Близнецы Джефи Ннэт. Первый сказочный шаг (джен)

Следующим утром Джефи первым делом заскочили в Семейный дом. Они искали тетю Неприсну, а нашли ан-дои Януман.

— Где-то около схваченного амулири, — обозначила она местонахождение тети. — Его поместили в больничный домик на Нóрчи-фис.

В приемной было трое человек: помимо тети Неприсны и Аиста, еще одна незнакомая женщина, низкая, с плотной фигурой и пером, приколотым к волосам. Она что-то объясняла тете Неприсне, то и дело перекачиваясь с носка на пятку. Аист сидел на скамье. На первый взгляд, прислушиваясь к разговору, но на деле думающий о чем-то своем.

— Не успел очнуться, как тут же вошел в с.о. — говорила женщина с пером. — Никто даже среагировать не успел. Да и чтобы мы сделали?

— Ничего, — отозвалась тетя Неприсна. — Как-нибудь разберемся.

— Вот именно, — ворчливо сказала женщина с пером. — Разбираться с ним нам тут видите ли придется. Когда его уже сажать надо.

— Как сажать? — спросила тетя Неприсна устало. — Он еще не совершеннолетний.

— Ну и что? В таком возрасте мозги нужно иметь, чтобы сознавать недопустимость содеянного.

— В шестнадцать? — вдруг вмешался Аист, с выжидательным интересом уставившись на женщину. — Конечно, нет, — ответил он сам на свой вопрос. — И в двадцать, и даже в двадцать пять не все могут толком соображать. Участие в сомнительных мероприятиях, с сомнительными людьми... Плохо. Но картина довольно частая, если вы не замечали.

— Замечала, — нахохлилась женщина. — Я работаю с несовершеннолетними. Так мне их что, значит, теперь оправдывать?

— Оправдания только и существуют для того, чтобы применять их к юным, неоформившимся душам, — взмахнул рукой Аист. — Чтобы их находили разумные люди, наделенные состраданием, и могли направить, помочь, пока не поздно. И насчет совершеннолетия. — Он наставил палец на женщину с пером, не с укором, а как бы подчеркивая. — Вы же явно не знаете, почему даридмины отмечают его в двадцать четыре года. Это своеобразный порог. Самый-самый крайний предел, за которым оправдания, первопричины, ничего больше не работает. Никак. Остаются только человек и его поступки. А до того... Проявляем милосердие, не забываем о справедливости.

— Глупости, — отрезала женщина с пером.

— Вот один я чего стою, — продолжал Аист, будто не слыша ее. — Страшно вспоминать, что я творил в том возрасте.

— Например? — приподняла бровь тетя Неприсна.

— Например, — сказал Аист, — в четырнадцать я ввязался в смертоносную дуэль и чуть не убил человека.

Повисло молчание.

— Правда, это был Антиимпер, и, к тому же, он начал первым, но тем не менее. Так вышло, что в процессе сражения выяснилось, что я все таки немного искуснее и мне, можно сказать, снесло крышу. — Аист чиркнул взглядом по потолку, добавил: — Едва опомнился. Через пару секунд Антиимпер был бы уже мертв.

Стало будто еще тише. Аист откинулся назад. На лице его появился налет снисхождения.

— Не думали же вы, что я тут просто умничаю? — спросил он. — У меня раньше тоже моральные принципы были не на месте. И окружение было не самое благополучное. Я пошатывался на самом краю. Но до вас такие сведения не дошли. Вы молоды. При вас мой образ уже мифологизировался. От мальчика-меня ничего не осталось. Хотя, навряд ли только в памяти у людей. Себя, как в свои настоящие шестнадцать, я тоже не ощущаю. Изменился, хотя, вроде не должен был, — отметил он почти удивленно.

— Выплакавший все слезы? — спросила тетя Неприсна, вроде бы совсем не к месту, но...

Говорилось в сказках, легендах, не редко, о таком герое, которому надлежало пройти количество испытаний, всегда разное, но очень тяжких, и познать некую степень боли, чтобы очиститься и стать непобедимым. Человек, выплакавший все слезы...

— Представьте себе, да, — сказал Аист, приподняв тонкие, резко очерченные, как и весь он сам, брови, опять будто не веря собственным словам.

— Ясно. — Тетя Неприсна прикрыла глаза, погасив лучи проникновенности, которыми сканировала Аиста. Мотнула головой. — Как бы там ни было, сейчас нам нужно допросить Идалона.

