Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Гермиона Грейнджер.

В субботу после завтрака библиотека Хогвартса была почти пуста. Старшие курсы ещё отсыпались после тяжёлой недели, младшие разбрелись по гостиным, и только несколько когтевранцев сидели среди стеллажей, старательно делая вид, что добровольно проводят выходной над учебниками. Мы с Падмой заняли привычный стол у дальнего окна. Передо мной лежали учебник по Трансфигурации и та самая несчастная спичка, которую Макгонагалл заставила меня таскать с собой для тренировок. Падма переписывала вчерашние наблюдения за нашим новым заклинанием в отдельный пергамент.

За окном висело обычное шотландское небо цвета грязного олова. Временами на стекло налетал мелкий дождь, ветер отбрасывал его в сторону, и тогда сквозь мутные окна на несколько минут проступало озеро. Где-то далеко хлопнула дверь, из-за стеллажей донёсся возмущённый шёпот мадам Пинс, после чего снова стало тихо.

Мне начинала нравиться такая тишина.

Не сама библиотека — библиотеки я любила давно и безотносительно к телу двенадцатилетней девочки. Нравилась странная школьная тишина, внутри которой ничего не требовалось делать немедленно. Не нужно было кого-то спасать, искать выход, просчитывать чужие намерения на три шага вперёд. Можно было сидеть у окна, злиться на спичку и слушать, как Падма время от времени скребёт пером по пергаменту.

В прежней жизни такие промежутки между событиями обычно означали, что ты чего-то не заметила.

Здесь они понемногу становились просто субботним утром.

Я как раз пыталась добиться от спички хотя бы металлического блеска, когда напротив со скрипом отодвинулся стул. Гарри Поттер опустил на стол сразу три книги и сел, не спрашивая разрешения.

— Доброе утро, — сказала я поверх его учебников.

— Привет.

Падма тоже поздоровалась и продолжила писать, но её перо заметно замедлилось. Гарри открыл верхнюю книгу, перелистнул несколько страниц, снова закрыл и наконец посмотрел на меня.

— Это правда? Про Падму. Что рядом с тобой она может трансфигурировать галеоны, а если ты отходишь — нет?

— Правда.

— И почему?

— Не знаем. Совсем. Мы выяснили только условия: своя палочка, определённый пасс и придуманная мной формула. Если Падма и монета находятся достаточно близко ко мне, трансфигурация работает, дальше — нет. Почему, я пока понятия не имею.

— А слизеринцы говорят, что ты делишься своей магией.

— Слизеринцы за последнюю неделю успели объявить меня Обретённой, Тёмной Леди, главой тайного ордена, а теперь, видимо, ещё и переносным родовым алтарём. Я бы не использовала их как основной источник научной информации.

Падма тихо фыркнула, не поднимая головы. Гарри улыбнулся, но ненадолго.

— А если я попробую?

Так вот зачем он пришёл.

— Нет.

— Почему сразу нет?

— Потому что мы сами не понимаем, что происходит. Вчера Макгонагалл таскала нас по всему классу именно потому, что администрация тоже ничего не понимает. Добавлять к эксперименту Гарри Поттера просто из любопытства я не собираюсь.

— Но с Падмой же получилось.

— После того как мы потратили вечер и убедились, что она хотя бы не падает без сознания и не превращается в волка вместе с монетой.

Падма подняла голову.

— Спасибо, Гермиона. Очень успокаивает.

— Всегда пожалуйста.

Она показала мне язык и опять склонилась над записями.

Почти месяц назад это меня бы удивило. Не сам язык — возраст Падмы вполне допускал гораздо менее изысканные способы выражения недовольства, — а то, насколько естественно я его приняла. Где-то между первыми занятиями, Выручай-комнатой, Хэллоуином и нашими опытами мы перестали каждый раз договариваться о присутствии друг друга. Если я шла в библиотеку, Падма обычно оказывалась рядом. Если она садилась за стол первой, рядом оставалось свободное место. Я уже знала, что ей нельзя давать переписывать чистовик сразу после ужина, потому что она начинала торопиться и размазывала чернила ребром ладони, а она знала, что меня бесполезно отвлекать, пока я читаю.

Гарри посмотрел на спичку, потом снова на меня.

— А ты можешь сделать меня сильнее?

Для обычного детского любопытства вопрос прозвучал слишком серьёзно. Я отложила палочку.

— Зачем?

Гарри пожал плечами. Небрежно это выглядело только на первый взгляд.

