Испытание Воина (гет)

Ночь тянулась мучительно долго. В безмолвной степи тяжёлые удары копыт выматывали последние силы, а звон стремён и кольчуг отзывался глухим эхом, будто неумолимо отсчитывал часы. Светало, а Боромир все больше ощущал в себе злость, как камень, оседавший в груди.

— Два дня. Два дня непрерывного пути… — Боромир мрачно прошептал, переводя взгляд на Эомера. — Ты действительно думаешь, что измождённые воины смогут отстоять натиск врага?

Он сжал зубы, продолжая вести Алдора под уздцы. В глазах Боромира застыло беспокойство, которое не могли унять даже звёзды, начинавшие тускнеть на краю горизонта.

— Посмотри на них, они еле двигаются! Сил едва хватает, а нам ещё нужно пересечь пустые холмы, под носом у врага. — Он обернулся к Эомеру, в его голосе звучала горечь, и слова были обрублены.

— И что ты предлагаешь? — насупился Эомер. — Хельмова Падь — наш единственный шанс.

— Ты думаешь, что каменные стены могут защитить нас? Ты хоть раз был в осажденном городе? Когда враг сжимает кольцо, и нет выхода? — Гнев снова закипал в груди, и Боромир не мог сдержаться.

— Прекратите этот бессмысленный спор. — прозвучал голос, обнажённый от усталости, но при этом полный того, что Боромир назвал бы чувством ответственности. — Мы все устали. Задумайтесь, насколько всё это важно.

Боромир перевёл на неё взгляд. Эодред почти всю ночь прошла пешком, давая своей лошади отдохнуть. Только недавно она забралась на Майдис и теперь, почти засыпая в седле, прикрывала глаза, устало прислоняясь к тёплой конской шее. Она пристально взглянула на обоих мужчин, убедилась, что её услышали, и снова пригнулась вперед с тихим вздохом.

Тихо, едва слышно, Эомер хмыкнул, и этот момент, словно глоток свежего воздуха после долгого дня споров и разногласий, разрядил напряжение между ними:

— Мои сестры — невыносимо раздражительны, когда не выспятся…

— Я уже понял, — пробормотал Боромир, и легкая улыбка тронула его губы, когда он вспомнил, как хмур и нелюдим был по утрам Кай.

Кажется, Эодред услышала их разговор, но лишь вздохнула и возмущаться не стала. В этот миг в её облике проглядывало нечто, что напоминало послушного Кая куда больше, чем своенравную дочь короля.

Боромир не мог не отметить, что с тех пор, как впервые встретил эту "девушку", она всё чаще занимала его мысли. Сначала Кай казался ему лишь надоедливым и неумелым мальчишкой, случайно оказавшимся в Братстве и толком не державшим меча. Боромира раздражало его постоянное стремление доказать свою полезность: тот упорно отрабатывал удары, но был таким неуклюжим, что, казалось, скорее свернёт себе шею, чем кого-нибудь защитит. В те дни Боромир считал что юнец, скорее всего, не выживет в бою и от этого ему становилось грустно.

Но затем всё начало меняться. Постепенно он заметил в Кае ту силу, которую невозможно было не уважать. Тот не сдавался, учился, падал и снова поднимался. Он не отставал в пути, даже когда ноги его едва держали. А у Амон Хен он даже спас Боромиру жизнь, оказавшись там, где его не ждали. Именно тогда, в разгар битвы, Боромир впервые задумался: "А может, этот юнец действительно не так прост, как кажется?"

Но так было лишь считанные минуты после битвы, ровно до того как всем стало ясно, что юнец вовсе не юнец, а барышня. Из-за ран их послали вместе отдыхать и восстанавливаться, в то время как Арагорн, Леголас и Гимли погнались за урук-хаями, похитившими хоббитов. И тогда ему казалось, что самым раздражающим будет факт его беспомощности перед слабостью. Но нет. Беспомощность была, но не рана в правом плече была тому виной — виной была дерзость и строптивость барышни, которую он сопровождал. Она даже не удосужилась назвать своё имя — отказалась наотрез. Сейчас, конечно, он понимал ее логику — она вероятно просто знала какую реакцию вызовет у него ее имя. Но об этом рано.

