Начать сначала (гет)

Сутки назад

Гарри аппарировал на порог дома Грейс, когда первые капли дождя начали барабанить по листьям кустов, растущих вдоль дорожки. В руке он держал небольшой свёрток: портал, который Кингсли выбил для неё вне очереди — маленький гладкий камень, который должен был перенести её туда, где она будет в безопасности.

Грейс открыла дверь почти сразу, будто ждала его, — она была в простой домашней мантии, с распущенными волосами, и выглядела такой уставшей, что у Гарри кольнуло в груди. Он видел её на совещаниях — собранной, остроумной, готовой спорить с любым, кто усомнится в её профессионализме, — но сейчас перед ним стояла просто женщина, которая слишком долго несла в себе то, что не каждый вынесет.

— Заходи, — сказала она и отступила в сторону, пропуская его в прихожую. В доме было тихо — так тихо, что эта тишина казалось какой-то искусственной. Гарри прошёл в гостиную, сел в кресло, на которое она указала, и положил свёрток на журнальный столик между ними.

— Вот, — сказал он, разворачивая его и показывая небольшой, тускло-серый камень. — Активируется завтра в восемь утра, как мы и договаривались.

Грейс кивнула, взяла камень, повертела его в пальцах, но сразу не убрала — просто держала, глядя на него, и Гарри не мог понять, о чём она думает в эту секунду. Благодарна ли? Испугана? Рада ли, что наконец-то уезжает, или всё-таки хочет остаться?

— Ты точно не хочешь задержаться? — спросил он осторожно, хотя уже знал ответ. — Ещё на несколько дней или неделю...

Грейс покачала головой:

— Меня здесь больше ничего не держит, — мягко ответила она. — Я закончила свою часть работы. Отчёты закончены, артефакты изучены. Чем дольше я нахожусь тут, тем хуже мне становится.

Гарри молчал, глядя на неё, и чувствовал жгучее желание вмешаться, сказать что-то, что заставит её передумать, хотя он прекрасно понимал, что никакого права удерживать её у него нет, даже если им движут исключительно благие намерения. Он помедлил секунду, может быть, две, собираясь с духом, а потом сказал, глядя ей прямо в глаза:

— Я сказал Джорджу, что ты уезжаешь. Он не знал, что ты ускорила отъезд, — я не успел его предупредить. Но он знает, что ты уедешь.

Грейс замерла — только на секунду, но Гарри заметил, как её пальцы, сжимающие камень, напряглись, и как она тут же, усилием воли, заставила себя расслабиться.

— Он, наверное, захочет попрощаться, — сказала она спокойно — как будто уже прокрутила в голове этот сценарий и знала, чем он закончится.

— И ты будешь с ним говорить? — спросил Гарри, надеясь, что их разговор действительно состоится, потому что слишком хорошо знал, как важно иногда просто поговорить, даже если слова не могут ничего изменить.

Грейс пожала плечами:

— Я не держу на него зла, — ответила она, отворачиваясь и глядя в окно. — Уже давно не держу. И если он захочет прийти — я его не выгоню.

Гарри откинулся на спинку кресла, и какое-то время они сидели молча, глядя на камин. Он думал о том, как сказать то, что собирался сказать, — и не навредить, не заставить её чувствовать себя виноватой, не разрушить их дружбу, и ничего не смог придумать. Поэтому он решил говорить так, как есть:

— Я не видел Джорджа таким... Вдохновлённым с того самого дня, как Фред... — он запнулся на секунду, но взял себя в руки. — Он пьёт меньше, он работает, он изобрёл этот прибор для расследования, он... Он начал разговаривать с людьми. Спрашивает, как дела, интересуется тем, что происходит в жизни других. И всё это, — Гарри посмотрел на неё с искренней, почти детской благодарностью, — всё это сделала ты. Ты дала ему тот самый толчок, которого ему не хватало. Если бы ты не приехала, он бы продолжал медленно умирать...

Грейс слушала, не перебивая, не отвлекаясь, и выглядела совершенно невозмутимой — только вот её руки, лежащие на коленях, слегка дрожали, и Гарри не мог этого не заметить.

— И возможно, — продолжил он тише, осторожнее, подбирая слова, — если бы ты осталась ещё ненадолго... Если бы вы поговорили, если бы он почувствовал, что у него есть шанс... Он мог бы окончательно вернуться к жизни. И начать жить по-настоящему.