— И как вы намерены это проделать? — спросила женщина с пером.

— Джефи могли бы, — незамедлительно предложил Аист. — Их возможности вполне располагают.

— Что вы! — воскликнула женщина. — Подпускать детей к преступнику!

— По сути, он и сам еще ребенок, —напомнил Аист.

— Но от этого он не делается безобиднее, — гнула свое женщина с пером.

— Обычный ведомый ребенок, — медленно, будто сам себе проговорил Аист. — Опасный ребенок.

Потом снова опомнился и обратился к присутствующим:

— Он не станет ничего делать без приказа. — Не убеждал. Утверждал, что так и есть.

— Да и на каких основаниях они будут проводить допрос? — сказала женщина с пером. — У них нет полномочий.

— Как нет? — удивился Аист. — Они же Хранители династии.

— Погодите...

— Боюсь, у нас нет выбора, — твердо произнесла тетя Неприсна. Однако было видно, что ей не очень нравится, что она говорит. Она потерла глаза и ущипнула переносицу. — Идалон может бесконечно долго находиться в таком состоянии.

Основной задачей было выяснить, кто послал и зачем. Близнецы вошли в палату, прикрыли за собой дверь, и остались стоять возле, потому что не очень представляли, что делать дальше. Врачей здесь не было. Пахло свежестью, скрипящей чистотой и, частично, мимолетно, едва заметно, медом. Край Идалон сидел на дальней койке, очень прямо, спустив ноги на пол и вцепившись руками в края матраса. Слегка повернув голову, он глядел в окно, но стоило войти в палату, как немедленно повернулся в их сторону. Идалон в самом деле находился в состоянии отчуждения.

У Джефи мороз прошелся по коже. Очень цепкий и колючий. Хотелось поежиться, но они сдержались. К этому зрелищу надо привыкать. Но ни один из близнецов не подал виду, что он хоть сколько-нибудь их смущает. Какое-то время ничего не происходило. Потом Идалон заговорил. Близнецы вздрогнули от неожиданности.

— Я помню вас, — сказал Идалон.

Бесцветным, бессодержательным, совершенно никаким тоном. Хотя сам голос звучал вполне нормально.

— Конечно помнишь, — проговорила Деминика после секундной замики. — Ты ведь напал на нас на после праздника и подсунул яд тонколитки.

— Нет, — возразил Идалон. (Ой, говорит, а по ощущениям — все равно что воздух из пространства вытягивает. Каждым словом!) — Со школы. Вы выступали на весеннем мероприятии, в тот день, когда загорелась аппаратура.

Близнецы мельком переглянулись. Они явились допрашивать Идалона. Но разговор с самого начала завернул не туда. Теперь они и вовсе не знали, как подступиться.

— Ага, — сказал Деминик. — А через три года ты пропал без вести и присоединился к Антиимперу, чтобы пытать и убивать.

Вот это вот, про Антиимпера, было лишь теорией, которую им предложили вкинуть в процессе.

— Я не занимался ничем подобным, — ровно проговорил Идалон. На его мертвенном лице не дрогнул ни один мускул.

Деминика хмыкнула, надеясь, что осуждающе, может даже с презрением.

— Но ты в любом случае на Оборотной стороне, — бросила она.

Идалон не стал отрицать. Вместо этого спросил:

— Что вы здесь делаете? — И слегка совсем, на пол градуса, подался вперед.

Ну вот опять. Это они должны задавать вопросы. Но Идалон в который раз брал на себя инициативу. Это здорово сбивало Джефи с толку.

— Нас отправили тебя допрашивать, — раздраженно ответил Деминик.

— Мог бы и сам догадаться, — сказала Деминика, и села на койку, ту, что ближе к двери, по турецки сложив ноги.

Деминик уселся рядом с ней. Теперь они с Идалоном были друг напротив друга, разделенные одной кроватью.

Когда входили в палату, близнецы собирались вести себя сурово и твердо, как, в их понимании, и надо вести себя на допросе. Но образ мальчика, над которым жестоко измывались на глазах у всей школы, никак не желал идти из головы. Застарелая, но тревожная картина. Как первый и, будто назло, на редкость мерзостный фильм ужасов, посмотренный в детстве. Сюжет помнится смутно, а вот муторные ощущение нет-нет, да всплывают. Джефи так воспринимали все неприятные воспоминания. Свои, и чужие.

Конечно, сейчас перед ними, преступник, к тому же смахивающий на ходячий труп. (У Джефи никак не получалось не обращать на это внимания). Однако мелкая недоброжелательность — все, что они могли из себя выдавить.

