Травинка (гет)

Шет видел, как дрожит гарпун в руке мальчишки. Дрожит мелко и противно, даже при своём величии серьёзного оружия. Плохо. Очень плохо. С таким настроем не работают — с таким настроем калечат собственные души.

— Астарион. Посмотри на меня, снова. — Вновь заговорил он.

Тар поднял глаза. В них стояла такая мука, что демон на мгновение увидел в них отражение самого себя. Себя много-много лет назад, когда его собственный наставник впервые вложил ему в руку такой же крюк.

— Ты сейчас думаешь, что если ударишь — станешь чудовищем, — произнёс Шет, делая шаг ближе. — А если не ударишь — предашь меня, отца, Ханема, опозоришься на весь ад. Так вот — это неправда. Ты станешь чудовищем только если начнёшь получать от этого удовольствие. А ты его не получишь. Я вижу.

Он подошёл вплотную и накрыл своей широкой, мозолистой ладонью руку Астариона, что сжимала гарпун, останавливая при этом дрожь, успокаивая парня контактом:

— Ты не обязан бить сильно. Ты не обязан бить насмерть. Но ты обязан сделать так, чтобы он понял: наказание — реально. Боль — реальна. Ад — реален. Это его плата, дружок... Не твоя жестокость. Ты — только проводник к истине. Понимаешь?

Новый работник молчал. Но взгляд его медленно менялся. Из затравленного он становился сосредоточенным, внимательным и... С каждой секундой взрослее.

— Позволь мне...Самому... Я, вроде, собрался с мыслями...Я готов... — Прошептал он наконец.

Шет убрал руку, вновь отойдя в сторону.

Астарион повернулся к Орону. Грешник смотрел на него — всё так же устало, но без страха. Он словно понимал, что сейчас произойдёт, полностью это принимая.

— Прости меня, Орен...Я должен...

— Я знаю, мальчиш, — прозвучал спокойный ответ, и в его голосе не было ни упрёка, ни мольбы. — Делай, что должно. Я не в обиде.

Гарпун поднялся в руках с глухим, неловким замахом. Не сильно, не наотмашь. Крюк медленно впился в бок, от чего было больнее, чем если бы ударили с размаху. Орен дёрнулся и сжал зубы, издав сдавленный стон. Из раны лениво потекла кровь — густая, почти чёрная.

Астарион замер. Его лицо побледнело. Это сделал ОН. Он, который перживает от случайного наступания на соседский хвост. Что уж говорить о кровопускании, и без того измученной душе?

Руку, державшую гарпун, свело судорогой. Он смотрел на а то, как густая и тягучая, словно сироп, тёплая жидкость стекает по истощённому, болезненно-серого цвета телу, и по грязному, окровавленному уже на протяжении сотен лет, чугуну. Грудь Орена прерывисто трепыхалась от сбившегося дыхания, от чего смола ходила волнами, жадно, словно живой организм, сжирая свежую жидкость.

Внутри что-то надломилось.Что-то детское. Что-то, что ещё вчера верило: он сможет обойтись без этого. Без крови и криков. Без этой липкой, тошнотворной правды, которую вдалбливал ему отец. Но в то же время... Внутри что-то встало на место. Словно шестерёнка, давно болтавшаяся вхолостую, наконец вошла в паз со звонким щелчком.

— Вот так, — глухо произнёс Шет за спиной. — Теперь ты знаешь. Это не становится легче. Но становится... Правильно. Ты делаешь то, для чего рождён. Не больше и не меньше.

Астарион выдохнул. Он вытер остриё о край котла — медленно, тщательно, как это делают все в этом месте. Затем снова поднял глаза на Орена. Тот уже приходил в себя после боли, смотря мутным взглядом на своего мучителя, что годился ему в младшие сыновья.

Молодой демон ощутил тёплоту на своей руке — кровь не засохла, медленно сползаля вниз по металлу — к его пальцам и тылу ладони, аккуратно огибая костяшки пальцев и сухожилия. Он не мог заставить себя ни вытереть ее, ни замахнуться снова. Глаза уже видели её раньше : и на грешниках, и в принесённой отцом еде. Однако сейчас, от увиденного, к его телу подступило чувство тошноты.

Так вот какой ценой достаётся еда. Достаётся право жить.

— Ну же, — прохрипел Орен. — Давай. Я выдержу.

Астарион вздрогнул и поднял глаза. Грешник смотрел на него. Спокойно, почти ласково. В его взгляде не было ни ужаса, ни осуждения — только усталое, какое-то отеческое терпение. Словно ему было жаль не себя, а молодого чертенка с крюком в дрожащих пальцах, что стоял напротив. Его жизнь закончится здесь, а этому ребёнку придётся держать этот металл ещё очень долгое время, каждый день смотря на подобных Орену. И хороших. И плохих.