Грейс на секунду закрыла глаза, и Гарри увидел, как она сжала губы, как дрогнули её ресницы, — а когда открыла их снова, то выглядела ещё более уставшей и печальной.

— Вот как раз для того, чтобы Джордж вернулся к жизни, — сказала она медленно, — мне и нужно уехать.

Гарри недоумённо нахмурился, открыл рот, чтобы возразить, но она предостерегающе подняла руку, и он замолчал, потому что понял: она ещё не закончила, она только подбирается к самому важному.

— Ты не видишь этого изнутри, Гарри, — продолжила Грейс с горечью. — Он зациклился на мне. На том, чтобы вернуть меня. На том, чтобы заслужить моё прощение. Он думает, что, если я останусь, если я дам ему второй шанс, всё наладится само собой. Но это не так. И даже если бы я осталась, он продолжал бы искать во мне опору, продолжал бы жить моими глазами, моими мыслями, моими решениями. И это не будет его жизнь — это будет моя жизнь. Снова.

Она выдохнула — долго, прерывисто, и Гарри увидел, как её плечи чуть опустились.

— Он сможет быть счастлив, — продолжила она тише, — только тогда, когда сам захочет выплыть. Не ради меня, не ради того, чтобы я его похвалила или простила. А ради себя. И если я буду рядом, если я буду той целью, которую он должен достичь, он никогда не поймёт этого. Он будет плыть, пока я смотрю, а как только я отвернусь — снова пойдёт ко дну. А я не могу всю жизнь смотреть на него, Гарри. Я не могу быть его якорем, который держит его на плаву. Потому что якорь нужен для того, чтобы не уплыть, а не для того, чтобы выплыть.

Гарри молчал, смотрел на неё, и в голове у него было горькое, страшное осознание: она права. Она была права во всём, и от этого было ещё тяжелее: она любила Джорджа, и именно поэтому уходила — чтобы не сделать хуже.

— Знаешь, — сказал он после долгой паузы, — мне больно на это смотреть. Я вижу, как он мучается без тебя все эти годы, как он не живёт, а просто тянет время, и я думал — если вы встретитесь, если вы поговорите, если вы... — он задумался, подбирая слова, но так и не нашёл нужных и просто продолжил: — А теперь я вижу, что ты тоже мучаешься. И мне больно смотреть на вас обоих, Грейс. Потому что вы важны для меня, но я не могу ничего сделать, не могу помочь, не могу придумать решение, которое сделает так, чтобы вы были счастливы.

Грейс слушала его, сжав губы и тяжело дыша, как будто изо всех боролась со слезами. Она медленно моргнула, сделала глубокий вдох и на несколько секунд опустила голову, прежде чем продолжить:

— Мне тоже очень больно, — сказала она тихо. — Не думай, что мне легко. Я уезжаю не потому, что хочу уехать. Я уезжаю потому, что по-другому нельзя. Если я останусь, мы будем мучить друг друга — он будет цепляться за меня, я буду чувствовать себя виноватой, и ни один из нас не сможет двинуться дальше. А так... — она замолчала на секунду, и Гарри заметил, как она сглотнула, прежде чем продолжить. — А так у него хотя бы будет шанс. Не со мной, а с самим собой.

Она посмотрела на него, и Гарри увидел в её глазах слёзы — и тут же понял, что она принимает правильное, но самое трудное решение в своей жизни, и осознал, как неправ он был, снова поднимая эту тему и бередя её старую рану — но он не мог отпустить её, хотя бы не попробовав уговорить остаться.

— Это нечестно, — сказал он горько. — Всё то, что происходит с вами — это несправедливо, нечестно, неправильно...

— Я знаю, — ответила Грейс. — Но жизнь вообще редко бывает честной, Гарри. Ты сам это знаешь лучше, чем кто-либо.

И он не нашёл, что ответить.

...Они посидели ещё немного, чувствуя, как постепенно уходит напряжение, и Гарри понял, что ей нужно побыть одной — а ещё он очень надеялся, что Джордж всё-таки придёт сюда, и не хотел мешать их разговору — возможно, самому важному в жизни.

Он встал, и Грейс поднялась следом, чтобы проводить его до двери.

