The Blinding Lights (гет)

𝙈𝙖𝙢𝙖, 𝙩𝙖𝙠𝙚 𝙩𝙝𝙞𝙨 𝙗𝙖𝙙𝙜𝙚 𝙛𝙧𝙤𝙢 𝙢𝙚

𝙄 𝙘𝙖𝙣'𝙩 𝙪𝙨𝙚 𝙞𝙩 𝙖𝙣𝙮𝙢𝙤𝙧𝙚

𝙄𝙩'𝙨 𝙜𝙚𝙩𝙩𝙞𝙣𝙜 𝙙𝙖𝙧𝙠, 𝙩𝙤𝙤 𝙙𝙖𝙧𝙠 𝙩𝙤 𝙨𝙚𝙚

𝙁𝙚𝙚𝙡𝙨 𝙡𝙞𝙠𝙚 𝙄'𝙢 𝙠𝙣𝙤𝙘𝙠𝙞𝙣' 𝙤𝙣 𝙃𝙚𝙖𝙫𝙚𝙣'𝙨 𝙙𝙤𝙤𝙧

𝙈𝙖𝙢𝙖 𝙥𝙪𝙩 𝙢𝙮 𝙜𝙪𝙣𝙨 𝙞𝙣 𝙩𝙝𝙚 𝙜𝙧𝙤𝙪𝙣𝙙

𝙄 𝙘𝙖𝙣'𝙩 𝙨𝙝𝙤𝙤𝙩 𝙩𝙝𝙚𝙢 𝙖𝙣𝙮𝙢𝙤𝙧𝙚

𝙏𝙝𝙖𝙩 𝙘𝙤𝙡𝙙 𝙗𝙡𝙖𝙘𝙠 𝙘𝙡𝙤𝙪𝙙 𝙞𝙨 𝙘𝙤𝙢𝙞𝙣' 𝙙𝙤𝙬𝙣

𝙁𝙚𝙚𝙡𝙨 𝙡𝙞𝙠𝙚 𝙄'𝙢 𝙠𝙣𝙤𝙘𝙠𝙞𝙣' 𝙤𝙣 𝙃𝙚𝙖𝙫𝙚𝙣'𝙨 𝙙𝙤𝙤𝙧

𝘽𝙤𝙗 𝘿𝙮𝙡𝙖𝙣

"Knockin' on Heaven's door"

От лица Рэя

Наш "выход на разведку", безобидная проверка внешнего периметра, в которой мы убеждали сами себя, кончились прямо здесь. Мы стояли на самом краю чужого логова. Никаких карт, никаких гражданских схем — этой бетонной пасти в скале просто не должно было существовать.

Я не стал оборачиваться. Лишь качнул корпусом вниз, и мы одновременно, единым механическим движением опустились на колени, а затем плавно легли на живот, сползая к кромке обрыва. Гранитный карниз холодил даже сквозь плотную парусину куртки. Мы лежали вжавшись в мерзлый пласт мха, плечом к плечу, так близко, что пар от нашего дыхания смешивался в воздухе и тут же таял в тяжелой, молочной сырости Кэтскиллса.

Туман здесь, на гребне, не стоял на месте. Он медленно ворочался в котловине, словно огромное слепое животное, накрывая бурелом и обнажая лишь отдельные рваные куски пространства. Звуков не было совсем.Та вязкая, стеклянная тишина предзимья, когда каждый шорох хвои кажется выстрелом, а собственный пульс в висках глушит мысли.

Внизу, на насыпи из черного шлака, стоял дом. Я прожил в этом округе всю жизнь, знал каждую лесопилку, каждый заросший волок и каждую браконьерскую тропу, но эта бетонная пасть, врезанная в скалу под прикрытием просмоленного сруба, заставила затылок онеметь. Это было идеальное логово. Мертвое, глухое, чужое для этих гор. Оно пряталось в складке рельефа так расчетливо, что с воздуха или с нижней дороги его не нащупал бы ни один патруль. А над короткой жестянкой трубы на покатом скате крыши воздух едва заметно дрожал: печь топили недавно, внутри еще держалось чужое, не лесное тепло.

