Любовь - сложная штука (гет)

Странно, но за восемнадцать лет жизни это было его лучшее утро.

А вчера — лучший день рождения.

Даже дышалось иначе. Легче, свободнее, словно вместе с новым днём началась совсем другая жизнь.

Вчера всё изменилось окончательно.

Непокорная гриффиндорка, ворвавшаяся в его привычный, строго выстроенный мир, доверилась ему полностью. Она меняла его жизнь каждый день — спорила, злила, заставляла совершать совершенно несвойственные ему поступки — и в конце концов изменила её целиком.

Люциусу было непросто это признавать. Но перемены ему нравились.

Он больше не просто существовал, выполняя чужие требования и готовясь однажды занять место отца. Рядом с Гермионой он чувствовал себя живым.

Он любил. И его любили. Точнее, любила она.

Его невозможная, упрямая гриффиндорка.

Люциус усмехнулся и повернул голову.

Гермиона спала рядом, прижавшись к нему всем телом. Одна рука лежала у него на груди, каштановые волосы рассыпались по подушке, а лицо было спокойным и безмятежным. Ничто в нём сейчас не напоминало о тревогах, которые порой внезапно гасили её улыбку и заставляли цепляться за него крепче обычного.

Он осторожно приподнял её руку и выбрался из постели, стараясь не потревожить.

Гермиона лишь что-то тихо пробормотала во сне и повернулась на другой бок.

Люциус некоторое время смотрел на неё, затем надел брюки и рубашку.

— Динки!

С негромким хлопком перед ним появился домовик.

— Что желает молодой хозяин? — Эльф склонился в глубоком поклоне.

— Хозяин желает завтрак для себя и вон той юной леди.

Динки выпрямился и посмотрел в сторону кровати. Его огромные глаза стали ещё больше, но задавать вопросы домовик благоразумно не стал.

— Слушаюсь, молодой хозяин!

Он исчез.

Люциус подошёл к камину и подбросил в огонь несколько поленьев. Пламя поднялось выше, разгоняя утреннюю прохладу и освещая комнату мягкими золотистыми отблесками. В этом свете всё выглядело непривычно спокойно: смятые простыни, разбросанная одежда, коробочка с подаренными запонками на столике.

Люциус взял её в руки и снова открыл.

Серебряные змеи с рубиновыми глазами блеснули на тёмном бархате.

Он получал вещи значительно дороже. Редкие, созданные на заказ, принадлежавшие известным волшебникам. Но ни один подарок прежде не вызывал в нём ничего, кроме вежливой благодарности.

Запонки Гермиона выбирала не для наследника Малфоев.

Она выбирала их для него.

Динки вернулся через несколько минут. В руках у него был большой поднос с тостами, двумя стаканами апельсинового сока и вазочкой с конфетами. Рядом стояла небольшая ваза с полевыми цветами.

Люциус удивлённо посмотрел на ромашки.

— Это ещё что?

— Динки подумал, что молодой леди будет приятно, — робко ответил домовик.

Люциус взглянул на ромашки.

«Цветы, видимо, из нашего сада…»

На дворе стояла зима, но он не стал спрашивать, каким образом домовик умудрился их раздобыть.

— Хорошо. Ступай.

Динки поклонился и исчез.

Люциус подхватил поднос и вернулся к кровати. Поставил его рядом, присел на край и свободной рукой убрал выбившуюся прядь с лица Гермионы.

Она пошевелилась.

Медленно открыла глаза, несколько мгновений сонно смотрела на него, а затем улыбнулась и сладко потянулась под одеялом.

— Доброе утро.

— И тебе, милая.

Люциус придвинул к ней поднос.

— А это моя благодарность за вчерашние подарки.

Гермиона приподнялась, натянула одеяло повыше и с удивлением посмотрела на завтрак.

— Завтрак в постель? От Люциуса Малфоя? Поразительно.

— Это всё ты.

Она потянулась за стаканом, но заметила цветы и замерла.

— Полевые цветы?

Гермиона осторожно коснулась лепестка ромашки.

— Люц, где ты нашёл их зимой?

— Это была инициатива Динки.

— Значит, эльф в твоём доме романтичнее хозяина?

— Эвельсон…

Она рассмеялась и взяла букет.

Почему-то Гермиона не сомневалась, что цветы настоящие, а не трансфигурированные.