Барышня, хоть и была явно из благородного рода, приобрела свои манеры не так давно — они не были впитаны с молоком матери. У неё были какие-то простые, даже дикие замашки, которые ставили Боромира в ступор. Но не это было самым раздражающим — а то, как она вывела его из себя своими неуместными комментариями. И хоть она попросила прощения, он не мог это отпустить, даже зная, что это был лишь её способ быть ближе к брату. Нет, ему было жаль девушку сейчас — её скорбь была понятна. Да и тогда, что уж греха таить, не из-за девушки он не мог отпустить ситуацию — а из-за себя. Из-за своей реакции. Как он мог? Он наследник, капитан Гондора, тот, кто должен быть образцом благородства, — позволил себе сорваться, высказать ей в гневе всё, что думал. Терпение никогда не было его преимуществом, но допустить такое поведение к женщине... Как он мог? Он гондорец — а в Гондоре женщина почиталась как дар Единого, через неё продолжался род, и лишь благодаря ей мужчина мог "говорить с Единым".

И он не мог сослаться на то, что обращался так с "недостойной", "порочной", как говорили про неё в Гондоре. Нет. Он же не знал тогда, кто она такая. Она была просто женщиной, которую он должен был сопровождать, которую обязан был доставить в сохранности домой — а он...

Затем девушка стала Эодред, и в первый миг, когда он услышал её настоящее имя, у него промелькнула жестокая ассоциация: «Дочь шлюхи». Боромир зажмурил глаза, слишком больно и стыдно было вспоминать: то ли усталость, то ли прерванный сон спутывали мысли. Впрочем была ли какая то ясность вообще? Он помнил те дни как в тумане, словно разум его метался между старыми предрассудками и новым пониманием, не в силах найти опору.

В Минас Тирите ходили мерзкие слухи, запущенные кем-то, кто хотел очернить её и короля Теодена. Война ожесточила людей, и Боромир не был исключением — он сам когда-то презирал бастарда короля, считая её позором для всего Рохана. Через это раздражение он находил выход гневу на самого Теодена: на его слабость перед подлым советником, на допущенное разложение в собственном королевстве.

Но сейчас… Мысли о том, как она менялась в его глазах, не давали покоя. Из надоедливого мальчишки она превратилась в загадку: то дерзкая «дикарка», то благородная дама, то убитая горем сестра. И какая из этих личин была настоящей?

Когда она была рядом с Теоденом, сомнений не оставалось: её черты, светлая кожа и выразительные глаза перекликались с чертами короля. Тёмные волосы лишь немного скрывали фамильное сходство. Когда Эодред ехала в седле, Боромир замечал, насколько уверенно она держится среди рохирримов, и понимал, что она всё-таки дочь своего отца — сильная наездница и воительница. Но при этом в её облике была женственность, от которой у него перехватывало дыхание.

Боромир подмечал округлость её бёдер, плавную линию талии. Грудь у неё была небольшая, но всё равно притягивала его взгляд — он сам себя одёргивал, чувствуя неловкость. Её платья, которые она теперь носила сменив дорожную одежду Кая, только подчёркивали благородство осанки. И ещё — от неё всегда приятно пахло травами, что разительно отличалось от тяжелого запаха пота и дорожной пыли, которым пропитался Кай за месяцы пути, или от той неназванной барышни, чей образ в его памяти навсегда слился с удушливой смесью затхлости старого постоялого двора и горького запаха целебной мази. Этот же аромат был тёплым, успокаивающим, словно напоминание о доме, о безопасности, которую он давно уже не чувствовал. Иногда он замечал, как его мысли уводят его куда-то совсем не туда, куда следовало. Он ловил себя на том, что украдкой наблюдает за ней, когда она поправляет волосы, которые заметно отросли и явно теперь мешали или разглаживает складки платья, когда устроится в седле. И каждый раз, осознав это, он чувствовал, как краска стыда заливает его лицо. Ведь она была не просто женщиной — она была дочерью короля, пусть и...