Осознание давило на виски свинцовой тяжестью: мы нашли его. Но эта находка не принесла облегчения — она связала нас по рукам и ногам. У нас не было ордера. Не было группы захвата. Мы были здесь незаконно, вдвоем, без прикрытия и без связи с участком. Я чуть сместился на локтях, стараясь не зашуршать брезентом, сбросил с шеи лямку бинокля и скосил глаза на Алекс. Ее профиль казался высеченным из того же серого сланца: заострившиеся скулы, темная прядь, выбившаяся из-под шерстяной шапки и прилипшая к виску от сырости, пальцы, впившиеся в мокрый камень. Она смотрела вниз не просто как следователь. В ее оцепенении было что-то личное, выстраданное, заставлявшее ее дышать мелко и рвано.

Оставаться на открытом скальном карнизе дольше десяти минут было чистым безумием. Рассвет съедал остатки темноты, туман в любой миг мог просесть, открыв нас как на ладони.

— Я обойду по кромке осыпи, — выдохнул я ей прямо в ухо, понизив голос до едва уловимого шороха. — Сниму куртку. Свитер серый, армейский, сольется со сланцем. Со стороны старой котельной глухая стена, там слепая зона. Сползу по дренажному желобу к углу, загляну в щель у притвора.

Я уже подобрал под себя колено, упираясь носком ботинка в трещину породы, чтобы уйти перекатом в распадок, но Алекс среагировала быстрее. Ее рука метнулась наперерез и вцепилась в брезент моей куртки. Пальцы сжали ткань с неожиданной, сухой силой, буквально вдавливая меня обратно в мерзлый мох.

— Отставить, сержант, — ее шепот хлестнул ледяной крошкой. Она пыталась удержать командную строгость старшего по званию, но этот офицерский тон мгновенно дрогнул, пошел трещинами. — Ты туда не пойдешь. Лежать.

— Лейтенант, Вы не понимаете, — процедил я сквозь зубы, глядя прямо в ее темные, лихорадочно расширенные зрачки.

Мое собственное мужское упрямство, замешанное на армейской выучке, встало на дыбы. Какого дьявола мы теряем время?!

— Я знаю этот чертов рельеф лучше любого человека в штате. Если Крэйн там, он не достанет меня из-за котельной. Я просто подползу и проверю замок.

— Рэй, я не смогу тебя прикрыть! — оборвала она меня приглушенным, яростным шепотом, и ее лицо оказалось так близко, что теплый пар от ее губ обжег мне щеку. В глазах стояла злая, отчаянная темнота. — Если он засел за той чертовой пленкой со стволом — он снимет тебя раньше, чем ты спрыгнешь на насыпь. А я отсюда даже вспышки не разгляжу сквозь молоко! Из тридцать восьмого я не достану его через просмоленные бревна!

— А если девочка у него и жива?! — выдохнул я в ответ, и этот вопрос повис между нашими лицами тяжелее могильной плиты. — У нее может просто не остаться этого чертового времени!

Алекс замерла. Какую-то долю секунды она смотрела на меня в упор — тяжело, страшно, не произнося ни звука, словно мои слова ударили ее наотмашь. И тут у нее болезненно, мелко дернулся угол рта. С лица разом слетело всё офицерское: сухой уставной прищур, расчет, дисциплина. На секунду осталась только темная, неприкрытая мука, от которой у меня внутри всё сжалось.