— Ты будешь отвечать на вопросы или не будешь? — прямо спросил Деминик.

— А это что, смягчит наказание? — поинтересовался Идалон.

И на этом вопросе у него что-то надломилось. Наружу, как робкие усики из глубин улиточной раковины, просочились смесь страха, недоверия и чего-то, похожего на вызов. Близнецы настолько удивились, что не сразу нашлись с ответом. Идалон тут что, взаправду сидит и боится грядущего наказания? А на первый взгляд и не скажешь...

— Эм, — неуверенно протянул Деминик. — Наверное, должно.

— Думаю, — сказала Деминика, потому что про такие вещи как сотрудничество со следствием, чистосердечное признание, и так далее, близнецы слышали, — если мы им расскажем, что ты сам во всем признался...

— Добровольно, — значительно поднял вверх указательный палец Деминик.

— Тогда да, так и будет, — сказала Деминика.

— По крайней мере, мы можем их попросить, — задумчиво проговорил Деминик.

Настала очередь Идалона удивляться. Маска равнодушия на мгновение треснула, и брови его взметнулись вверх. Близнецы поняли, что снова забылись. Но, с другой стороны, это могло быть и к лучшему.

— Вы ведете себя странно, — произнес Идалон. Недоверчивость проступала все сильней.

Что ж, теперь хоть разговаривает по-человечески. Близнецам прям полегчало.

— Для людей, на которых я недавно напал, — добавил Идалон, окинув их взглядом.

С этим было не поспорить... Но не признаваться же Идалону, что они просто-напросто в растерянности.

— Так мы уже квиты, — ляпнул в конце концов Деминик.

— Квиты? — не понял Идалон.

А вот и недоумение проклюнулось...

— Да, — уверенно кивнула Деминика. — Мы ведь помогли тебя поймать.

— Да и нападение твое результатов никаких не принесло, — на волне продолжил Деминик. — Мы так и не лишились сил дарения.

— Вот злится нам и не на что, считай, — на манер Аиста развела руки Деминика.

— Но яд был не для этого, — вдруг выдал Идалон.

Близнецы опешили:

— В каком смысле: не для этого?

Идалон колебался. Решал. Как-никак, он собирался выдать важную информацию. А, зная репутацию Антиимпера, не трудно догадаться, что за такое ждет. Насколько страшны последствия предательства? Близнецы не знали. Но подозревали, что это будет нечто похуже заключения в тюрьму. Или на что там Идалона обрекут по закону. Возмездие Оборотной стороны...

Может ну его, этот допрос?

Джефи не заметили: к коже Идалона начали возвращаться краски, а с глаз — спадать пелена, которая делала стылым его взгляд. Из состояния отчуждения он выходил медленнее, чем Лавд. Сходили тени, делавшие черты Идалона острее, в особенности скулы. Щеки более не казались такими впалыми. Хотя лицо и без того осунувшееся, с нависающими на него прядями блеклого, мышиного цвета. Внешность в целом невзрачная, если б не те же глаза. Похожие на две большие льдинки. Глядели они не шибко доброжелательно. Но все лучше прошлого, безжизненного выражения.

Идалон ждал. Напряженно. Деминик с Деминикой не шевелились. Затаили дыхание, словно не желая спугнуть севшую на подоконник редкую птицу. Не помчались немедля сообщить всем за дверями палаты, что амулири вернулся в нормальное состояние. Что теперь его могут допрашивать специальные работники, по официальному протоколу...

Идалон заметно расслабился.

Сомнения его, однако, никуда не испарились. Поджав пересохшие губы, он отвернулся к окну. Все три выходили из палаты на заснеженный пустырь: две черные ветки торчали над землей; девственно чистое полотно снега разбивали узоры воробьиных лапок; подальше, у самой стены перилось розовое облачко неизвестного происхождения.

Минуты шли, близнецы наблюдали за Идалоном; редкие крупинки мокрого снега били по стеклам. Идалон потер глаз внутренней стороной запястья. И, не отрываясь от лицезрения пустыря, заговорил:

— Существует техника приготовления яда тонколитки, благодаря которой он приобретает совсем другие свойства.

Джефи обратились в слух. Идалон сел прямее.

— Тогда его используют для ритуала Мертвой воли.

— Он уже пытался провести этот ритуал, — сказал Деминик, хмурясь. — Ничего не вышло.