— Спасибо.

— Благодарить будешь потом, — произнёс Люциус и многозначительно подмигнул.

Гермиона мгновенно покраснела и поспешно потянулась за тостом.

Люциус усмехнулся.

Она съела первый, тут же взяла второй и всё это время старательно не поднимала на него глаз.

Улыбка постепенно исчезла с его лица.

— Гермиона?

— М-м-м?

— Посмотри на меня.

— Не-а.

Она покачала головой и продолжила жевать, с чрезвычайной сосредоточенностью изучая содержимое подноса.

Люциус нахмурился.

Ещё несколько мгновений назад он был уверен, что всё хорошо. Но теперь в голову против воли начали закрадываться сомнения.

Возможно, Гермиона жалела о случившемся. Возможно, утром всё стало казаться ей ошибкой. Она согласилась вчера, но теперь…

— Гермиона, — повторил он уже серьёзнее. — Что-то не так?

Люциус осторожно взял её за подбородок и заставил посмотреть на себя.

В карих глазах плясали весёлые искры.

Он замер.

Гермиона больше не смогла сдерживаться и рассмеялась.

— Ты, оказывается, ещё и вредина! — Люциус с облегчением покачал головой.

— А ты испугался?

— Я не пугаюсь.

— Конечно.

— Эвельсон…

Гермиона отпила сок, всё ещё улыбаясь.

— Очень вкусно, — произнесла она после ещё одного глотка. — Лучший завтрак в моей жизни.

Люциус посмотрел на неё и понял, что вчерашний день действительно закончился.

Но счастье никуда не исчезло.

Оно сидело перед ним, завернувшись в одеяло, жевало тост и совершенно бессовестно над ним издевалось.

* * *

«Что ж, сюрприз определённо удался».

Гермиона села рядом с Лили, достала из сумки учебник, пергамент и перо, но перед глазами всё ещё стояло лицо Люциуса.

Не надменное и холодное.

Не презрительно-равнодушное, каким она помнила его в своём времени.

Живое.

Растерянное, когда она отказалась на него смотреть. Довольное, когда понял, что Гермиона просто дразнит его. Удивительно тёплое, когда он подвинул к ней поднос с завтраком.

В такие мгновения Гермиона особенно ясно видела настоящего Люциуса.

Того, который не просто существовал, подчиняясь семейным правилам, а действительно жил.

И именно этого Люциуса не было в её будущем.

От мысли улыбка медленно исчезла.

Что должно было произойти, чтобы он стал таким холодным? Что заставило его закрыться от всего мира, смотреть на окружающих с презрением и без колебаний принять сторону Волдеморта?

Неужели причиной окажется она?

Гермиона не хотела об этом думать, но по ночам вопросы возвращались снова и снова.

Что она скажет Люциусу, когда наступит время возвращаться?

Успеет ли вообще что-нибудь объяснить?

Или всё случится так же неожиданно, как при первом перемещении? Кулон вспыхнет — и Гермиона исчезнет прямо у него на глазах, не попрощавшись и не рассказав правды?

— Гермиона!

Она вздрогнула.

Голос Лили ворвался в мысли настолько неожиданно, что перо едва не выпало из пальцев.

— Что?

— Ты где опять летаешь? — прошептала староста, продолжая выводить формулу на пергаменте. — Мы уже несколько минут пишем.

Гермиона посмотрела на доску и обнаружила, что пропустила почти половину объяснения.

— Я задумалась.

Она взялась за перо и принялась поспешно переписывать формулу.

Лили некоторое время молчала, а затем наклонилась ближе:

— Это как-то связано с тем, что тебя не было ночью в башне?

Перо Гермионы застыло над пергаментом.

— Лил!

— Что?

— Кабинет трансфигурации — не место для подобных разговоров.

— А где для них место?

— Мисс Эванс, мисс Эвельсон, — раздался над ними строгий голос, — если вам необходимо что-то обсудить, вы можете покинуть аудиторию.

Девушки одновременно подняли головы.

Профессор Макгонагалл стояла рядом с их партой, поджав губы. Взгляд из-за квадратных очков не обещал ничего хорошего.

— Простите, профессор, — смущённо пробормотала Гермиона. — Это больше не повторится.

Макгонагалл ещё несколько мгновений смотрела на них, затем развернулась и продолжила объяснение.

