он почти без иронии.

Он сел у окна. Где-то глухо ухнул гром. На стене ожил телевизор — та же ведущая, что и утром.

Телефон дрогнул. Кайли: «буду через час». Андрей почувствовал облегчение — и тут же понял, что рассказать ей всё не сможет. Не потому, что не доверял. А потому, что Луговская попросила наблюдать именно за ней, и от этой просьбы на душе было гадко, будто он уже согласился на что-то нечестное.

Совещание правительства… Переворот в Парагвае… Андрей внутренне подобрался. Четвёртой новостью пошёл дядя.

— Вчера в Алупке на семьдесят третьем году жизни скончался известный специалист в области ботаники профессор Николай Петрович Платошкин, — напевно проговорила ведущая. — По предварительным сведениям, причиной смерти стал отёк лёгкого…

На экране появился директор биогенетического центра Дмитрий Костров.

— Николай Петрович был видным специалистом… Описал целый ряд крымских эндемиков, вывел несколько фисташковых гибридов для Никитского сада…

Для Никитского сада. Значит, на всю страну, в кадре, прозвучало, что дядя работал с садом. Именно то, что завтра пришьют к «незаконному сбыту».

Кадр сократили. За ним появилась Катя. Его Катя! В чёрном платье в белый горошек, на фоне кипарисов у центра в Лавровом. Внизу бежали титры: «Екатерина Николаевна Фалина — Нобелевский лауреат, доцент МГУ, научный консультант Мезозойского парка».

— Мы глубоко скорбим о безвременной смерти Николая Петровича, — сказала строго Катя. — Его потеря будет труднозаменимой для науки Крыма.

«…с которым ты постоянно ругалась… и которого из-за тебя позавчера назвали Сальери», — ёкнуло у Андрея. Он отставил чашку, и она звякнула громче, чем следовало. Труднозаменимой… Слово гладкое, казённое, будто сошедшее с бумаги, на которой ему не место. Дядя бы его возненавидел.

— Скорее… он был практиком… — Катя явно подбирала слова. — Описал часть редких растений Крыма и пытался вывести гибриды в Никитском саду.

Андрей поймал себя на ревнивой мысли: репетировала ли она эту фразу? И тут же устыдился.

Светлана уплыла к ремонту набережной — и дядя исчез с экрана так же внезапно, как появился. Андрей вспомнил, как дядя отзывался о Кате — с той старческой въедливостью, от которой не спрячешься. «Умная девочка. Только ум у неё как прожектор: светит далеко, а под ногами темно».

Последнее сообщение от Кати было три дня назад: «Позвони, когда сможешь. Есть разговор». Он тогда не позвонил — был занят, а точнее, не хотел. Теперь оно показалось коротким, сухим и отчего-то тревожным.

Гудки шли долго, и он уже решил, что она не ответит. Потом в трубке щёлкнуло, и голос Кати — не тот, гладкий, с экрана, а обычный, усталый — сказал:

— Андрей. Наконец-то.

— Я видел новости, — сказал он. — Ты была там.

— Была. Понравилось, как я выступила?

— Понравилось, — сказал Андрей, и сам услышал, как сухо это прозвучало. — Особенно про «труднозаменимую потерю». Дядя бы оценил.

Катя вздохнула — коротко, будто сняла с плеч что-то тяжёлое.

— А по-твоему я должна была сказать «легкозаменимая потеря»?

— Я не про слово. Я про то, как это звучало. Будто тебе дали текст и попросили не отходить от него.

— Мне и дали текст, — ответила Катя без обиды, только с усталостью. — Это пресс-служба центра. Костров лично правил. Я две фразы поменяла — и то сказали, что я «отошла от согласованной версии». Андрей, я не на передаче выступала, я на похоронах. Только без похорон.

Он молчал, и она приняла это молчание за вопрос.

— Ты же знаешь, мы с Николаем Петровичем не были друзьями.