Он встряхнул головой, стараясь прогнать эти мысли. "Что со мной? Почему я вообще думаю об этом?" — мысленно корил он себя. В такие моменты голоса вельмож, обсуждающих слухи, всплывали в его голове словно рой пчел. И на самом деле это было полбеды.

Со вчерашнего дня, она держалась так, словно ничего и не случилось. Словно не было той сломленной горем девушки, которую он видел третьего дня. Её движения были уверенными, голос твердым, а взгляд — острым и внимательным. Ни следа той хрупкости, что так тронула его сердце.

«Не вообразил ли я всё это? — мелькнула у него мысль. — Может, моя жалость — лишь обман самого себя, чтобы почувствовать себя рыцарем, благородным спасителем?» Вспоминались и обрывки разговоров. Эовин днём упрямо говорила, что «сестру ей не обмануть» и что она видит её истинное лицо. Эодред в ответ только рассмеялась и заявила, что может обмануть любого, даже себя саму. И если Эовин нужна «правда», то пусть видит её, сколько угодно.

Это сбивало Боромира с толку ещё сильнее. Он взглянул на Эодред, которая полусонно кивала в седле: её нежная, но упрямая натура и чужие слухи о её рождении так тесно переплелись в его сознании, что он уже не знал, чему верить. Оставалось лишь шагать дальше, сквозь утро, постепенно зреющее в рассветных сумерках, и следить за тем, как беззащитные путники ищут укрытия в Хельмовой Пади, надеясь выиграть время и борьбу за свою жизнь.

* * *

Был полуденный привал — благословенное время отдыха, когда солнце, поднявшись в самую высь, заливало степи безжалостно-ярким светом. В такой час ни один, даже самый искусный разведчик, не смог бы подобраться незамеченным: горячие лучи выжигали всякую тень, обнажая каждое движение на многие лиги вокруг. За несколько минут до этого люди Рохана вынужденно спешились, дозволяя лошадям перевести дух, а сами тянулись к кострам, где уже дымилось нехитрое варево.

Боромир занял место поодаль от остального отряда — не слишком далеко, чтобы привлечь к себе внимание, но и не настолько близко, чтобы ему не надоедали общими разговорами. Он устроился у отдельного костерка и привычным движением достал точильный камень. В руках у него был тот самый меч, что когда-то подарила ему Эодред: он не нуждался в заточке, но этот ритуал был для Боромира чем-то вроде тихого убежища. Монотонный звук точильного камня, скользящего по лезвию, убаюкивал лучше любой колыбельной, заглушая вокруг смех и оживлённые разговоры.

Неподалёку, под растянутым навесом для лошадей, Эовин разливала дымящееся рагу. Большинство рохирримов, вежливо улыбаясь, отказывались: им понятнее и ближе простая, наваристая похлёбка без лишних приправ, а тут Эовин, похоже, переборщила с «неизвестными травами». Боромир кинул на эту сцену короткий взгляд, хмуро усмехнувшись. «Уж лучше голодать», — мелькнула у него мысль.

Эти слова жили в нём с тех пор, как он стал юным воином и познал все тяготы осад в Гондоре. По сравнению с теми воспоминаниями иногда уж действительно лучше остаться голодным.

Он вновь отвёл взгляд от Эовин и склонился над мечом, добиваясь идеальной гладкости лезвия. Вскоре убаюкивающий звон металла почти поглотил его сознание. Податливая сталь легко поддавалась точильному камню, а мерные движения рук обретали некий ритуальный смысл, помогая держать в узде и дремоту, и беспокойство.

Так он и не сразу заметил, как рядом присела Эодред. Её мягкие, почти неслышные шаги не вырвали его из полудрёмы. Только когда она заговорила, он вдруг ощутил её присутствие:

— Что тебя так тревожит, сын Гондора?

Боромир вздрогнул, оторвавшись от механического движения рук. Он медленно положил меч себе на колени и посмотрел на неё. В её голосе слышалась та особая чуткость, которую обретает человек, привыкший разбираться в чужих тайнах.