Гермиона быстро переписала пропущенную часть из пергамента Лили.

— И вообще, — едва слышно прошептала она, — могу сказать только одно: я безумно счастлива. Надеюсь, этого тебе хватит, потому что больше ничего рассказывать не собираюсь.

Лили медленно улыбнулась.

— Пока хватит.

Гермиона отложила перо и улыбнулась в ответ.

* * *

В комнате старосты Слизерина было тихо и почти темно.

Огонь в камине постепенно угасал. Красноватые отблески скользили по высоким стенам и ложились неровными тенями на кровать. Кресло, обычно стоявшее возле огня, Люциус отодвинул к дальней стене.

Теперь он сидел в нём, разглядывая небольшой пергамент.

На его губах блуждала холодная, злая усмешка.

Северус стоял возле двери, прислонившись плечом к стене, и явно чувствовал себя неуютно.

— Что ж, Северус, спасибо, — произнёс Люциус, не отрывая взгляда от списка. — Ты меня не разочаровал.

Он провёл пальцем по выведенным именам.

— Здесь все?

— Да. Все, кто участвовал в нападении на Эвельсон.

Люциус медленно поднял глаза.

— Ты уверен?

— Да. Я проверил. Флинт всё организовал, остальные ему помогали.

Снейп помедлил, затем всё же спросил:

— Малфой, почему тебя это так интересует?

Злая усмешка исчезла с лица Люциуса.

— А вот это уже не твоё дело. Ясно?

— Да, конечно.

Северус опустил взгляд, но уходить не торопился.

— Если понадобится что-нибудь ещё, обращайся. Мне и самому не особенно нравится то, что они там творят.

— Знаешь, Снейп, сама мысль о том, что чистокровный волшебник добровольно становится чьим-то слугой, должна казаться абсурдной.

Люциус аккуратно сложил пергамент.

— Но многие, включая моего отца, почему-то так не считают.

Северус промолчал.

— И ещё одно, — продолжил Люциус. — Не вздумай меня предать. Иначе узнаешь на себе, как Малфои поступают с предателями.

Снейп побледнел, но кивнул.

— Я понял.

Он коротко попрощался и быстро вышел.

Дверь закрылась.

Люциус остался один.

Он снова развернул пергамент и внимательно перечитал имена.

Перед глазами возникла Гермиона в Больничном крыле — бледная, слабая, сжимающая его рукав и требующая обещать, что он ничего не сделает нападавшим.

«Ты не должен быть таким, как они».

Люциус прикрыл глаза.

Обещание он помнил.

Но стоило представить Гермиону, лежащую без сознания в пустом коридоре, как ярость возвращалась. Холодная, тяжёлая и совершенно не оставлявшая места милосердию.

Она могла пострадать гораздо сильнее.

Могла не очнуться.

А они после этого продолжали ходить по Хогвартсу, разговаривать, смеяться и строить новые планы, уверенные в собственной безнаказанности.

Он свернул список и убрал его в верхний ящик стола. На губах снова появилась холодная усмешка.

«Что ж, скоро в Больничном крыле прибавится пациентов».

* * *

Придя на ужин, Гермиона окинула взглядом Большой зал и направилась к своему столу.

Люциуса ещё не было.

Зато все её друзья уже собрались вместе и что-то оживлённо обсуждали. Сириус размахивал вилкой так широко, что Ремусу время от времени приходилось уклоняться, а Джеймс энергично кивал каждому его слову.

— Да какая разница, что она решила остаться? — распалялся Блэк. — Поедем все вместе к Джеймсу и Гермиону заберём! Чего ей здесь одной киснуть? Уговорим — и она передумает!

— Я только за, — поддержал его Джеймс. — Но ты же знаешь, какая она упрямая. Может, попросим Лили? У девочек свои методы.

Он заискивающе посмотрел на Эванс.

— Не переводи на меня стрелки! — возмутилась Лили. — Сначала стоит спросить саму Гермиону. И я всё равно смогу приехать только на третий или четвёртый день праздников. До этого мы будем объезжать родственников и поздравлять их.

Ремус молча пил сок и с улыбкой наблюдал за друзьями, явно не собираясь вмешиваться в спор.

— О чём спорим? — спросила Гермиона, садясь рядом.

Она появилась как раз в тот момент, когда Джеймс собирался привести очередной довод.

