Перед Маской / Before the Mask (джен)

В безопасности, в саду, укрывшись среди вечнозелёных растений и голых фруктовых деревьев, Аглака преклонил колени и начал Семь Молитв Совести, призывая богов помочь ему в грядущих трудных решениях. Молитвы были долгими, и юноша с трудом вспоминал их, ибо был потрясён вестью Верминаарда и выбором, в котором оба пути были невозможны.

Ему давно уже говорили, что Молитвы Совести всегда бывают услышаны, что если он обратит вопрос к Паладайну и его светлому семейству, ответ поднимется в самих словах молитвы, или в завывании ветра, или в созвучиях птичьего пения. А может быть, он придёт тихим, негромким голосом из глубины его сердца, когда слова, и ветер, и музыка умолкнут.

И вот он с верой начал молитвы, прося у Кири-Джолита мужества, у Мишакаль — сострадания, у Хаббакука — справедливости, у Маджере — проницательности, у Бранчалы — веры, у Солинари — милости, а у Паладайна — мудрости. Слова легко слетали с его губ, словно были посеяны много лет назад и ждали случая расцвести.

Он пропел гимн, завершавший обряд, — старую соламнийскую песнь благословения. Когда гимн отзвучал, в саду сделалось тихо. Осенние птицы — сойки и запоздалая горлица — примолкли, точно испугавшись песни. Аглака глубоко вздохнул и начал подниматься с колен.

Серые ветви молодого валлина, едва ли в десяти футах от него, засветились странным серебряным светом, который переходил с ветви на ветвь, точно белое пламя.

Внезапно свет раздробился на миллион отражающих осколков, усыпав деревья на краю рощи, так что все они — тис, и можжевельник, и голубая этерна, голый дуб и валлин — замерцали, точно лес после ледяной бури, и музыка поднялась из ветра в ветвях.

Аглака благоговейно склонил голову. Он закрыл глаза и ждал, пока голос — высокий, тонкий и непомерно древний — не прервал тишину.

— Ну, не сиди же просто так. Ты прочёл Семь Молитв и пропел гимн. Полагаю, тут есть и вопрос.

Старик выбрался из ветвей валлина, стряхивая свет с плеч, точно пыль. С хрустом и скрипом одряхлевших костей и сухожилий он засеменил от ствола дерева к Аглаке, точно какая-то развалившаяся беловолосая паучиха; тонкие длинные одежды его были подоткнуты и завязаны узлом выше колен.

Старик смахнул кору и мох с потёртых одежд, без церемоний уселся на землю перед Аглакой и, сняв шляпу, принялся хлопать ею по колену, словно слуга, выбивающий ковёр. Сад наполнился взметнувшейся пылью, пока эти двое — юный соламниец и его удивительный гость — разглядывали друг друга между приступами чихания.

— Кто ты? — спросил Аглака.

Старик помахал длинными костлявыми пальцами.

— Всего лишь садовник. Ты ведь о чём-то молился?

Аглака вспомнил, что настоящий садовник, искусный и честный человек по имени Морт, давно покинул Нидус, выведенный из терпения постоянными интригами замка после смерти жены Даэгрефна. Внезапно взгляд Аглаки заметил серебряный треугольник, приколотый к шляпе старика.

— Мудрости, — пробормотал он благоговейно. — Верного решения. Тот свет, когда ты был в дереве…

— Просто немного театральности для появления, — гордо объявил старичок. — Магия флоры. Одна вспышка — и они расцветают в пасмурные дни. И ночью, кстати, тоже. — Он кашлянул. — Похоже, пыль наконец-то рассеивается.

Аглака посмотрел на незваного гостя. Седобородый, долговязый и худой, сутулый в плечах, точно добродушный богомол.

— Ты не садовник, — сказал он, и на губах его мелькнула полуулыбка.

— Но я садовник, — вдруг сказал старик. — Приставлен ухаживать за этим местом с тех пор, как ты ещё не родился. Ты ведь не думал, что тис сам себя подстригает, а?