Это не был страх за собственную шкуру. Нет. В ее глазах стояло что-то другое — глухое, пережитое лично, выжженное внутри задолго до этой осени. Она уже видела и знала, каково это — выбивать двери и находить за ними только холодную пустоту. И самое жуткое — не было одного правильного решения. Алекс разрывалась между кричащей женской болью за Карен и безжалостным профессиональным опытом, вбитым чужой кровью. Она знала, что я прав: девочке нужна помощь прямо сейчас. И знала, что права она: этот шаг может стать последним для нас обоих.

Ее пальцы въелись в брезент куртки на моих плечах еще сильнее, до боли сжимая ткань, подтягивая меня к себе так, словно она инстинктивно пыталась заслонить меня от того, что могло прилететь снизу. Голос окончательно сломался, превратившись в надорванный, сухой шепот:

— Он убьет и нас, и ее... — Ее губы мелко дрожали, а взгляд стал почти невидящим. — Нас здесь нет, Рэй. Понимаешь ты это или нет?! Никто не знает про этот проклятый пунктир на гидротехнической схеме. Если мы ляжем на этом шлаке с пробитыми головами — Карен сгниет в бетоне, и ее никто никогда не найдет. Пожалуйста, Рэй...

Это "пожалуйста" не имело никакого отношения к субординации. Оно вырвалось из самой глубины, тихое, оголенное, почти беспомощное. Старший лейтенант полиции штата Нью-Йорк просила меня не лезть под пулю, и в этом ее тихом слове было столько отчаянного, неприкрытого доверия, что у меня обожгло сердце.Всё раздражение, все армейское упрямство выгорели разом. Я больше не злился на ее приказ. Я вдруг слишком отчетливо понял: если я сейчас перемахну через этот край и получу заряд картечи в грудь, я не просто сдохну на шлаке, а оставлю ее здесь одну, в этой белесой сырости, лицом к лицу с кошмаром.

​Мы лежали так близко, что я физически ощущал, как часто и тяжело колотится ее сердце под слоями шерсти и плотной парки. Я медленно перевел дух, чувствуя, как отступает слепой запал, и опустил плечи глубже в мох.

— Отставить так отставить, — выдохнул я, не отводя глаз от ее лица. — Оружие не достаем. Работаем только глазами.

Она судорожно сглотнула застрявший в горле ком и лишь через пару секунд, очень медленно, разжала оцепеневшие пальцы на моей куртке. На брезенте остались глубокие замятые складки. Я поднял тяжелый армейский бинокль, подкрутил резкость, ловя в мутное стекло контуры строения, и протянул окуляры Алекс:

— Видите борозды у штабеля бревен? Это колея его фургона. Он не крутился на пятачке, не пятился — встал носом к лесовозке и дал газ в пол. Дерн сорван до жирной глины. Обратного следа нет.

Она прильнула к оптике, ее плечо плотно прижалось к моему.

— Дверь, — шепнула она через пару секунд, передавая мне бинокль, — Рэй, посмотри на дверь.

Там отчетливо чернела вертикальная полоса шириной дюйма в два. Ни навесного замка, ни накинутого снаружи кованого крючка.

— Если он внутри, он бы не держал дверь открытой, — прошептала Алекс, — Дом натоплен, на улице минус два. Зачем запускать сырость и холод? Приманка? Ловушка?

— Не сходится, — покачал я головой, глядя на темный зев щели. — Заметить нас он никак не мог. Мы шли по руслу дренажа, со стороны глухой стены, под прикрытием ветра и тумана. А если бы Крэйн нас каким-то чудом срисовал еще на подходе — он бы не устраивал театр с дверью. Он опытный охотник. Либо снял бы нас из карабина через прорезь в пленке прямо на открытом гребне, либо наглухо заперся изнутри и сидел как мышь, чтобы мы прошли мимо заброшенного сруба. Оставлять дверь притворенной на сквозняке — для засады глупо и нелепо.

— И мотора мы не слышали, — тихо добавила Алекс, опуская бинокль на дюйм и глядя на меня. — В такой тишине тяжелый фургон разнесся бы по ущельям на мили вокруг. Значит, он сорвался отсюда не пять минут назад. До того, как мы вышли к карнизу.