— Вероятно, то, что мы все идём на верную смерть, — ответил он, стараясь придать голосу ровный тон. — И как бы я ни спорил с твоим братом, это действительно наш единственный путь.

Ему хотелось говорить спокойно, однако взгляд Эодред вдруг напомнил ему, что она видит глубже, чем ему хотелось бы. Словно чувствует каждую нотку сомнения, таящуюся в нём самом.

— Ты беспокоишься не только об этом… — мягко заметила она.

Их глаза на короткий миг встретились. Боромир ощутил, будто на нём нет ни доспехов, ни привычной чёрствости военного — он стоял абсолютно беззащитный перед её внимательным, цепким взглядом. Рефлекторно отведя глаза, он снова вернулся к мечу, пытаясь сосредоточиться на идеальной грани лезвия.

— Ты точишь меч, — продолжала Эодред. — Я замечаю, ты делаешь это всякий раз, когда ищешь уединения. Не скажу, что спор с моим братом и тревога за нашу безопасность тут ни при чём, но… будь дело только в этом, ты бы просто продолжил пить кровь из Эомера, да и всё. Хотя, может я и не права, но тогда скажи, с кем ты успел сразиться ночью чтобы затупить новый меч? С крапивой?

При последних словах губы Боромира дрогнули — то ли от смущения, то ли от злой усмешки. Но он не ответил сразу. Лишь провёл ладонью по гладкому лезвию, вспомнил горький привкус варева под стенами Осгилиата и усталость долгих лет войны. Ему вдруг стало очень тихо и пусто в груди, но он заставил себя собрать рассеянные мысли, чтобы дать ответ.

— Мысли гложат…

Он едва заметно дёрнул плечом, словно пытаясь сбросить с себя те самые мысли, которые уже не первый день не давали ему покоя. Но отвечать не спешил.

— Мысли? Что ж… — Эодред на миг замолчала, словно подбирая слова. — О доме? О тех, кого ты оставил в Гондоре?

Его губы дрогнули в печальной усмешке. Он кивнул: пусть лучше она считает, что тоска по дому — вот и вся причина. Ведь как он мог ей объяснить, что в его голове борются сразу два вопроса: «Как там Фарамир, от которого столько времени нет вестей?» и «Кто ты на самом деле, Эодред?»

— Ты наблюдательна, — только и бросил он, упрямо не глядя ей в глаза.

Она чуть приподняла бровь, но не отступила.

— А ты отвратительно врёшь.

Рука с точильным камнем застыла. Камень выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на землю. Не успел он подобрать слова, как Эодред тихо хихикнула, будто извиняясь за свою резкость.

— Ой, зря… — выдохнула она, с трудом сдерживая смех.

Боромир бросил на неё изумлённый взгляд. Она кивнула в сторону, и он проследил за её взглядом: Арагорн как раз принял тарелку с рагу из рук Эовин и теперь осторожно пробовал его на вкус. По лицу следопыта было видно, что он держится из последних сил — ровная маска невозмутимости всё же чуть дрогнула. Брови его на миг сошлись, словно он гадал, не отдать ли это блюдо ближайшей лошади.

— Моя сестра готовит так же, как держит иглу в руках, — с едва заметной улыбкой проговорила Эодред. — Не самая сильная её сторона. Но ей это не мешает… нравиться. — Она бросила мимолётный взгляд на Эовин, и Боромир уловил в её чертах лёгкую насмешку.

Он тоже посмотрел на Эовин, а затем снова перевёл взгляд на Эодред.

— Думаю, дело не только в умении твоей сестры, — проворчал он, пряча невольную улыбку и снова беря меч в руки.

— А в чём же? — спросила Эодред.

Боромир неожиданно для самого себя заговорил с такой откровенностью, которая ему вовсе не была свойственна. Он начал рассказывать о том, как в юности пережил осаду Осгилиата, когда каждый солдат на стенах получал скудный паёк, сдобренный разве что дымом горящих домов и горечью поражения. Он помнил, как варили похлёбку буквально из всего, что только могли найти: коренья, сухие травы, даже лишайник со стен. А порой ходили слухи и о более жутких вещах, которых он не мог бы ни подтвердить, ни опровергнуть, но которые до сих пор вызывали рвотный спазм при одном воспоминании.