Аглака вздрогнул. Старик умел читать его мысли. Вопреки себе, юноша проникся теплом к бородатому сутулому чудаку, сидевшему перед ним. Он протянул руку и помог древнему гостю подняться на ноги.

— Мне предстоит трудное решение, господин, — начал Аглака, сам изумляясь своей дерзости. — Владыка этого замка — не старый владыка, заметь, а молодой человек, который правит всем, кроме имени, — хочет, чтобы я стал его капитаном. Было время, когда я сделал бы это с радостью, но Верминаард изменился. Он прошёл через сделку с тьмой в пещерах к югу от этого замка, и что с ним стало… я не уверен. Подозреваю худшее.

Старичок смотрел на него серьёзно, слушая и кивая.

— Не такое уж трудное решение. Похоже, ты тогда откажешься от такого предложения.

Аглака откашлялся.

— Если бы этим всё исчерпывалось, решить вопрос было бы достаточно просто. Но Верминаард был моим товарищем много лет в Нидусе, настолько близким другом, насколько вообще бывают близкими друзья. Здесь было одиноко, господин, когда все твои дарования — каждый интерес, и радость, и дар, которые ты принёс бы дому, или семье, или дружбе, — оказывались тем, о чём здесь никогда не заботились. Не то чтобы Верминаард был намного лучше. Но он к тому же мой единокровный брат.

— Верминаард — твой брат. — Старик кивнул. — И то, что он просит у тебя, — предательство, и это против обычаев твоей страны, и против твоего духа. Значит, любой из выборов…

— И это еще не всё, господин, — перебил Аглака, и вежливость его уступила место тревожной горячности. — Верминаард мне угрожает. Если я откажусь от его предложения, он заберёт мою подругу Джудит.

Старик прислонился к серому стволу валлина. Странное серебряное сияние плясало над его косматой шевелюрой, а треугольник на тулье шляпы ловил свет и поблёскивал.

— Джудит, — повторил он. — Понимаю. Я почти забыл, что когда молодые люди угрожают и спорят, обычно находится молодая женщина, из-за которой они угрожают и спорят.

Аглака пожал плечами.

— Вот в этом, господин, вся суть. Выбрать сторону Верминаарда — неправильно, а встать против него — случится беда. Подозреваю, что это своего рода испытание, ниспосланное, чтобы проверить мой дух и мою мудрость.

Он пристально посмотрел на старика.

— Понимаю. — Старый господин улыбнулся. — А я, с другой стороны, подозреваю, что именно ты превращаешь это в испытание. Ты просто ещё не нашёл другого выбора.

— Другой выбор? Я не понимаю, Старче.

Седой старик покачал головой.

— Он должен быть где-то. Через горы никогда не бывает только одного прохода. С каждым противостоянием является и путь к спасению, чтобы ты мог вынести все искушения.

— Где же мой другой выбор, господин?

— Где-то… между вами двумя, — загадочно ответил старик.

— Между?

— Века назад сила, стоящая за булавой, за Голосом, ходила по лику земли.

— При чём тут… — начал Аглака, но седой старик махнул рукой, призывая к молчанию.

— Я слушал тебя некоторое время, Аглака Драконоборец. Теперь твоя очередь.

Пристыженный, юноша вежливо кивнул, и старый волшебник продолжил.

— В Эпоху Света тёмные драконы правили небом, и их королева — имени которой я не назову, хотя и защищён от её силы, — объявила весь Ансалон своим.

— Хума Драконоборец победил её, — сказал Аглака. — Изгнал её прочь.

Старик посмотрел на него с тонкой улыбкой.

— Он был моим предком, — пробормотал Аглака и погрузился в смущённое молчание.

— Я это хорошо знаю, — ответил иллюзионист, — потому-то ты и впутан в эту замысловатую неразбериху. В то время, когда Хума изгнал Королеву Драконов, была изгнана и тайна рун Амарах.