— О Рождестве! — весело сообщил Сириус. — А ты давно стоишь и подслушиваешь?

— Ну что ты, Сириус! Разве я могла услышать твои тихие возгласы, раздающиеся на весь зал?

Гермиона невинно захлопала ресницами.

Гриффиндорцы рассмеялись.

— Как ты уже могла понять, мы обсуждаем каникулы, — сказал Джеймс. — Все собираются приехать ко мне. Кроме Питера — он уезжает к родителям — и Лили, которая присоединится позже.

Поттер посмотрел на Гермиону.

— Может, поедешь с нами?

Она улыбнулась, но сердце болезненно сжалось.

Провести Рождество вместе с ними.

Увидеть дом, в котором вырос Джеймс. Слушать шутки Сириуса, наблюдать, как Лили ворчит на Поттера, а Ремус пытается удержать остальных от очередной катастрофы.

Гермионе отчаянно хотелось согласиться.

Но она уже решила остаться в Хогвартсе.

— Спасибо за приглашение, ребята. Правда. Но я останусь в школе, как предложил директор. Кажется, я уже вам говорила.

— Говорила, — подтвердил Ремус.

— Я бы очень хотела поехать с вами, но уже наметила другие планы. Простите.

Гермиона слегка склонила голову.

— Ничего страшного, — лукаво улыбнулся Джеймс. — У тебя ещё будет время передумать.

Он взял куриную ножку и принялся есть с таким видом, будто вопрос уже решён в его пользу.

— С вами невозможно спорить.

Гермиона покачала головой, но тоже улыбнулась.

А внутри уже росла знакомая боль.

Как же сильно она будет скучать по ним, когда вернётся домой.

По их смеху. По нелепым спорам. По уверенности, что впереди ещё бесконечно много совместных праздников, встреч и разговоров.

— Но я действительно не смогу, — продолжила она. — Не хочу вас обнадёживать. Обещаете хотя бы привезти мне много весёлых историй?

— Конечно, — ответил за всех Ремус. — И фотографий.

Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком.

Фотографии.

Именно они однажды останутся у неё вместо этих живых, шумных и совершенно не подозревающих о будущем людей.

Она поспешно опустила глаза к тарелке, чтобы никто не заметил, как изменилась её улыбка.

* * *

После ужина Гермиона вернулась в гостиную вместе со всеми.

Джеймс и Сириус продолжали строить грандиозные планы на каникулы. Они собирались кататься на мётлах, тайком пробраться в соседнюю деревню, устроить фейерверк и каким-то образом уговорить родителей Поттера позволить им провести ночь на крыше.

Лили заранее возмущалась.

Ремус пытался хотя бы приблизительно понять, сколько школьных правил можно нарушить за пределами школы.

Гермиона сидела рядом, слушала их и улыбалась.

Сначала искренне. Потом всё чаще через силу.

С каждым новым планом внутри становилось тяжелее. На неё словно давил весь груз невысказанных слов, воспоминаний и противоречивых желаний.

Она хотела домой.

И одновременно была готова на всё, лишь бы никогда отсюда не возвращаться.

После отбоя Гермиона пожелала друзьям спокойной ночи и незаметно выскользнула из гостиной.

Только оказавшись за пределами замка, она поняла, что забыла тёплую мантию.

Холод сразу пробрался под школьную одежду. Гермиона произнесла согревающее заклинание, но возвращаться не стала.

На улице стоял конец декабря. Землю покрывал тонкий снег, под ногами тихо хрустела замёрзшая трава, а над Чёрным озером висела луна, оставляя на неподвижной воде длинную серебристую дорожку.

Гермиона направилась к берегу.

Ей хотелось побыть одной. Посмотреть на воду, привести мысли в порядок и перестать чувствовать, будто её разрывает между двумя жизнями.

Но легче не становилось.

Слёзы текли по щекам, и Гермиона даже не пыталась их вытирать.

— Почему вы гуляете одна, мисс Эвельсон? — раздался за спиной знакомый голос. — Да ещё и после отбоя. Прикажете вас наказать?

Гермиона замерла.

Одного звука его голоса хватило, чтобы боль немного отступила.

Она быстро вытерла слёзы и обернулась.

Губы сами растянулись в улыбке, как всегда бывало рядом с ним.

— А каким будет наказание, мистер Малфой? Думаю, я не стану отказываться.