— Всё это время, — тихо говорил он, опустив глаза, — я не мог отделаться от привкуса страха в каждом таком блюде. С тех пор, если пища напоминала мне о тех днях, я предпочитал голодать. Лучше пустой желудок, чем эти мрачные воспоминания.

Закончив, он на миг нахмурился, как будто возвращаясь к реальности и осознавая, что только что сказал. Самому себе он удивлялся: как легко у него сорвались эти признания — почти такие же по душевной обнажённости, что и те, когда-то произнесённые в разговорах с «Каем» в глубине Мории, у границы Лориэна, и позже — с неназванной «барышней» на постоялом дворе, и наконец, в ту ночь у Варды, когда она, уже будучи Эодред, подарила ему этот меч. Все эти моменты объединяло одно: она умела выслушивать так, что он распахивал перед ней душу. И это дарило странное чувство облегчения, но одновременно страшило его — ведь с ней он становился уязвимым, каким сам себе не позволял быть.

Он скользнул украдкой взглядом по девушке рядом: Эодред мягко улыбалась, будто соглашаясь с тем, что услышала, и в то же время её взгляд был обращён к сестре — там, у костра, Эовин всё ещё уговаривала кого-то попробовать её стряпню. В её лице читалась тёплая забота и чуть заметная грусть; она хорошо умела прятать свои чувства, но сейчас Боромир всё-таки уловил это тонкое изменение.

Боромир попытался вернуться к привычному занятию — взял меч, провёл камнем по кромке лезвия, чтобы успокоить себя чётким, привычным ритмом. Но теперь эта работа не приносила успокоения. Его мысли вновь неуклонно обращались к девушке рядом, её спокойному голосу и тому, как неожиданно легко он выложил ей то, что не доверял почти никому.

— Ты скоро встретишься с братом, — негромко произнесла она, обволакивая его голосом, в котором слышался тихий, но непререкаемый приказ забыть о тревогах.

Боромир невольно улыбнулся, почувствовав, что эти слова тронули в нём что-то глубоко личное: она словно уже видела его воссоединение с Фарамиром и считала, что это обязательно случится. Почувствовала ли она его смущение? Возможно, но не отстранилась. И он не заметил, как она осторожно коснулась его подбородка, поворачивая его лицо к себе.

Пальцы её другой руки медленно и осторожно скользнули вниз от его лба, словно рисуя невидимую линию. Они нежно коснулись опущенных век, заставив его закрыть глаза, будто погружая в состояние глубокого спокойствия, и затем неспешно спустились по щеке, оставляя за собой едва ощутимый след тепла, пока наконец не достигли его губ. У Боромира перехватило дыхание, сердце пропустило удар: такой интимный жест в Гондоре считался бы совершенно неприемлемым, вызывающим возмущение у любого, кто мог бы его увидеть. Даже по меркам более свободного Рохана подобное прикосновение к лицу мужчины было бы непозволительной вольностью для девушки, если только между ними не существовало глубокого, особенного доверия, выходящего за рамки обычного знакомства. Он резко открыл глаза, часто моргая и щурясь, словно внезапно оказался под ослепительными лучами полуденного солнца, и его взгляд встретился с её глазами — в их глубине не таилось ни тени вызова или дерзости, лишь чистая, неподдельная забота и тихая, почти материнская поддержка.

— Оставь свои тревоги, сын Гондора, — мягко произнесла она. — Закрой глаза. И увидишь свою семью.