Аглака хотел заговорить, но старик взглядом заставил его умолкнуть.

— Да, Аглака. Те самые руны, которые твой брат Верминаард использует в глупой игре в предсказания. Амарах, однако, не глупость, просто набор не полон. Ему не хватает одного камня до неизмеримой силы.

Волшебник встал и зашагал по поляне, и ветви под его стопой сверкали странным серебряным светом.

— И Королева Драконов жаждет теперь узнать тайну этого камня. Чтобы озвучить остальные руны. Чтобы найти ключ, чтобы войти в мир, чтобы захватить власть прежде, чем силы, выставленные против неё, станут достаточно сильны, чтобы остановить её.

Он помолчал. Поляна была совершенно тиха.

— Но снова, — продолжал маг, — кровь Хумы встаёт против неё. Вы двое нужны — Верминаард и Аглака, — тёмная сила и светлая мудрость. Твоё сострадание уравновешивает его ярость, его суд — твою милость.

— Вы двое — противоположные стороны руны, Аглака. Когда символ камня откроется тебе, а это время придёт скоро, тогда вы двое сможете использовать силу руны…

— Чтобы остановить её прежде, чем она войдёт в мир! — воскликнул Аглака.

Жаворонок затрепетал в ветвях светящегося валлина. Сад снова погрузился в тишину, пока юноша осознавал всю тяжесть того, что было ему вверено.

— Как… как нам использовать её? — робко спросил он. — Как нам использовать руну?

— Ты узнаешь, когда символ откроется, — сказал старый господин. — Каждый из вас несёт половину истории в своём сердце.

— Сердце Верминаарда изменилось, — возразил Аглака. — Но я останусь с ним. Я постараюсь помочь ему измениться обратно. Но я не могу сделать это один.

Волшебник кивнул.

— Знаю. У меня есть кое-что, что будет весьма полезно. Это опасно, а для тебя — ещё опаснее после того, как ты это используешь. Ибо тогда ты должен будешь довериться решению Верминаарда, и выбор будет окончательно его. Твой выбор — сейчас, Аглака. Ты можешь рискнуть своей жизнью или жизнью мира.

Аглака глубоко вздохнул.

— Тогда выбор прост. Ради всего, что мне дорого, — ради мира, — я останусь в Нидусе. Я использую всё, что ты захочешь, чтобы я использовал. Верминаард изменится. Я знаю, что изменится.

С доброй улыбкой старик поманил Аглаку ближе.

— Тогда вот что может тебе помочь. Я расскажу тебе о Церестесе и о связывании, и об освобождении. Это летучие слова, — предупредил он, — и ты можешь использовать их лишь однажды. Потом ты забудешь их — забудешь навсегда — и твой шанс помочь Верминаарду будет утрачен.

Аглака глубоко вздохнул.

— Я готов слушать.

И там, в саду, старик прошептал их в ожидающее ухо юноши.

Аглака не понял, когда садовник ушёл. Он смотрел в добрые глаза старика, ум его был полон стихов двух могущественных песен, которые он только что выучил, — и вдруг древний маг исчез. В его следе блеснул последний отблеск света, скрывшийся в нижней ветви валлина.

— Спасибо, — выдохнул Аглака. — Благодарю за слова, и ветер, и птичье пение. И за то, что открыл потаённый проход в горах, сколь бы опасным он ни был.

* * *

Роберт стоял на краю сада, глядя, как юноша бормочет и жестикулирует.

Удивительнейшее дело: молодой Аглака стоит среди вечнозелёных растений и разглагольствует о чём-то с пустым воздухом сада. Роберт всегда считал, что когда человек разговаривает сам с собой, пора звать лекарей.

И всё же этот самый человек спас ему жизнь два года назад. Аглака был рассудительным и ровным юношей, не склонным к фантазиям или безумию.