— Если что-то понадобится, — сказал Гарри, глядя на неё, — ты знаешь, как меня найти. В любое время. В любом месте.

Грейс кивнула. На пороге она остановилась и вдруг, неожиданно для него, обняла — легко, почти по-родственному, очень тепло, как обнимают младшего брата.

— Спасибо тебе, — сказала она, отпуская его. — За всё. За то, что принёс портал. За то, что позвал меня сюда. За то, что... За то, что ты есть.

Он кивнул и обнял её в ответ — а потом молча вышел, потому что почувствовал, что никакие слова больше не смогут её утешить.

Грейс закрыла дверь и долго стояла в холле, слушая, как дождь снова начинает барабанить по крыше, а потом пошла в спальню и положила портал на стол, понимая, что должна начать собирать вещи, но не находя на это сил. Грейс ещё не знала, что через несколько часов Джордж постучит в её дверь, и она едва не сломается снова. Она не знала, как близка она будет к тому, чтобы остаться. Она просто смотрела на портал и думала о том, что завтра в восемь утра сожмёт его в руке, и он перенесёт её туда, где нет Джорджа, нет Лондона, нет этой боли, которая — она знала — останется с ней навсегда, куда бы она ни уехала.

* * *

...Дождь прекратился так же внезапно, как начался, оставив после себя только мокрые крыши, блестящий асфальт и особенный, свежий запах, которым всегда пахнет Лондон после долгого ливня. Джордж аппарировал в пустынный переулок и некоторое время просто стоял на улице, глядя на небо: летние ночи короткие, и где-то там, за тучами, уже начинался рассвет, робкий, пробивающийся сквозь темноту, как напоминание о том, что даже после самой долгой ночи наступает утро, — хотя город ещё спал, укутанный туманом, и казалось, что этот сон будет длиться вечно.

Он пошёл пешком, сам не зная куда — мимо закрытых магазинов, спящих домов, редких прохожих, которые спешили по своим делам, не замечая человека, только что простившегося с женщиной, которую он любил больше жизни.

Ноги принесли его в парк — тот самый, маггловский, куда они ходили зимой девяносто седьмого, когда война ещё не кончилась, но они уже позволяли себе мечтать о мире, о будущем, о том, что однажды у них будет дом, дети и всё то, что обычно бывает у других людей. Тогда здесь было белым-бело от снега, и Грейс, рассмеявшись, взмахнула палочкой, и снежинки сложились в кораблик, в сердечко, в звезду — и он смотрел на неё и думал, что никакая магия в мире, даже самая сильная, не может сравниться с тем, как она улыбается, когда забывает бояться.

Сейчас снега не было. Была только мокрая трава, деревья и птицы, уже начавшиеся свои первые, робкие трели — они пели, потому что для них ничего не изменилось, потому что война, потеря, пять лет тоски и этот сегодняшний прощальный поцелуй не имели для них никакого значения, и в этом было что-то обидное и одновременно успокаивающее: мир вокруг продолжал существовать, даже когда ты чувствуешь, что у тебя он рухнул.

Джордж сел на лавку у пруда.

Вода была тёмной, неподвижной, в ней отражалось сереющее небо и редкие фонари. Он смотрел на эту воду и видел в ней не своё отражение, а всю свою жизнь — ту, что была до, и ту, что началась после.

Он вспомнил, как стоял здесь тогда, в девяносто седьмом, держа Грейс за руку, и верил, что у них всё будет хорошо. Как рисовал чертёж кроватки и выбирал имена. Как ждал августа, который так и не наступил. Как сидел на кухне в их маленькой квартире с бутылкой и смотрел в стену, пока она собирала чемодан в спальне, и как она стояла потом в дверях, ждала, надеялась, а он не мог выдавить из себя ни слова — не потому, что не хотел, а потому, что не знал, как слова могут что-то изменить, когда внутри у тебя ничего не осталось. Как женился на Анджелине, даже не спрашивая себя, хочет ли он этого на самом деле, пытаясь заткнуть дыру в груди чем угодно, лишь бы не чувствовать эту пустоту. Как год за годом превращался в собственную тень, пока однажды в Министерстве не встретил её снова.