— Знал, — согласился Андрей. — Но одно дело — не были друзьями, а другое — когда его имя произносят рядом с твоим, а ты стоишь и киваешь.

Слово «Сальери» повисло в трубке, хотя произнесено не было.

— Я ничего не понимаю, — отозвалась Катя. — Прости, рыдать в прямом эфире я не обязана.

— Я и не просил. Просто ты стоишь у кипарисов и объясняешь стране, что он «был практиком». Как будто практик — это второсортное.

— А он и был практиком. Ты хочешь, чтобы я врала? Дядя твой был хороший полевик и упрямый, как сто чертей. Ни одной статьи за десять лет не опубликовал. Если я скажу, что он был великим теоретиком, это услышат люди, которые знают его работы. И надо мной будут смеяться, а над ним — тем более.

Андрей потёр лоб. Она была права, и это раздражало больше всего. Права по факту, но не по существу.

— Хорошо. Ты права. Но дело не в этом.

— А в чём?

Он смотрел, как с навеса срываются последние капли.

— В том, что его там не было. Ни в одном слове. Ты сказала про потерю, Костров — про вклад, ведущая — про отёк лёгкого. А его самого будто и не было. Четыре минуты — не прощание, а сдача дел. Будто дядю переложили с полки «неудобные» на полку «исторические», чтобы не мешал.

— Ну извини… — язвительно фыркнула Катя. — Элегию я не написала. — Ладно, потом… — прикрыла она трубку. — Американцы уехали, Сидоров зовёт на планёрку. А ты, между прочим, переводчик в проекте.

Андрей ещё секунду держал трубку у уха, хотя там уже шли короткие гудки. «Переводчик в проекте». Звучало как приговор — по крайней мере, так, как это произнесла Катя: деловито, с нажимом, будто напоминая не только ему, но и себе, зачем вообще был этот звонок.

Слева у цветочного лотка женщина заворачивала в бумагу белые хризантемы. Андрей смотрел, как она укладывает их ровно, одну к одной, и подумал: скоро эти цветы понесут к дядиной могиле. Сказали «безвременная смерть», сказали «потеря», а прощания как будто и не назначили. Может, его и не будет: торопятся, потому что неудобное надо поскорее переложить, закопать, залить словами.

Телефон взорвался сообщением. Кайли.

«Андрей, встретиться не получится. За нами огромный хвост. Напишите кратко, что вам удалось узнать».

Андрей вздохнул, и на душе вдруг стало легче. Встречи не будет — значит, он уже не предатель? Он просто рассказывает новости знакомым. Не даёт подписок о сотрудничестве, не клянётся в верности. Красивая формула — и надо было очень хотеть, чтобы в неё поверить.

«Да. Иванова, президент „Энерго-техно-плюс“, и Катя подруги с шести лет, — начал набирать он. — Они ближе друг другу, чем сёстры. Ещё в восемь мечтали основать корпорацию „Лика-био“ — „Лиза, Катя и биология“».

Ответ пришёл молниеносно: «Вы уверены? Это фантастическая информация. Если она выйдет наружу…»

Андрей стоял посреди тротуара, глядя на экран, и чувствовал, как в нём борются два человека. Один — тот, что ещё полчаса назад боялся быть предателем. Другой — тот, что отправил про «Лику-био» и с мрачным удовольствием ждёт реакции.

«Фантастическая информация». Для кого фантастическая? Для американцев, которые в каждой дружбе ищут заговор? Андрей вспомнил, как Катя фыркнула в трубку: «Где закон, запрещающий нам дружить?» — и впервые за вечер улыбнулся. Действительно. Где?