Быть может, безумцем был он сам, вернувшись в замок предателя лишь потому, что друидка попросила его помочь найти девушку. Он был жертвой карих глаз и рыжевато-каштановых волос, — солдатская решимость его таяла перед желаниями Л’Индаши Иман.

Он легко прошёл через южные ворота, где часовые, двое парней, которых он сам обучал, подозрительно прищурились, глядя, как кружащиеся листья неслись под арку и в замок, поднятые резким ветром. На миг лиственный вихрь, казалось, принял облик человека, но когда часовые моргнули, образ исчез, как и говорила ему Л’Индаша. Достигнув сада, он снова принял свой облик и, укрывшись за живыми листьями совсем немагическим образом, устроил наблюдение за Замком Нидус.

Даэгрефн придёт в ярость, обнаружив его здесь, с удовольствием подумал Роберт. Но он был здесь не ради мести. Он был здесь, чтобы найти помощницу друидки и отвести её обратно в горы.

Теперь, по крайней мере, он нашёл Аглаку. Он полагал, что девушка была где-то поблизости. В конце концов, Л’Индаша видела её с этим тощим соламнийским юношей.

И всё же, стоя в саду и разговаривая с тисом, Аглака, казалось, утратил за последний месяц или около того часть своей изящной уравновешенности.

Роберт потёр глаза и выглянул сквозь кусты. Быть может, и к лучшему, что Л’Индаша хочет, чтобы он привёл девушку. Быть может, это своего рода спасение.

Хруст сухой ветки заставил его зарыться глубже в этерну. Осторожно, словно разведчик во вражеском лагере, он снова раздвинул голубые ветви.

Девушка. Ждать её долго не пришлось.

* * *

— Мы не можем уйти, — настаивал Аглака. — Даже если бы мы могли обмануть стражу, я не уйду.

Джудит смотрела на него скептически.

— Странно пытаться сохранить честь рядом с Даэгрефном и Верминаардом, раз ни один из них не знает этого слова, — яростно заявила она, и Аглака вздрогнул от жара её ответа.

Они тихо сидели в саду, пока в осеннем небе зажигались вечерние звёзды. Положив голову на колени Джудит, Аглака смотрел вверх, на вращающиеся созвездия, и наблюдал, как Солинари поднимается в восточном небе.

Серебряная луна была в Высоком Освящении, в фазе полноты и силы. Всякое волшебство, сотворенное в эту ночь, было бы благим, было благоприятным.

— Дело не в Даэгрефне или Верминаарде. Это… кое-что другое, — сказал Аглака. — Что-то, что я узнал сегодня днём.

Но он промолчал о том, что узнал.

— Понимаю, — сказала Джудит после долгого молчания, положив руку на плечо Аглаки. — Но брат или друг, или… кто бы он ни был, я думаю, было бы безрассудно верить, что Верминаард тебя защитит. Он собирается соединиться союзом с неракцами, Аглака. Думаешь, иные его договоры окажутся лучше? Когда союзы — только его, следовать им или нарушать?

— Да. Хм. Я не знаю.

Джудит откинулась к стене и закрыла глаза.

— Он пришёл, чтобы найти меня. Он пытается ухаживать за мной, Аглака.

— Ухаживать за тобой? — Аглака вскочил на ноги.

— Вот уже неделю, — объяснила Джудит. — Сперва это сбивало с толку. Он стоял в дверях твоих покоев и хвастался своими подвигами против огров, словно у меня не было ни глаз, ни разума, чтобы понять, что это ложь. Число убитых им чудовищ множилось с каждым рассказом, и каждый раз он ступал всё дальше в комнату.

— «Дальше в комнату»? Ты впустила его? — ледяным тоном спросил Аглака, вскакивая со скамьи.

— Не дальше, чем когда я велела ему остановиться, — поспешно ответила Джудит, отводя глаза. — А потом это были подарки. Всегда украшения: браслеты, кольцо, перегородчатая эмаль…

— Что такое перегородчатая эмаль?