— Но это все еще в его планах, — отрезал Идалон. — Яроликий Антиимпер не намерен отступать. Он будет пытаться снова и снова, пока не добьется своего, — чуть разгоряченно закончил он.

— Все еще хочет заполучить наш светильандем значит, да? — зло прищурилась Деминика.

— Почему бы вам не пойти на это добровольно? — резко спросил Идалон.

— Что?! — Близнецы аж вытянулись в струнку. — Добровольно?!

— От вас нужен только светильандем. С вашей помощью Антиимпер возвратит многое из утерянных знаний.

Деминик скептически хмыкнул.

— Спасибо, — ровно отозвалась Деминика. — Как-нибудь сами справимся.

Идалон фыркнул.

— Это глупо. Вы потратите уйму времени, и все равно не сможете добиться тех результатов, которых мог бы добиться он.

Джефи это задело. На улице поднялся ветер. Закружил в хороводе льдистые снежинки, пошатнул оконную раму, ворвался сквозь щели и обдал последним в году морозом.

— Глупо, что мы не хотим помогать этому жадному до власти уроду? — возмутился Деминик.

— Антиимпер — величайший даридмин нашего времени, — после короткого молчания проговорил Идалон. — Вы сами видели его могущество.

— И что могущественного он сделал? Затопил город? Перебил всех птиц?

— Можешь поверить, со стороны это выглядело не очень впечатляюще, — заверила Деминика. — Скорее тупо и мерзко. Жалкая попытка людей запугать.

— Ты называешь его величайшим даридмином, — не унимался Деминик. — Но в итоге он не смог победить Аиста.

— Аист превосходит Антиимпера, это уже всем известно, — твердо произнесла Деминика.

Дальше Идалон умолк, и по лицу его трудно было что-нибудь прочитать. Он всверливался взглядом в пол, застыв без движения, порастеряв весь свой пыл, и тоже близнецы успокоились.

— Интересно, — сказала Деминика, вроде бы риторически, — как твой грозный дал тебе стать приспешником Антиимпера.

— Наша тетя бы нас скорее где-нибудь заперла, чем позволила такое, — сказал Деминик.

— Или ты не только со школы, но и от своего грозного сбежал?

Идалон усмехнулся, с пренебрежением и, (хоть и пытался этого не показать), с горечью:

— От него далеко бежать не нужно. Плевать Мантикор хотел, где я и чем занимаюсь. Умер бы, он бы и то не заметил.

— Подожди, — вытаращился Деминик. — Аннозо Мантикор? Этот...

— Никчемный человечишка? — закончил за него Идалон, презрительно сузив глаза.

Деминика с Демиником обменялись взглядами. Волне подходящее описание для такого, как дир Мантикор. Тут и возразить нечего.

— Не повезло тебе, — искренне посочувствала Деминика.

Идалон опять ничего не ответил. Забравшись на кровать с ногами, он подтянул колени к груди и обхватил их руками. Выглядел он устало. Вымотанно. Безнадежно.

Наступило молчание. Дремотное, оцепенелое. Только неугомонный ветер завывал, да стекла дребезжали. От лимонного цвета простыней во рту оседала горчащая кислота. А от их накрахмаленной выстиранности в голове ширилась пустота, как в сверкающей белым песком пустыне. Все в палате было старо и потрепано, но начищено до блеска. Ни одно в мире место не может навеять такое всепоглощающее уныние. Своей многолетней безликостью. При всем бесчисленном количестве пациентов, отлежавших бока на этих койках и покинувших эти стены, не желая больше вспоминать о своем здесь пребывании. Больничные домики. Никогда близнецы не смогут находиться хотя бы в одном из них, не проваливаясь в вязкий, глухой депрессняк. Впредь им надо осторожничать, чтобы попадать не пришлось.

Трудно сказать, как долго они просидели так: Деминик с Деминикой, скрестив под собой ноги, не зная куда деть руки, и Идалон, уткнувшись подбородком в колени, глядя в одну точку. Каждый на своем бронзовоногом, пружиноматрасном, желтопростынном островке. Пол — это лава. Или море. В нем можно утонуть. Земля — это шар. Она всех объединяет. Встаньте твердо, встаньте ногами, протяните руки. И пусть только смерть разлучит вас. Робких людишек, живущих на планете, мечтающих о небе, друг друга не любящих. Друг друга не понимающих. Мир трещит по швам, все режутся об осколки...