И от этой доброты... Астариону становилось только хуже.

— Ты чего замер, мальчиш? — Орен попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, перекошенной болью. — Работай. Я готов. Я... Я заслужил. Ты же знаешь.

— Ты не заслужил.— Выдохнул Астарион, удерживая тон более-менее нейтральным.

— Господу лучше знать... Где в его испытаниях я пошёл неправильной дорогой...

Астарион зажмурился, пытаясь развернуть свои мысли, заглушить боль и жалость. Перед глазами встали ложе, каменный уступ, и Ала. Ее глаза — зеленые, как малахит. Ее очаровательные, чуткие уши, что были всегда чуть развернутые в его сторону.

И... Ее голос: «Я давно не ела». Он вспомнил, как она приняла от него те жалкие кости — и как он был счастлив в тот момент. Счастлив, потому что мог дать ей хоть что-то, а не потому что она обратила своё внимание на него, приняв пищу.

А что он может дать ей сейчас? Пустые руки? Позор папенькиного-сынка в свои-то годы? Он побещал не только ей, но и себе — рвать зубами.

Отец был прав. Ханем был прав. Шет был прав. Все они, каждый по-своему, твердили одно и то же: этот мир не прощает слабости. Этот мир требует работы. Грязной, кровавой, выворачивающей душу наизнанку. Но — работы. Потому что если ты не работаешь — ты не ешь. И те, кого ты любишь, не едят тоже.

Хотябы ради них — он должен.

Должен.

Астарион открыл глаза. Сейчас, уже смешная вера в лёгкость первого рабочего дня, медленно, почти беззвучно, умирала. Он чувствовал, как она уходит, словно тёплая вода скозь пальцы. Если бы на данный момент, это, к сожалению, не была кровь. Но на ее месте вырастало что-то другое. Холодное, твердое, безжалостное. Так ужасно по сути, но так хорошо для жизни в этом мире.

"Прости." — Прошептал он. И размахнулся вновь.

На этот раз удар вышел сильнее. Крюк вошел глубоко — под ребра, туда, где у человека печень. Орен дёрнулся, захрипел. Из его горла вырвался сдавленный, булькающий стон. Кровь хлынула гуще — уже не тёмной ленивой дорожкой, а струйкой алого цвета, внутри которой виднелись коричневато-оранжевые разводы — желчь.

Астарион смотрел, не отворачиваясь. Он заставлял себя смотреть. На то, как дергаются мышцы под рассеченной кожей. На то, как у мученника дрожит нижняя челюсть от боли, пытаясь сдержать крик. На то, как ещё сильнее белеют костяшки и кончики его пальцев, которые безнадёжно сжимали край котла.

— Хорошо... — выдохнул Орен сквозь стиснутые зубы. — Хорошо, мальчиш... Не останавливайся... Я знаю, что ты можешь...

— Замолчи.— В полный голос попросил Астарион, и голос его дрогнул от этого. — Пожалуйста... Не говори со мной так.

— А как мне... С тобой говорить? — Орен поднял голову. Ты же... Ты же не злой, мальчиш. Ты просто... делаешь свою работу. Я понимаю. Я правда понимаю...

Это был зацикленный на одной мысли бред, кроме которго мужчина уже ничего не мог произнести. Каждое его слово било больнее, чем что-либо. Потому что Астарион ждал ненависти, проклятий, воплей, угроз. Он был готов к тому, что его будут называть чудовищем — и, возможно, тогда стало бы легче. Тогда он мог бы разозлиться в ответ. Мог бы ударить по-настоящему.

"Она быстро и молча умерла." — Слова отца, которые почему-то всплыли в молодой голове.

Смирение. Вот что Тар видел перед собой, и чувствовал сам. То самое, страшное, невозможное смирение перед тем, что нельзя изменить.

Астарион снова замахнулся. На этот раз он не думал. Он просто позволил телу двигаться. Замах — короткий, хлесткий, без лишней амплитуды. Удар — точный, под углом, чтобы крюк не застрял в кости. Небольшой проворот, и рывок назад, чтобы вырвать кусок плоти.

И вот тут-то...Орен закричал.

Это был страшный звук: сдавленный, хриплый, словно из него вырывали жизнь по кускам. Кровь брызнула Астариону на руки, но уже выше. Настолько, что медленно потекла застывающими каплями по груди, осела но подбородке. Горячая. Густая. Пахнущая железом и солью, со знакомым с детства металлически-сладковатым привкусом.

Именно сейчас он понимал каждого демона, не говоря уже о своём отце. Не умом, а телом. Не мыслью, а инстинктом. Это было не удовольствие. Не наслаждение. Это была работа: тяжелая, грязная, необходимая. Работа, которую кто-то должен выполнять.