— Вылетал в спешке, — подытожил я. — Бросил все, рванул с пробуксовкой, а незапертая створка просто захлопнулась от сквозняка, но не вошла в паз замка.

Мы не стали больше испытывать удачу на карнизе. Пока туман скрывал нас, мы перекатились назад за гребень, укрылись за плотной стеной вековых сосен и почти бегом, пригибаясь к валежнику, спустились по дальнему оврагу. На нижнюю технологическую лесовозку мы вышли ярдов на сто пятьдесят ниже станции — за поворотом скалы, где дом полностью скрылся из виду за сосновыми лапами.

Здесь туман стелился тонкими длинными лентами прямо над мерзлым гравием. Следы тяжелых колес фургона читались отчетливо — две вывороченные канавы, уходившие вниз по склону к объездному тракту. Я прошел чуть вперед, опустив взгляд к размытой обочине, и резко остановился:

— Детектив. Сюда. Смотрите под ноги.

В полуметре от колесного следа, прямо на рыхлой песчаной осыпи канавы, темнел след. Широкий, бесформенный отпечаток тяжелой резиновой калоши. Мужской размер, достаточно большой. Я опустился на одно колено, вглядываясь в мерзлую кромку грунта и едва не касаясь ее перчаткой:

— Нажим слабый, — указал я на детали. — Смотрите, как рвануло дерн с внешней стороны, а вот здесь, у пятки, грунт почти не прожат. Обувь велика размера на три-четыре, нога в ней гуляет и соскальзывает. Тот, кто в ней бежал, весит фунтов на восемьдесят меньше Крэйна.

Алекс молчала несколько секунд, вглядываясь в серую глину с тем же острым, въедливым прищуром, с каким она изучала архивные чертежи.

— Или он специально путает след, — тихо возразила она. — Надел чужую обувь, перенес вес на ребро подошвы. Крэйн знает лес. Если он готовил отход, он мог разыграть спектакль.

— Нет, — я покачал головой и поднялся, указывая рукой дальше по кромке подлеска. — Смотрите сами, лейтенант. Если ты путаешь след — ты идешь вдоль колеи, чтобы казалось, будто кто-то бежал за машиной. А здесь?

Я сделал три шага по гравию, осторожно раздвигая ветви дикого орешника.

— Вот второй отпечаток. Носок вывернут наружу. Человек споткнулся, упал на колено — вон вмятина на мерзлом мхе и сломанный прут. А дальше следы вообще уходят от дороги.

Мы пошли по этой цепочке рваных, отчаянных ямок в грунте. Они не имели ничего общего с холодным расчетом Крэйна: следы петляли, тяжело забирали в гору, скользили по мокрому сланцу. Тот, кто был в этих калошах, не путал преследователей — он в слепой панике ломился прочь от колеи, цепляясь руками за мерзлые стволы.

Я прошел еще десяток ярдов вверх по осыпи, раздвинул колючие сосновые лапы — и замер перед обрывистым краем заросшего дренажного желоба.

— Всё, — глухо сказал я, оборачиваясь к Алекс. — Здесь след обрывается.

Земля на краю промоины была содрана, тонкий лед на застывшей воде внизу пробит и раскрошен. Тот, кто бежал, либо сорвался в темноте кубарем вниз по камням, либо скинул мешающую резину и ушел босиком в глухой лесной массив хребта. А туман внизу, в овраге, стоял такой плотной, непроницаемой стеной, что там не удалось бы разглядеть и человека в двух шагах.

Дальше шёл сплошной камень и скальный сброс. Мы замерли над обрывом. Внизу ворочался туман — плотный, серый, скрывающий дно распадка до самого подножия. Воздух между нами словно наэлектризовался. Осознание ударило под дых: Карен скорее всего была жива еще пару часов назад. Она выбралась из бетонного склепа, в чужих резиновых калошах, и сейчас, прямо в эту минуту, где-то среди этих непролазных сосновых крепей боролась за каждый вдох против надвигающегося заморозка. А Крэйн был на колесах. Он рыскал по округе, срезая ей выходы к дороге.