Не обращая внимания на его вопрос, Джудит потянулась к чему-то на шее.

— А потом было это.

— Поднеси к свету, Джудит. Я не вижу.

Она шагнула из тени и, стоя в прохладном свете Солинари, показала украшение. Лунный свет сиял на единственном треугольном лавандово-голубом камне, закреплённом в сердцевине шести серебряных лепестков.

— Что это? — спросил Аглака. — И почему…

— Мне пришлось взять подвеску, — объяснила Джудит. — Она была не его, чтобы он мог её дарить.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — призналась она, пряча украшение. — По крайней мере, не уверена, откуда. Но в тот миг, когда я увидела её… что-то сказало мне, что я должна взять её, должна вернуть её законному владельцу.

— И теперь он думает, что ты приняла от него дары, — сказал Аглака. — И сочтёт это знаком… Вот почему он думает… — Он осёкся, отводя взгляд от Джудит.

— Ты примешь сторону брата? — огрызнулась девушка, и оба злились в тенях, пока сова пролетала над стенами с легчайшим шелестом крыльев.

Джудит почти рассказала тогда Аглаке — почти рассказала о приказах, которые два года назад побудили её покинуть безопасность родного дома, о повелении, которое вело её через равнины Соламнии на опасный Восток, через Трот и Восточные Дебри, пока она не достигла предгорий Халькистов, где верховодили разбойники…

Она потёрла ненавистную татуировку на ноге. Они не были нежны.

Она почти рассказала ему, но не была уверена, что он поймёт. Это звучало глупо, признавалась она: что его отец, её командир, послал одинокую девушку в путь через страну разбойников и гоблинов, вооружённую лишь кинжалом и ведомую…

Ведомую старой разведкой. Древними правилами соламнийского шпионажа. Но ведомую и бо́льшим, в том числе тем, на что Лака не рассчитывал. Инстинктом. Чутьём и сном.

Как ещё объяснить, что она согласилась на такое опасное и безрассудное предприятие — отправиться в путь с немногими путеводными знаками, кроме книжных познаний о горах и странного, тайного чувства, что то, за чем она гналась, всё ещё впереди неё или проходит где-то рядом, в полумраке таинственной ночи?

Это звучало слишком легкомысленно и глупо, чтобы произнести вслух. Но окольным путём она пришла в место, куда была послана, к обязанностям, которые были возложены на неё много лет назад отцом Аглаки.

Разведай обстановку в Нидусе, поручил ей Лака Драконоборец. И пришли мне весть о моём сыне. Но что-то послало её задолго до соламнийских приказов, и когда он приказывал, она почувствовала тогда же, что её путешествие на восток — начало того, для чего она была рождена.

Всё это звучало бы слишком туманно и таинственно. Она испытала неизмеримое облегчение, когда Аглака наконец заговорил.

— Джудит, нам не следует ссориться, — сказал он, мягко касаясь её плеча. — Нам не следует начинать ссориться, когда замок вокруг нас полон заговоров и интриг.

Обвив рукой его шею, девушка кивнула.

— У тебя есть твоя честь, полагаю. Какую бы тайну ты ни открыл. А я… что ж, я верю, что предназначена для чего-то важного, доброго и нужного. Это… это только Замок Нидус заставляет всё это казаться глупостью.

— Ты права, Джудит, — уступил Аглака. — Вот почему мне придётся найти способ освободить нас обоих из этой ловушки. Верминаард не владеет собой. Готов поставить жизнь на это. И совсем недавно я нашёл кое-что, что может помочь нам в этой ставке.

— Кое-что? — её лоб прижался к его шее сзади. Он чувствовал её кожу, прохладную и мягкую, на своей коже.

— Другой выбор, — тихо ответил он. — Другой проход через горы. Ибо вместо того, чтобы последовать одному из предложенных Верминаардом выборов и предать тебя, отца и даже его самого в процессе, я выберу третий путь.