Люциус подошёл ближе.

Улыбки на его лице не было.

— Для начала тебя следует выпороть. Какого Салазара ты вышла на улицу без тёплой мантии?

Он раздражённо стянул с себя мантию и завернул в неё Гермиону, запахнув полы так плотно, что снаружи осталась лишь её голова.

— Но теперь ты замёрзнешь! Я произнесла согревающее заклинание.

Она попыталась вернуть одежду, но Люциус перехватил её руки.

— Я тебя точно выпорю. Прямо сейчас, если ещё раз начнёшь спорить. Ты поняла?

— Да!

— Не слышу раскаяния.

— Я очень раскаиваюсь.

Гермиона посмотрела на него с самым невинным выражением, на которое была способна.

— Лжёшь.

— Но убедительно?

— Нет.

Он взял её за руку.

— А теперь идём в Выручай-комнату. Там ты расскажешь, что делала здесь одна.

Гермиона послушно кивнула и позволила ему увести себя к замку.

В мантии Люциуса было тепло. Ткань сохраняла его запах, а сам он шёл рядом в одной рубашке, недовольно хмурился и всё время поглядывал на неё, словно проверяя, не начала ли она замерзать.

Гермиона с трудом сдерживала улыбку.

Какой же он всё-таки милый.

Заботливый. Встревоженный. Готовый отдать ей собственную одежду и при этом рычать так, будто собирался проклясть.

Пусть эти определения совершенно не подходили Люциусу Абраксасу Малфою.

Это ничего не меняло.

Он всё-таки заметил её улыбку.

— Позволь поинтересоваться, что именно сейчас кажется тебе таким смешным?

— Ничего.

— Эвельсон.

Гермиона посмотрела на него и улыбнулась ещё шире.

— Просто ты такой милый, Люциус.

Он споткнулся.

Действительно споткнулся посреди ровной дорожки и потрясённо обернулся к ней.

— Что?

— Ты сейчас так мило выглядишь.

— Я?

— Ты.

— Милый?

— Очень.

Люциус несколько мгновений молча смотрел на неё, словно Гермиона только что нанесла смертельное оскорбление фамилии Малфой.

— Ну всё, — наконец произнёс он. — Ты напросилась, несносная девчонка.

Прежде чем Гермиона успела отступить, Люциус подхватил её и закинул себе на плечо.

— Люциус!

Он отвесил ей звонкий шлепок.

Гермиона взвизгнула, а затем расхохоталась.

— Поставь меня!

— Сейчас я покажу тебе, какой я милый.

— Нас могут услышать!

— Тогда смейся тише.

— Я не могу, когда ты меня так несёшь!

— Это уже твои проблемы.

До самой Выручай-комнаты Люциус так и не опустил её на пол. Гермиона смеялась, пыталась прикрыться руками и требовала немедленно вернуть ей достоинство.

Люциус лишь время от времени легонько шлёпал её, повторяя:

— Милый, значит?

— Очень милый!

— Ты не исправляешься.

— Даже не собираюсь!

Когда дверь Выручай-комнаты закрылась, он наконец поставил Гермиону на ноги.

Она поправила одежду и попыталась принять возмущённый вид, но улыбка всё портила.

Люциус смотрел на неё несколько мгновений.

Затем выражение его лица изменилось.

— А теперь серьёзно. Что ты делала у озера в такое время? Ещё и без тёплой одежды?

Веселье Гермионы сразу исчезло.

Она опустила глаза.

— Просто стояла.

— Стояла и плакала, — резко поправил Люциус.

— Люц…

— Что случилось?

Он заговорил спокойнее, подошёл и взял её за руку.

— Гермиона, посмотри на меня.

Она подняла глаза.

Сказать правду было невозможно.

Нельзя объяснить, что она боится возвращения в будущее. Что знает о смерти Джеймса и Лили. Что видела другого Люциуса — взрослого, женатого на Нарциссе и ненавидящего Гермиону Грейнджер.

Нельзя рассказать о Петтигрю.

Нельзя признаться, что каждый счастливый день рядом с друзьями лишь сильнее увеличивает будущую боль.

— Ничего, — прошептала она. — Я просто очень сильно тебя люблю.

И это было правдой.

Отчасти именно поэтому Гермиона плакала.