— К машине, — скомандовала Алекс, и в ее голосе не осталось ничего, кроме оголенного, страшного нерва, — Быстро.

Мы не побежали напролом — на мокром сланце можно было запросто вывернуть лодыжку. Но темп был взят на пределе человеческих возможностей. Я вел Алекс вниз по глухому желобу распадка, пригнувшись, почти не касаясь земли, безошибочно выбирая пятна мерзлого мха между торчащими корнями. Алекс не отставала ни на шаг. Ветки дикого орешника хлестали по плечам, морозный воздух рвал легкие колючим пламенем, подошвы срывались в жижу, но мы не останавливались ни на секунду. Я лишь изредка выбрасывал назад руку, жестко подхватывая ее за локоть на крутых осыпях, удерживая от падения.

Ни звука. Ни слова. Только два тяжелых, сбитых дыхания в белесой мути тумана. Через семь минут бешеного спуска сквозь ольшаник показались матовые борта пикапа, укрытого в старом карьере.

Я сдернул с пояса ключи, на лету отпер водительскую дверь и буквально впечатал тело в салон. Алекс влетела на пассажирское сиденье следом, с глухим металлическим ударом захлопнув дверь и разом отсекая ледяной сквозняк леса.

В замкнутом пространстве кабины повисла оглушительная тишина, нарушаемая только нашим хриплым, рваным дыханием. Пахло холодным дерматином, железом и сухими сосновыми опилками.

Алекс повернула ко мне лицо. Ее щеки горели от бега и ледяного ветра, шапка сбилась, а темные глаза смотрели в упор — тяжело, въедливо. В этой экстремальной точке она больше не была старшим следователем, отдающим приказы. Она передавала мне контроль над ситуацией — потому что это была моя земля.

— Сколько? — выдохнула она, облокотившись о приборную панель и глядя на меня. — Сколько мы ехали сюда из Кэтскилла? Миль сорок?

—Да, сорок миль по хребту, — подтвердил я, сжимая в руке ключ зажигания.

Несмотря на то что мои пальцы были в перчатках, все равно они сейчас плохо слушались от въевшейся сырости и перенапряжения. — По сухой трассе мы долетели бы минут за сорок. Но сейчас ударил утренний приморозок. На перевале асфальт затянет тонким стеклом, плюс этот проклятый туман в низинах. Даже если я выжму из этого мотора всё, на что он способен, и пойду на пределе сцепления — меньше сорока пяти минут не выйдет. Улетим в овраг раньше, чем доберемся до границ округа.

— Сорок пять минут... — повторила она глухо, и я увидел, как ее губы сжались в белую полосу. — Слишком долго. Слишком много времени. Если Крэйн найдёт девочку...

Она бегло скользнула взглядом по металлу торпеды, задержавшись на пустом месте, где в служебных машинах крепились рации.

— А твои портативки? — Алекс метнула лихорадочный взгляд на оттопыренную парусину моей куртки, под которой тяжелыми кирпичами угадывались отцовские RadioShack. — Рэй, до участка точно не добьют?

​ Она ведь сама всё прекрасно знала. Я еще на выезде со двора сказал ей прямым текстом: это охотничьи гражданские коротковолновки на девятивольтовых батарейках, городские полицейские частоты закрыты, а предел мощности в этих ущельях — пара сотен ярдов до первой скалы. Но сейчас, когда земля уходила из-под ног, она цеплялась за любую, даже самую нелепую техническую надежду.