Он повиновался почти не раздумывая: в его сознании, словно живые картины, начали проявляться образы близких. Первым возник Фарамир — молодой и упрямый, с той же решительностью во взгляде, что была у него при их последней встрече; его тёмные волосы развевались на ветру, а на губах играла едва заметная улыбка, столь характерная для младшего брата. Затем появился образ отца — строгого наместника Денетора, чьё лицо, обычно суровое и непреклонное, в этих воспоминаниях неожиданно смягчилось той редкой, почти забытой улыбкой, которую Боромир помнил из далёкого детства. И наконец, словно окутанный нежным сиянием, возник образ матери — любимой Финдуилас, чьи глаза лучились той особенной, материнской добротой, которую он помнил даже спустя столько лет. Её присутствие, пусть даже в воспоминаниях, казалось таким реальным, что он почти ощущал тепло её объятий. Привычная острая боль, которая всегда пронзала его сердце при мыслях о родных, на этот раз неожиданно отступила, уступая место глубокому, всеобъемлющему чувству покоя.

— Отпусти их — прошептала Эодред. — Позволь себе просто быть здесь и сейчас.

Боромир тихо выдохнул. Никто из окружающих, казалось, не обращал на них внимания, да и ему самому было всё равно. Мысли о ярком полуденном солнце и приятной передышке, которые могли бы отвлечь других, даже не появлялись в его голове. Для него всё вокруг словно замерло. Он ощущал тепло её ладони, проникающее глубже кожи, в саму душу. И даже не заметил, когда именно она убрала руку, оставляя его в этом странном полусне, полном умиротворения.

Когда он открыл глаза, их взгляды снова встретились. В её глазах отражались понимание и участие, будто она видела все те образы, что только что проносились в его сознании. Боромир вдруг ощутил, что ему совсем не хочется отводить взгляд: это было и страшно, и необыкновенно притягательно одновременно.

Его мысли прервал голос Эовин:

— Я потушила мясо, сестра, будешь?

Эодред ответила чуть насмешливо:

— Нет-нет, не голодна. У меня ещё есть лембас из Лотлориэна.

— А вы, лорд Боромир? — обратилась Эовин уже к нему, держа перед собой чашу с рагу и, кажется, недоумевая, почему все от неё отворачиваются.

Боромир вздрогнул, словно её голос выдернул его из какого-то оцепенения. Он повернул голову, но не сразу нашёл слова. На миг ему показалось, что он всё ещё смотрит в глаза Эодред, хотя её не было перед ним. Он осознал, что, наверное, выглядит странно, и быстро отвёл взгляд, пытаясь собрать себя.

— Что? — наконец произнёс он, чуть нахмурившись, будто не расслышал.

— Вы хотите рагу? — повторила Эовин, сдвинув брови, удивлённая его замешательством.

— Нет… спасибо, не хочу, — процедил он, чувствуя, как сердце колотится в груди после всего, что произошло.

Эовин лишь покачала головой и отошла. Эодред тоже поднялась, словно ничего особенного и не произошло. Её улыбка скользнула по нему легко и свободно:

— Правильное решение, — бросила она вполголоса. А затем, едва заметно махнув рукой, направилась к сестре.

Только спустя пару минут Боромир снова потянулся за точильным камнем, пытаясь вернуть себе ускользнувшее чувство контроля. Но пальцы нащупали не камень, а завёрнутый в лист маллорна кусочек эльфийского хлеба. Лембас. Её лембас. Осторожно подняв свёрток, он почувствовал тот же тёплый аромат трав и мёда, а вместе с ним и странное, почти осязаемое воспоминание о её прикосновении. Сердце кольнуло, будто приглашая взять этот хлеб — знак внимания, доверия или… чего-то большего?

Он ощутил, как краска стыда и смущения поднимается к его щекам. Поспешно убрал свёрток за пазуху и сосредоточился на мече, хотя привычное дело не могло уже отвлечь его от мыслей, сверлящих сознание. Почему эта близость с ней даётся ему так легко и одновременно так страшит? Почему именно рядом с ней он забывает о всех былых масках и готов делить тишину, откровения и даже сны?

Он снова сделал вид, что точит клинок, но умиротворение было испорчено растущим смятением. А запах лембаса, такой ненавязчивый и тёплый, по-прежнему витал рядом, словно напоминал о том, что уже не спрятать ни за каким ритуалом.