Он набрал быстро, не давая себе остановиться: «То не будет ничего. У нас это не запрещено». Отправил — и понял, что Кайли не поймёт. Прочтёт как вызов, как насмешку над её «фантастикой». А может, так и было: он хотел, чтобы она поняла — то, что для неё фантастика, для него просто жизнь. Две девочки, которым по восемь лет, придумывают корпорацию, а через двадцать лет одна становится президентом «Энерго-техно-плюс», а другая выступает по телевизору с согласованным текстом. Никакой тайны. Просто детство, которое кто-то другой пытается прочитать как шифр.

Он вспомнил, как утром Луговская проговорилась: у Кати есть подруга, президент «Энерго-техно-плюс». Фамилия — Иванова. Девичья — Чаплина. Первый муж — Сергей Иванов, бизнесмен, его убили; Елизавета как вдова унаследовала фирму. Иванов был компьютерный гений. И, возможно, система «Хронос» в «Мезозойском парке» — его разработка.

Андрей набрал это и отправил.

Телефон потяжелел. Две серые галочки сменились синими. Всё. Теперь оно там, у Кайли, где-то между Симферополем и самолётом в девять вечера. И отправил он это с облегчением — ровным, тёплым. Вот что бывает, когда подписок не давал: подписок нет, а чувство точно такое, как будто дал.

Страха не было. Было другое — как когда долго стоишь на краю холодной воды и наконец прыгаешь: тело обжигает, а голова пустая и ясная.

«Хронос». Слово отозвалось чем-то давним — не из учебника, а из жизни. Восьмидесятые, сенсация, ящеры на экранах, а где-то в глубине — эта система, та, что потом расползлась по банкам, по министерствам, по закрытым серверам. Дядя однажды обмолвился: «Одного человека система переживёт, а память о человеке — нет». Тогда Андрей не понял. А теперь подумал: а что, если дядя знал про «Хронос» больше, чем говорил? Что, если его «неудобность» была не в отсутствии статей, а в том, что он видел и не хотел класть на бумагу?

Ответ пришёл не сразу — и не такой, какого он ждал.

«Андрей, у нас проблемы. Нас выводят сегодня. Самолёт в девять вечера, из Симферополя. Если что-то хотите передать — пишите сейчас. Всё, что успеете».

«Выводят». Слово из чужого словаря — из тех репортажей, где людей «вывозят», «эвакуируют», «перемещают». Утром она была просто знакомая, с которой можно выпить кофе и не ответить на «буду через час». А теперь её выводят — и у неё ровно столько времени, сколько нужно, чтобы прочитать его сообщения до посадки.

Он машинально вбил в поисковик: «Екатерина Фалина. Нобелевская премия». Нобелевскую она получила в двадцать четыре — случай беспрецедентный. Дальше листать не стал.

Он спустился к набережной. Море было спокойным, почти без волн.

Каким ребёнком была Катя? Он знал обрывки, что она сама обронила за полночь, вскользь, и не стала объяснять. Травертин, разбитый в детстве, две половинки — у неё и у Лизки. «Ругон-Макары», которые обе обожали в четырнадцать. Про Катю он знал только то, что о ней писали и что она позволяла о себе рассказывать. Про Лизу — только то, что рассказала Катя. Между этими сведениями была брешь, и в неё теперь проваливался он сам.

Мысль была не праздная: если его приняли, то, может, не проверяли вовсе — просто взяли. Впустили не потому, что он умный или нужный, а потому что его удобно считать своим. А удобное — самое опасное слово.

Он представил маленькую Катю у моря. Она, наверное, мечтала увезти домой разноцветные камни — и придумала вымачивать их в особой воде, чтобы не потеряли цвет. Или не придумала. Он не знал.

И тут же — другая картинка, не её: дядя за столом, сухие стебли на газете, аккуратные стопки. Двое детей в разных концах одного моря, и оба придумывают, как сохранить то, что время должно забрать. Один — камни. Другой — листья.

Он достал телефон, но не набрал никого. Полиция будет искать того, кто обставил смерть дяди как мистическую кару. А он будет искать, где сходятся две детские привычки двух девчушек.

Конец первой части