​ — Не добьют, — покачал я головой, с усилием направляя замерзший ключ в замок зажигания. — С этих низин сигнал не пробьет гранитный хребет. Они коротковолновые, гражданские. А даже если бы и брали: выходить на открытой частоте сейчас нельзя. Если Крэйн ведет фургон с включенным полицейским сканером — он перехватит координаты первой же секундой. Поймет, что мы нашли нору, и поймет, что Карен в лесу.

— Тогда мы слепы, — констатировала она, не отводя от меня темных, лихорадочно горящих глаз. — В участок долго. Связи нет. Что делать, Рэй?

Этот вопрос, заданный тихим шепотом прямо мне в лицо, весил больше любого приказа по уставу. Она ждала решения от меня. Не от помощника шерифа, обязанного козырять и ждать распоряжений старшего следователя. Не от стажера, которому дают носить папки. Алекс смотрела на меня без тени дистанции — как на напарника, которому сейчас вверяет не только свою карьеру и исход охоты, но и саму жизнь Карен Миллер. На ее виске пульсировала тонкая жилка, в темных глазах стояло чистое, ничем не прикрытое доверие, и от этой внезапной тишины между нами внутри у меня словно щелкнул тугой взведенный курок. Вся растерянность отступила. Горы вокруг перестали быть слепым туманом — они снова стали моим домом, где каждая тропа, каждый мост и каждый съезд были заучены наизусть еще с отцовского пикапа.

— Есть место ближе, — твердо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — На развилке сорок второй и старого объездного тракта. Трак-стоп "У Джима". Там круглосуточный дайнер, заправка для лесовозов и телефон-автомат. Линия прямая, не спаренная с фермами. И если повезет — на выезде перехватим кого-то из дорожного патруля штата. Здесь чужой округ, но у нас чрезвычайные обстоятельства. У Вас жетон штата, у меня значок, а парней из Салливана я знаю через одного. Если поймаем борт на трассе — они перекроют съезд по первому слову и дадут свою рацию, плевать на протокол.

— Сколько туда? — выдохнула она.

— Шесть миль вниз по склону. Десять минут на пределе подвески.

— Гони.

Я повернул ключ. Стартер надсадно кашлянул, схватил, и восьмицилиндровый мотор взревел в полумраке карьера, наполняя кабину тяжелой дрожью. Пикап рванул с места, взрезая мокрый гравий колесами.

Одной рукой выкручивая руль на выезде из карьера, второй я рванул молнию на своей куртке, выдернул тяжелый рифленый брусок RadioShack из глубокого внутреннего кармана и сунул его Алекс на колени. Машину ощутимо тряхнуло на мерзлой колее:

​— Рации! Врубайте обе на девятнадцатый канал!

​ Алекс зубами стянула перчатку, на лету перещелкнула тумблеры, с треском выдвинула тонкое металлическое колено антенны и уперла его в стекло. Динамик захрипел, заплевался белой статической пеной, пока мы петляли по дну теснины. Но стоило тяжелому пикапу выскочить на открытый гребень перед спуском к трассе, как сквозь треск помех в салон хлынули живые голоса.

Гражданский диапазон СВ жил своей утренней рабочей жизнью. Дальнобойщики, путейцы, водители лесовозов — все, кто был на колесах в этих предгорьях, держали связь:

"...семьдесят седьмая миля, парни, у моста наморозило, сбавляйте до тридцати..."

"...тягач с прицепом ползет на подъем, пустите в полосу..."

Алекс прижала динамик к самому уху, вслушиваясь в каждое матерное слово и каждый шорох мембраны.

— Они на сорок второй, — быстро бросила она, не отрывая взгляда от дороги, где сквозь редеющие сосны внизу уже чернела лента асфальта. — Если Крэйн ползет по обочине на аварийках или если Карен вывалится из чащи к шоссе — лесовозы заметят первыми.

— Слушайте эфир, — процедил я сквозь зубы, выворачивая баранку и пуская машину в затяжной скользкий спуск над самым краем осыпи. — Слушайте каждое слово. Мы выходим на большак.