Из прострации их вывел требовательный стук в дверь. Идалон вздрогнул и, спустив ноги с кровати, в мгновение ока вернулся в с.о.  Дверная ручка повернулась и внутрь заглянула женщина с пером. Идалон устремил на нее пустой взгляд, но она, разумеется, не могла ничего увидеть.

— Может хватит? — поинтересовалась женщина с пером у Джефи. — Давно пора заканчивать. Мы там уже беспокоимся.

Близнецы взглянули на Идалона. Амулири сидел в первоначальной своей позе, повернувшись к окну.

— Мы все, — сказали близнецы и вышли вслед за женщиной в приемную.

Близнецы не передали в точности весь разговор. Лишь самые важные факты: о принадлежности Идалона к Оборотной стороне, ином свойстве яда тонколитки и прочем.

— И что с ним будет? — спросила Деминика. — После того, как он ответил на все вопросы.

— Вердикт вынесут после официального слушания, — сказала тетя Неприсна. — Но почти уверена, ему приурочат воспитательные беседы. Предварительно заключив под стражу. Но не в настоящей тюрьме. В специально отведенном здании, где-то на полгода.

— Разве он успеет за это время исправиться? — спросил Деминик.

— Исправиться? — спросил Аист. Он держал головоломку — шестеренку с головоломным количеством мелких деталей. Он разбирал ее одной рукой. — Вы думаете, Край Идалон может исправиться?

— Мы? Мы понятия не имеем...

— А если честно? — Аист подался вперед, всем видом показывая, как важно для него это узнать.

Джефи, показалось, поняли, чего требует Аист. Не высказать ожидаемое, неуверенное «бе-ме», после которого от них отвяжутся. А то, что близнецы думают-чувствуют, то самое необъяснимое, услышав которое люди точно спросят: «А почему вы, интересно, так решили? Откуда, любопытно знать, взялась такая убежденность?»

— Да. Мы думаем, что да.

Женщина с пером издала странный звук.

— А если я спрошу то же самое об Агоните? — не успокаивался Аист. Головоломка щелкала у него между пальцев.

Об Агоните... Близнецы припомнили, какое впечатление он производил на них, и невольно поморщились. Ответили, не колеблясь:

— Нет. Вряд ли.

— Об Агастрофе Змиаз?

— Змиаз... — С ней Джефи было труднее определиться.

— Ну, она не такая, как Агонит, — попробовал Деминик.

— Она смогла бы, но... — Деминика мучительно пыталась сформулировать мысль. — Но не захотела бы.

Препротивное чувство: они несут полнейший бред. Тычут пальцами в небо, говорят что в голову взбредет, выдают желаемое за действительное. Хуже того, силятся выглядеть умными и в чем-то там разбирающимися. Однако. Однако! Ни малейший сомнений у Джефи не было. Они говорили правду, как их и просили. Больше ничего.

— Вы отличаетесь редкой патологией, — сказал Аист. — Души ваши выходят за природные границы. Растекаются за вас самих. И обхватывают всех людей рядом. После нападения Антиимпера для них это стало даже проще.

— Это плохо?

Слово «патология» перепугало близнецов не на шутку. Аист отрицательно помахал рукой.

— Это как... Возьмем гетерохромию, — предложил он. — С одной стороны, отклонение от нормы. С другой... Так необычно, что красиво. Зависит от воображения.

— А насчет полугода, и достаточно ли их будет, — вернулся Аист к вопросу об Идалоне. — Дело не в сроке. Один день или десять лет. Дело только в нем самом. Но главное, чтоб за ним начали, наконец, присматривать.

— Присматривать? — переспросила Деминика.

— Конечно. — Аист вздохнул. Глаза просвечивают, как два бутылочных стеклышка. — Зачастую, именно беспечность взрослых позволяет детям свернуть «не туда». Это те же взрослые, которые после, когда ребенок оступился, разводят руками и вопрошают: «Ну как же так вышло?». Но кто, кроме них мог вовремя заметить и пресечь склонности на корню? Не тайна, что те всегда на виду. Но люди нерадивы. Чрезвычайно невнимательны. Считают, все происходит само собой. Раз и преступник. В этом их огромная ошибка. — К концу монолога Аист скатился к какой-то механичности в голосе, как если бы он привык повторять такое раз за разом.

— Но не могут же взрослые за всем проследить! — запротестовала женщина с пером.

— Могут, — не терпящим возражения тоном отрезала тетя Неприсна.

— Мне кажется, ваша беседа с Идалоном оставила его в некотором смятении.