Она вернула его к жизни — это правда, и он не будет этого отрицать, потому что это так же очевидно, как то, что небо над головой постепенно светлеет. Но сейчас, глядя на тёмную воду пруда, в которой медленно, неохотно начинало отражаться утро, Джордж вдруг понял то, что ускользало от него всё это время, пряталось за его попытками заслужить её прощение, измениться ради неё, стать тем, кем она хочет его видеть: она вернула его к жизни, но жить дальше он должен сам. Не потому, что она этого заслуживает, не потому, что он должен ей, а ради себя. Ради того парня, который когда-то стоял на этом же месте, сжимая в ладони её замёрзшие пальцы, и верил, что он может всё — смеяться, творить, любить, бороться, не сдаваться даже тогда, когда весь мир вокруг рушится, потому что именно в этом и был смысл — не в том, чтобы уцелеть, а в том, чтобы не перестать быть собой.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул холодный, влажный воздух, и этот вдох — такой простой, такой обыденный — вдруг показался ему первым настоящим вдохом за последние пять лет.

Впервые за эти годы он не чувствовал ни боли, ни отчаяния, которое было его постоянным спутником, ни пустоты, которая жила в груди. Вместо этого внутри, где-то глубоко, зарождалось что-то другое — надежда на то, что он сам сможет стать тем человеком, которому не стыдно смотреть в глаза своему отражению.

По крайней мере, он попробует впервые за долгое время жить по-настоящему.

Ему нужно было время, чтобы мысли улеглись, чтобы это желание перестало быть просто порывом, вспышкой озарения, которая гаснет так же быстро, как возникает, и стало чем-то прочным, тем, на что можно опереться в те дни, когда будет казаться, что ничего не изменилось. Он знал, что такие дни будут, — не мог не знать, потому что пять лет не проходят бесследно, и привычка к пустоте не исчезает по щелчку пальцев. Но сейчас, в это утро, после ночи, которая изменила всё, он чувствовал, что у него есть хотя бы есть желание меняться — и это уже значило очень многое.

Джордж встал с лавки и медленно пошёл обратно, к выходу из парка. Пруд, лавка, деревья — всё это оставалось там, в прошлом, вместе с этой ночью, когда он простился с Грейс. Впереди было утро — настоящее, серое, лондонское, с низкими тучами и запахом мокрого асфальта, но это было его утро.

И он был готов встретить его.

* * *

Билл открыл дверь спустя минуту после того, как Джордж постучал, — взъерошенный, в старой домашней мантии, с выражением лица человека, которого разбудили ни свет, ни заря, но который слишком хорошо воспитан, чтобы показывать недовольство. Он всего несколько дней назад вернулся из Египта, проведя в командировке почти полгода, и никак не ожидал сейчас увидеть брата, несмотря на то, что за последние годы они стали очень близки, — наверное, потому что Джордж никогда не приходил просто так, и значит, что случилось что-то, с чем он не мог справиться в одиночку.

— Джордж? — Билл моргнул, прогоняя остатки сна, и отступил в сторону, впуская его в прихожую. — Ты чего так рано? Что-то случилось?

— Можно у тебя пожить несколько дней? — спросил Джордж без предисловий, и Билл увидел в его руке небольшую сумку, в которой брат обычно хранил свои вещи в магазине. — Если неудобно, я пойму, но...

— Заходи, — перебил Билл, закрывая дверь, и этот его жест сказал Джорджу больше, чем любые слова. — Флёр с детьми во Франции, места полно. Проходи в гостиную, я пока оденусь...

Через десять минут они сидели в гостиной у камина — Билл, уже в нормальной одежде и с чашкой чая в руках, и Джордж, отказавшийся от чая и просто смотревший на огонь. Где-то вдалеке слышался шум волн — этот звук, казалось, проникал сквозь стены и заполнял собой всё пространство, убаюкивая, усыпляя, обещая, что здесь, в этом доме, можно будет хотя бы на время перестать бороться.

— Рассказывай, — сказал Билл, откидываясь в кресле. — Я так понимаю, это не просто визит вежливости.