— Третий путь?

— Я отвращу его от этого романа с Приносящей Ночь, от этого брака с тьмой. Но есть силы против меня — силы, действующие в этом замке, Джудит, которые стремятся связать его этим горьким пактом. Он взял наставления у худшего из учителей.

— У мага! — воскликнула Джудит. — Я всегда это знала! Есть в сути Церестеса что-то мрачное и бесчеловечное.

— И нечеловеческое тоже, — добавил Аглака. — Ибо человек — не его природная форма. Хотя в это может быть трудно поверить, маг Церестес…

— …это дракон! — прошипела Джудит, хватая Аглаку за руку… — О Аглака, в ночь пожара, когда те тёмные крылья пронеслись перед ликом луны, я поняла, что драконы вернулись, что легенды и слухи правдивы. Но какая у нас надежда против дракона?

Аглака улыбнулся.

— Через эти горы тоже есть проход. И мне дали пароль.

Придвинувшись к Джудит, он рассказал ей о старике в саду и о песнях, которым тот его научил, — магических песнях связывания и освобождения, сложенных много лет назад в Эпоху Света, чтобы распутывать плетения чар. Первая должна была связать Церестеса в человеческой форме, удержав его драконьи силы, а вторая — ослабить власть Приносящей Ночь над Верминаардом, если он пожелает её ослабить.

— Велика задача — это желание, — заметила Джудит, долго глядя в глаза Аглаке.

— А риск ещё больше, — ответил Аглака. — Я могу использовать песни лишь однажды. Дыхание Паладайна пройдёт через меня, и мои губы сложат слова. Я должен помнить их все, должен пропеть их в должном ритме и тоне, точно так, как старик пропел их мне. И этого всё равно недостаточно. После пения я должен верить, что нечто светлое и доброе осталось в Верминаарде, и что, освобождённый от силы мага и булавы, он отвернётся от тьмы.

Он улыбнулся Джудит, и тяжелое предчувствие поднялось в её сердце.

— Верминаард однажды сказал мне, что доверяет мне, — сказал Аглака, — и я должен показать ему свое доверие, чтобы он мог действовать по своему.

* * *

Роберт беззвучно присел среди вечнозелёных растений, когда молодые люди встали, тихо поцеловались и расстались. Потом он поднялся и вошёл в сердце сада, в концентрические круги тиса и этерны, в лабиринт кедра, можжевельника и спящих фруктовых деревьев. На мягкой земле шаги его были приглушены, и единственным посторонним звуком была высокая серебряная песнь одного не по сезону запоздавшего соловья.

Это всё меняло, думал Роберт, — эта встреча, этот роман. Он видел подвеску в руке девушки и знал, что это та самая, которую потеряла Л’Индаша, что она вернулась по воле случая и обстоятельств — быть может, даже по воле судьбы — к женщине, которая была послана помочь ей. На миг, когда свет Солинари блеснул на серебряном цветке подвески, он почти поднялся из своего укрытия, почти окликнул их обоих, объяснил свою миссию и забрал девушку тут же.

Она была бы в безопасности в горах, далеко от растлевающей руки Верминаарда.

И всё же он знал, что должна чувствовать эта Джудит, знал, что узы, связывающие её с соламнийским юношей, сильнее долга — сильнее, быть может, любой судьбы, какую могли бы отобразить оракул или пророчество. Он знал, каково это, знал и то, что чувствовал юноша, как его запутанный клубок из чести и долга показался бы невозможно тяжелым без Джудит рядом, чтобы укрепить его волю.

— Пусть боги и Л’Индаша простят меня, — тихо прошептал он, — но ей следует держаться своего пути до собственного выбора.

Он скользнул из сада в тень вдоль западной стены Нидуса, где соловей пропел последнюю ноту, прежде чем улететь на север завтра — на север, к более безопасной, более мягкой погоде.