Тетя Неприсна и женщина с пером ушли. Близнецы с Аистом стояли на крыльце больничного домика.

— А ты все слышал? — удивилась Деминика.

— Все, до последнего слова, — подтвердил Аист.

Но палаты в больничных домах звуконепроницаемы. Как так Аисту удалось расслышать разговор? Тут Деминику поразила внезапная догадка:

— У тебя сверхъестественный слух?

— Это мой косвенный дар, — кивнул Аист. Глаза его довольно блеснули.

Дарический слух! Это как нельзя лучше объясняло тот факт, что Аист в курсе почти всего, что творится в Джурналиде.

— Но ведь подслушивать нехорошо, — выразительно вскинул брови Деминик.

— Я присматривал за вами.

— Точнее, прислушивал, — ехидно подправил Деминик.

Аист призрачно улыбнулся. Затем снова посерьезнел.

— Правильно, что вы не ходили вокруг да около, — сказал он. — Высказались об Антиимпере и Оборотной стороне. Он давно в этом нуждался: в голой истине. Услышать ее от кого-то вроде вас. Того, кто младше. Не читающих нотации; просто понимающих то, что Идалон предпочитал не замечать, по причине собственной слабости.

— Слабости?

— Но он же не виноват в том, что стал амулири!

— Я говорю не об этом, — пояснил Аист, мельком взглянул на наручные часы, которые носил не на запястье, а в кармане. — Совсем не об этом. Амулири — не про слабость. Тот, кто по-настоящему сломался, амулири не становится. Состояние отчуждения — это иммунитет, который вырабатывается в ответ на особо сильный удар. Напоровшись на несгибаемый внутренний стержень, душевная травма вызывает такую защитную реакцию.

Но это относится к умению противостоять жизненным трудностям. А под «слабостью» Идалона я имел ввиду один простой факт. Все поступки, которые считаются более-менее правильными, требуют титанических усилий, значит, совершаются сильными людьми. В противовес, не правильные — слабыми. Это логично. Хоть и не догма.

По обретенной привычке, близнецы крепко задумались на словами Аиста. По ним выходило, что люди делятся не на хороших и плохих, хотя он об этом и не говорил, а на сильных и слабых.

— Если, когда ты по возрасту был династëром, творил не самые хорошие вещи, — начала Деминика, — а теперь сражаешься за Третью сторону, это означает, что раньше ты был слабым, а потом стал сильнее?

— По всей видимости, — ответил Аист, легонько подав костлявыми плечами. — Не мне о себе судить, верно?

— Выходит, у Идалона тоже может это получиться? — уточнила Деминика.

— И чем раньше он возьмется за ум, тем лучше. С каждым прожитым годом убеждения, принципы и моральные устои, верные или нет, укореняются в человеке все больше. Тоже не правило, но исключений мало. Поправить закостенелую старую душу стократ тяжелее, чем молодую и податливую.

— А можно вопрос? — спросила Деминика. Он давно мучил близнецов.

— Да, конечно.

— Почему ты сказал, что казнишь Антиимпера через два года? Почему не прямо сейчас? Или почему не тогда, там, на Дублозани-фис?

Кончики пальцев и носа мерзли, но близнецы не замечали.

— Девять лет я составлял план, на воплощение которого в жизнь должно уйти тридцать три года. Осталось два, чтобы свести все концы с концами и разделаться с Правой и Оборотной сторонами раз и на всегда. — Такой был ответ.

— И еще один, — сказал Деминик.

— Да? — Аист вытянул за шнурок из-под свитера свой кулон-черепаху.

— Почему, чтобы убить нашу волю, Антиимпер искал именно ненависть? Почему обязательно ее?

— Потому что для ритуала Мертвой воли используют самые слабые места. А ничего не делает человека слабее, чем ненависть. Даже страх. — Аист склонился поближе к Джефи. — Это я вам говорю как тот, кто в крайней степени испытал и то, и другое. Ненависть — это дыра в душе. — Он отодвинул черепашку, которая написала у него около сердца, и постучал ногтем себе по груди. — Мерзкая червоточина. Губительная брешь. Никому бы не пожелал узреть ее вид. Скажу честно, это в десятки, в сотни раз хуже, чем скрытое обличье амулири. От всего сердца надеюсь, что вас это порча никогда не затронет.

Уже уходя, Джефи краем глаза заметили, как Аист бесшумно проскальзывает в больничную в палату. Похоже, Идалона ожидает еще одна животрепещущая беседа.