Джордж помолчал, собираясь с мыслями, и в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров, он вдруг почувствовал, что, наконец, готов поделиться всем, что держал в себе последние недели. Он начал говорить — сначала осторожно, подбирая слова, боясь, что если скажет что-то не так, то не сможет продолжить, а потом всё быстрее, всё откровеннее, сбиваясь, повторяясь, но не в силах остановиться. О Грейс, о том, как она вернулась, как они работали вместе, о датчиках, о той вылазке на склад, о разговоре под дождём, о вчерашней ночи, о поцелуе, о кольце, о том, как она стояла в дверях и смотрела на него, и он знал, что она уедет сегодня утром. О том, что он решил развестись с Анджелиной — окончательно, бесповоротно, несмотря на мамины слёзы, несмотря на угрозы, несмотря на то, что весь магический мир, наверное, будет считать его дураком. О том, что он хочет начать жить заново — не ради Грейс, не ради того, чтобы она вернулась, а ради себя, потому что он устал быть тенью, устал просыпаться по утрам и не понимать, зачем он проснулся...

Билл слушал молча, не перебивая, только иногда кивал и подливал себе чай, и Джордж не видел в его лице ни капли осуждения, которого так боялся. Билл словно говорил ему: «Я здесь, я слушаю, ты не один», и это придавало ему сил — а когда Джордж замолчал, то почувствовал, что ему стало немного легче.

— А я ведь помню, — вдруг сказал Билл, глядя на огонь и снова отпивая чай, — как ты пришёл ко мне тогда, пять лет назад.

Джордж замер.

Он тоже помнил...

---

Июль 2000 года

Дверь открылась, и Билл увидел на пороге брата, которого даже не сразу узнал, — Джордж стоял, шатаясь, в мятой, мокрой от дождя мантии, с пустой бутылкой в руке и глазами, в которых было не просто горе, а самое сумасшедшее, беспросветное отчаяние.

— Джордж? — Билл шагнул к нему, подхватывая под руку, потому что тот едва держался на ногах, и почувствовал запах перегара. — Что случилось? Ты пьян? Где Грейс?

— Ушла, — выдохнул Джордж хрипло, и это слово вместило в себя всё: и боль, и вину, и то бессилие, которое не покидало его с момента гибели Фреда. — Она ушла. Собрала вещи и ушла, а я даже не остановил её. Я просто сидел и смотрел, как она уходит...

Джордж замолчал, не в силах продолжать, а Билл втащил его в дом, усадил на диван, забрал бутылку, которая выскользнула из ослабевших пальцев. Из спальни донёсся тихий плач Виктуар, и Флёр, появившаяся в дверях в халате, вопросительно посмотрела на мужа. Билл кивнул, показывая, что справится сам, и Флёр скрылась в детской, оставив братьев наедине.

— Рассказывай, — сказал Билл, садясь рядом, и Джордж начал говорить — медленно, заплетающимся языком, сбиваясь — обо всём, что происходило в последние месяцы: о ребёнке, которого они потеряли в мае, о том, как он пил и не мог вылезти из ямы, о том, как она уходила сегодня, а он сидел на кухне и молчал, потому что у него не было сил даже на то, чтобы попросить её остаться, потому что он был уверен — если она останется, он утянет её за собой.

— Ты должен вернуть её, — сказал Билл, когда брат замолчал. Джордж посмотрел на него с отчаянием, но Билл продолжил: — Если любишь — найди её, поговори, не дай ей уйти.

— Не могу, — прошептал Джордж, и по его лицу потекли слёзы — горькие, пьяные, беспомощные, которые он не мог остановить, даже если бы очень захотел. — Я не могу. Я даже себе помочь не могу, как я ей помогу? Я её утоплю, Билл. Если она останется, я её утоплю.

Билл смотрел на него — на этого разбитого, потерянного человека, который был его братом, — и понимал, что он прав. Что сейчас, в этом состоянии, Джордж не был способен ни на что, кроме как тянуть на дно всех, кто окажется рядом, и что Грейс, сильная, умная, любящая, заслуживает того, чтобы не быть спасательным кругом для него. Он не знал, что сказать, поэтому просто сидел рядом, слушал, как брат бормочет что-то несвязное, и ждал, когда слёзы кончатся, а потом очень тихо, очень спокойно сказал:

— Ты справишься. Может, не сразу — но справишься. А она... Если суждено, она вернётся. Или ты её вернёшь, когда снова станешь собой.

Джордж ничего не ответил — просто сидел, уронив голову на руки, и беззвучно плакал, надеясь на то, что весь тот кошмар, в который превратилась его жизнь, когда-нибудь закончится, и на то, что Билл прав, и он сможет снова вернуть Грейс, и у них всё будет хорошо, будут дети, будет всё, что они заслуживают...