— Мне надоело ничего не понимать. Все вокруг что-то знают: Дамблдор, Снейп, Малфой. Ты знаешь больше меня. Даже Невилл иногда понимает вещи, о которых я вообще слышу впервые. А стоит спросить взрослых — мне говорят, что расскажут потом.

Вот теперь разговор становился интереснее и неприятнее.

В одиннадцать лет человеку полагалось раздражаться из-за домашних заданий, проигрышей в квиддич и необходимости вставать к завтраку. Не из-за того, что несколько взрослых поделили между собой сведения о его собственной жизни и каждый самостоятельно решил, какую часть можно выдать владельцу.

Возможно, у Дамблдора действительно имелись хорошие причины. Я вполне допускала существование информации, которую ребёнку не следовало выкладывать на стол вместе с утренней овсянкой. Но между «не сообщить опасную тайну» и «не объяснить человеку, кому принадлежит имущество его родителей» лежало некоторое расстояние.

— И ты решил, что если станешь сильнее, тебе начнут отвечать?

— Не знаю. Может быть.

— Возможно. Но сначала неплохо бы выяснить, насколько ты силён без меня. У тебя до Хогвартса случалась стихийная магия?

Гарри моргнул.

— Магия без палочки, при сильных эмоциях, — объяснила Падма, отложив перо. — Однажды все зеркала в нашем доме стали показывать Парвати с зелёными волосами, потому что она сломала мою любимую куклу.

— Ты никогда мне этого не рассказывала. — произнесла я.

— А ты не спрашивала.

Я задержала на ней взгляд.

Это тоже было забавно. Я знала, какую часть домашнего задания Падма оставляет напоследок и что тыквенный сок она почти всегда бросает недопитым. Я знала её реакцию на невозможную трансфигурацию, но о девочке до Хогвартса знала удивительно мало.

— Потом расскажешь про куклу.

Падма прищурилась.

— Зачем?

— Мне интересно.

Она явно собиралась спросить, с каких пор меня заинтересовали её детские игрушки, но почему-то передумала. Только уголок губ чуть поднялся.

Гарри тем временем задумался.

— Ну... волосы. Тётя Петунья однажды обстригла меня почти наголо, оставила только чёлку, чтобы скрыть шрам. К утру всё снова отросло.

— Ещё.

— Дадли с приятелями меня гоняли, я хотел перепрыгнуть через мусорные баки — и вдруг оказался на крыше школьной кухни. Ещё тётя пыталась надеть на меня старый свитер Дадли, а он всё уменьшался, пока в него даже голова не перестала пролезать. А летом в зоопарке исчезло стекло у террариума с удавом. Не разбилось — просто исчезло, а потом появилось обратно. И я разговаривал со змеёй.

— Последнее уже интереснее, — признала я.

— Что я разговаривал со змеёй? — переспросил он.

— Я про стекло. Хотя змея тоже, — уточнила я.

Гарри явно ожидал другого ответа.

— Все говорят про змей.

— Потому что парселтанг редок и имеет дурную репутацию. Но ты спросил о магии. Волосы — воздействие на собственное тело, возможно, метаморфизм, свитер — на предмет, перемещение на крышу — либо аппарация, либо очень удачный выброс телекинеза, стекло — ещё одна работа с предметом. Я бы не стала по четырём случаям объявлять тебя великим волшебником, но разнообразие заметное.

Но строить на этом выводы о великом предназначении Поттера было рано. Особенно после того, как вчера я с блеском доказала Падме теорию намерения, прожившую примерно три минуты.

— Что? — насторожился Гарри.

— Пока ничего. Просто у тебя довольно разнообразная стихийная магия. Насколько это необычно, я не знаю: нужно сравнивать с нормальной статистикой, а не с одной Падмой и её зелёной сестрой.

— Волосами, — поправила Падма. — Зелёными были волосы, а не сама Парвати.

— Жаль. Так было бы интереснее.

Падма закатила глаза, а Гарри впервые за весь разговор рассмеялся.

Я подтянула к себе чистый пергамент.

— Ладно, магию пока оставим. Начнём с вещей попроще. Ты Поттер. Что ты знаешь о Поттерах?

— Родители были волшебниками. Папа играл в квиддич, мама хорошо училась. Оба были в Гриффиндоре.

— Герб Рода?

— Не знаю.

— Поместье?

— Какое поместье?

Мы с Падмой переглянулись.

— Семейный поверенный? Человек, который представляет интересы семьи в юридических вопросах.

— Не знаю.

— Родовой сейф?

— У меня есть сейф в Гринготтсе. Хагрид летом брал оттуда деньги на учебники.

— И ты уверен, что он единственный?

Гарри замолчал.

— Нет.