Она не могла представить, что ждёт её в собственном времени. Сам Люциус, конечно, никуда не исчезнет, но каким он будет рядом с ней?

Тот Малфой, которого она знала, ненавидел подругу Гарри Поттера и магглорождённую Гермиону Грейнджер.

А этот любил её.

Что произойдёт, когда она вернётся?

Сможет ли взрослый Люциус узнать в ней свою Эвельсон? Или просто прогонит, решив, что она сошла с ума?

В её времени Гермиона была ровесницей его сына.

Люциус был женат на красивой и безупречной Нарциссе Малфой. Что ей останется — смотреть на них и пытаться забыть человека, которого она продолжит любить?

А может, всё окажется совсем иначе?

Ведь прежде Гермиона тоже не могла представить, что Люциус Малфой полюбит магглорождённую.

Но он полюбил.

Она не сомневалась в нём.

И всё же оставалось только ждать и изводить себя вопросами.

А ещё она никогда не сможет забыть Лили, Джеймса, Сириуса и Ремуса. Никогда не простит себе, что знала о Петтигрю и не предупредила их.

Вот почему Гермиона плакала.

Но разве можно рассказать всё это Люциусу? Нет.

Как бы отчаянно ей ни хотелось, чтобы между ними больше не было тайн.

Он нахмурился.

— Не понял. Ты плакала из-за того, что любишь меня? Мне развернуться и уйти?

— Я не так выразилась.

— Это я уже понял.

— Не из-за того, что люблю, а потому, что люблю… Мерлин, я не знаю, как объяснить.

Гермиона высвободила руку и отошла к камину.

— Я просто боюсь того, что будет дальше. Какое будущее есть у нас?

— Эвельсон, замолчи.

Она резко повернулась.

— Что?

— Я уже говорил, что не позволю кому-нибудь разрушить наше счастье.

Люциус подошёл к ней.

— И всегда буду рядом. Ты поняла?

Он притянул Гермиону к себе и крепко обнял.

Она уткнулась лицом ему в грудь.

— Да.

Слёзы хлынули снова.

Если бы Люциус знал правду, он никогда не говорил бы так уверенно.

Он не мог быть рядом с ней всегда.

Между ними стояли годы, которых он ещё не прожил, а она уже знала.

Но больше нельзя постоянно плакать.

Нужно наслаждаться тем, что есть сейчас, а не отравлять каждую минуту мыслями о расставании.

— Всё, успокойся.

Люциус провёл рукой по её волосам.

— Всё будет хорошо. Я тебе обещаю.

Гермиона только сильнее прижалась к нему.

— Ты мне веришь? — спросил он.

Она кивнула и потёрлась носом о его щёку.

— Верю.

Люциус коснулся губами её виска.

— Тогда пойдём. Я провожу тебя до башни. Уже поздно.

* * *

До Башни Гриффиндора они добирались окольными путями, несколько раз прячась от Филча.

В одном из коридоров им пришлось почти пять минут стоять за доспехами, прижавшись друг к другу и стараясь не рассмеяться, пока смотритель подозрительно осматривал стены и ворчал о распустившихся учениках.

Возле портрета Полной Дамы Люциус не позволил Гермионе снять его мантию.

— Вернёшь позже.

— Ты так и пойдёшь в одной рубашке?

— До подземелий недалеко.

— Люциус…

— Не спорь.

Гермиона вздохнула.

— Хорошо.

Она обняла его и прижалась щекой к груди.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Эвельсон.

Гермиона поднялась на носки и поцеловала его.

Люциус дождался, пока портрет закроется за её спиной, и лишь тогда посмотрел на часы.

На лице появилась довольная, холодная улыбка.

Приближалось время первой встречи.

Первый этап плана он осуществил ещё до отбоя, отправив Флинту и остальным слизеринцам из списка записки. В каждой стояли своё время, своё место и подпись Люциуса Малфоя.

Никто не рискнёт проигнорировать личное приглашение.

И никто не догадается предупредить остальных.

Он разберётся с ними спокойно.

По одному.

Люциус помнил обещание, данное Гермионе.

Помнил её испуганный взгляд и тихое: «Ты гораздо лучше их».

Но затем перед глазами снова возник пустой коридор и её неподвижное тело на холодном каменном полу.

Ярость вернулась.

Люциус убрал часы и направился к месту первой встречи.

Флинт придёт первым.