---

— Я тоже помню, — тихо сказал Джордж, возвращаясь из этого воспоминания, которое оставило такой глубокий след, что даже сейчас, пять лет спустя, он чувствовал, как что-то сжимается у него в груди, когда он думает о той ночи. — Я тогда был... Я даже человеком не был. Так, пустая оболочка. Фред умер, Грейс ушла, и я просто... Перестал существовать. Не умер, нет — хуже. Я был жив, но внутри не осталось ничего, что можно было бы назвать жизнью.

— А сейчас? — спросил Билл осторожно, как будто он боялся спугнуть то, что только начинало прорастать в брате. Джордж повернулся к нему, и Билл увидел его глаза — живые, тёплые, без той глухой пустоты, которая, казалось, поселилась в них навечно.

— Сейчас я хотя бы знаю, чего хочу, — медленно ответил Джордж. — Не её. Не Грейс. Себя. Я хочу снова стать собой — тем, кем я был до войны, до Фреда, до всего этого дерьма. И если после этого у нас с Грейс появится шанс — я буду счастлив. Но даже если нет... Я хотя бы не буду тем, кем был. Я не буду тем человеком, который ненавидит себя и не хочет жить.

Билл долго смотрел на него — изучающе, внимательно, как смотрят на человека, которого давно не видели и пытаются понять, что в нём изменилось, — а потом улыбнулся, и в этой улыбке была столько тёплой, почти отеческой гордости, что у Джорджа перехватило дыхание.

— Я рад, что ты наконец решился, — сказал Билл. — Не на развод, не на Грейс. На себя. Ты столько лет откладывал это...

Джордж кивнул, закрывая глаза и вытягиваясь в кресле — теперь, после того, как он рассказал Биллу всё, он почувствовал невероятную, сводящую с ума лёгкость, и хотел сохранить её так надолго, насколько сможет.

— Мама будет в бешенстве, — помолчав, сказал он с усмешкой. — Ты же знаешь, как она относится к Анджелине. Для неё она — как дочь, и она мне не простит развода...

— Знаю, — спокойно ответил Билл. — Но это не её жизнь. И ты не обязан жить так, как она хочет. Помнишь, как она не принимала Флёр? Сколько лет прошло, прежде чем она смирилась? Но я всё равно женился — и не жалею. Потому что это была моя жизнь и мой выбор.

Джордж приоткрыл глаза и посмотрел на брата — на его спокойное, умиротворённое лицо, на то, как уверенно он сидит и смотрит на него, и понял, что именно так выглядит человек, выбравший жить так, как он хочет.

— Ты счастлив, — сказал Джордж восхищённо, и это был не вопрос — констатация факта.

— Да, — ответил Билл просто, без пафоса, без длинных объяснений. — И ты будешь. Может, не сразу — но будешь. И я буду на твоей стороне, что бы ни случилось. Даже если мама будет в бешенстве. Я тебя не брошу.

Они замолчали, глядя на огонь, и в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров и далёким шумом волн, было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что даже после самой долгой ночи наступает рассвет. За окном уже совсем рассвело, и первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, ложась на пол золотыми полосами.

— Оставайся столько, сколько нужно, — сказал Билл, поднимаясь. — Комната наверху свободна. И если захочешь поговорить — я здесь.

Джордж кивнул и поднялся вслед за ним. Он вышел из гостиной и медленно пошёл наверх, в комнату для гостей, которая пахла чистым бельём и почему-то лавандой — этот запах вдруг напомнил ему о чём-то, что жило в нём глубоко-глубоко, где-то под слоями боли и усталости. Он постоял минуту, оглядываясь и глубоко дыша, а потом лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза.

Спокойствие, которое он чувствовал здесь, у Билла, было настоящим, и, засыпая, Джордж понимал, что впереди у него, конечно, будет трудный разговор с Анджелиной, что мать, скорее всего, не захочет его видеть, что месяцы, а может, и годы восстановления будут такими же тяжёлыми, как всё, что он уже прошёл. Но сейчас, в этой комнате, наполненной солнечным светом и запахом лаванды, он мог просто выдохнуть.

И он выдохнул.