И если не он — то кто?

Шет стоял поодаль, скрестив руки за спиной. Лишь стоящим сзади, было видно как он переминает свои ладони и нерно покачивает кисточкой хвоста. Он просто смотрел — с той особой, горькой нежностью и переживанием, с какой мастер смотрит на ученика, впервые берущего в руки инструмент. Он видел, как дрожали плечи Астариона. Видел, как он боролся с собой перед каждым замахом. Видел, как после каждого удара в его глазах что-то умирало — и что-то рождалось заново.

"Бедный мальчишка..." — Думал Шет. — "Ты не заслужил этого. Никто из нас не заслужил."

Но вслух он не сказал ничего. Потому что знал: слова сейчас не помогут. Они сделают лишь хуже, вскрыв то, что только-только начало рубцеваться.

Он помнил свой первый раз. Свой первый удар. Свой первый крик, сорвавшийся с чужих губ. Он помнил, как долго его тошнило потом от еды. Но он пережил. И его ученик переживет, ведь иначе — нельзя.

— Ты... — Орен закашлялся, выплевывая кровь, — Ты не думай... Что я держу на тебя зло... Ты ведь... ты ведь просто...

— Просто что? — Он остановился, тяжело дыша. Руки его уже перестали так явно дрожать в покое, лишь переодически входя в тремор от сжимания оружия или при замахивании.— Я просто что, Орен? Скажи мне. Что я?

— Ты просто... — Губы грешника дрогнули в слабой, едва заметной улыбке, — У тебя глаза... Как у моей Стеши... Когда она хотела сделать для нас что-то хорошее, но не знала как... Ты делаешь это не только из-за того, что так нужно... Ты заставляешь себя, думая о ком-то... — Говорил он свистящим от хрипа голосом.

Астарион замер. Сердце — то, чего у демонов нет, сейчас разрывалось в груди. Стиснув зубы, и тряхнув рогатой головой, он ударил снова, издав сдавленный звук ломающего отчаяния от отсутствия выбора.

Он бил уже не думая, не считая, не чувствуя. Просто делал то, что должен. То, что было его работой. Плоть рвалась под крюком, открывая белые ребра и темные, пульсирующие внутренности, в которых можно было различить травмированнын лёгкие, что вспенивали кровь со звуком, чем-то похожим на хрустящий снег. Смола шипела и плевалась горячими каплями, принимая в себя то, что еще недавно было частью живого человека.

Орен уже не кричал. Только тихо, едва слышно стонал — на хрипящем выдохе, на присвистывающем вдохе. Его глаза остекленели, но он все еще был в сознании.

— Малой, хватит. На сегодня хватит... — Сказал Шет, делая шаги к нему. Он не говорил, что Астарион бьёт неопытно: по слишком важным местам, что сделает пребывание грешника в аду короче. А это не хорошо для работника. Но, демон, конечно же, не хотел расстраивать Тара: молодая, и без того неустойчивая психикой голова, много бы накрутила себе от этих слов.

Астарион стоял над котлом, тяжело дыша. Руки дрожали, почувствовав окончание этого кошмара. Гарпун выпал из ослабевших пальцев и со звенящим звуком ударился о каменный пол.

— Ты справился, — произнес он, уже привычно, и так по-тёплому, кладя руку на плечо. — Ты справился, Астарион. Теперь ты — настоящий работник. Молодец...

Парень молча вытер лицо тыльной стороной ладони, размазав уже подсвернувшуюся, и от этого липковатую, кровь. Поморщившись от этого и скривив рот в полуотвращении, он поднял гарпун с пола, и вставил его на своё место — в ручку котла. Сейчас он не понимал, было ли это остриё его помощником... Или оно было врагом.

— Я закончил. Когда следующая смена?

— Завтра, — ответил он. — А пока... Иди. Тебе нужно отдохнуть.

Демон кивнул и наклонился к котлу, посмотрев Орену прямо в глаза. Неожиданно, он приложил руку на плечо мужчины. Молчаливо, однако, для того чтобы описать чувства парня слова были не нужны. Да и... Что сказать?

Орен поднял взгляд. Не в силах приложить свою ладонь на руку Тара, он лишь слабо кивнул. Когда мученник начал пытаться произнести звук, Астарион отстранился, и так же молча развернулся, скрываясь из виду обоих.

Он шел через толпу быстрой, но покачивающейся походкой — и демоны расступались перед ним. Они видели: этот мальчишка только что стал кем-то другим. Кем-то, кто имеет право идти с высоко поднятой головой. Кем-то, кто заработал это право кровью — своей и чужой.

Выбора не было.

Выбора не было никогда.