— Кто управлял деньгами до того, как тебе исполнилось одиннадцать? Кто управляет остальным имуществом родителей? Есть ли оно вообще?

Падма смотрела на Гарри с откровенным недоумением.

— Подожди. Ты вообще знаешь, являешься ли Наследником Поттер?

— Малфой меня иногда так называет.

— Я не спрашиваю, как тебя называет Малфой.

— Тогда не знаю.

Падма медленно положила обе ладони на стол.

— Гарри, твою фамилию знает каждый волшебник в Британии.

— Из-за Волан-де-Морта.

Я подтянула к себе чистый пергамент.

— Ладно, магию пока оставим. Начнём с вещей попроще. Ты Поттер. Что ты знаешь о Поттерах?

— Родители были волшебниками, — начал Гарри. — Папа играл в квиддич, мама хорошо училась. Оба были в Гриффиндоре.

— Герб Рода? — спросила я.

— Не знаю.

— Поместье?

— Какое поместье? — растерялся он.

Мы с Падмой переглянулись.

— Семейный поверенный? — продолжила я. — Человек, который представляет интересы семьи в юридических вопросах.

— Не знаю.

— Родовой сейф?

— У меня есть сейф в Гринготтсе, — оживился Гарри. — Хагрид летом брал оттуда деньги на учебники.

— И ты уверен, что он единственный?

Гарри замолчал.

— Нет, — наконец признал он.

— Кто управлял деньгами до того, как тебе исполнилось одиннадцать? — не отступала я. — Кто управляет остальным имуществом родителей? Есть ли оно вообще?

Падма смотрела на Гарри с откровенным недоумением.

— Подожди. Ты вообще знаешь, являешься ли ты Наследником Рода Поттер?

— Малфой меня иногда так называет, — неуверенно ответил Гарри.

— Я не спрашиваю, как тебя называет Малфой, — отрезала Падма.

— Тогда не знаю.

Падма медленно положила обе ладони на стол.

— Гарри, твою фамилию знает каждый волшебник в Британии.

— Из-за Волан-де-Морта, — буркнул он.

Падма вздрогнула от имени, но продолжила:

— Не только. Поттеры существовали задолго до него, папа как-то спорил о них с дядей. И тебе никто не объяснил, что тебе принадлежит, кто представляет твои интересы и какие у тебя права как у наследника?

— Мне никто ничего не рассказывал, понятно? Я до одиннадцати лет вообще не знал, что волшебники существуют!

Для библиотеки это прозвучало слишком громко. Мадам Пинс подняла голову из-за стойки. Я дождалась, пока она снова уткнётся в книгу.

— Я тебя не обвиняю, Гарри.

Он мрачно смотрел на стол.

— Дамблдор сказал, что некоторые вещи мне пока лучше не знать.

— Возможно, у него есть для этого хорошие причины. Но твоё имя печатают в газетах, чистокровные семьи тебя обсуждают, а Малфой с первого сентября пытается понять, на чьей ты стороне. Окружающие явно считают тебя достаточно взрослым для собственных планов. Значит, ты достаточно взрослый хотя бы для того, чтобы знать о самом себе.

Он долго молчал.

Я не стала заполнять молчание. Иногда человеку требовалось время не для того, чтобы понять услышанное, а чтобы разрешить себе согласиться.

— И где это искать? — наконец спросил Гарри.

— Мы буквально сидим в библиотеке. — я сделала круговой жест рукой.

Падма уже поднималась.

— Генеалогические справочники в дальнем секторе, возле истории Визенгамота. — напомнила я ей.

Через десять минут перед нами лежали четыре книги, две из которых, судя по виду, не открывали с тех пор, как сам Хогвартс был существенно новее. В третьей Поттеры нашлись почти сразу.

— «Поттер, старый английский магический Род. Прослеживаемая линия...» — Падма пролистнула несколько страниц. — Ого. Твоя семья действительно старая. Настолько, что Малфою лучше не говорить.

Гарри невольно улыбнулся.

Я развернула книгу к себе. Родословная тянулась через несколько столетий, разветвлялась, снова сходилась и сопровождалась примечаниями о браках, собственности и должностях в старых магических учреждениях. Титула великого князя всея Британии там, к счастью, не обнаружилось, но и случайной семьёй, разбогатевшей поколение назад, Поттеры определённо не были.

— Странно, — сказала Падма. — Их нет среди Священных двадцати восьми. Это список чистокровных британских семей, его составили в тридцатых годах. Некоторые относятся к нему слишком серьёзно.

Я нашла примечание внизу страницы.

— Вот причина. Генри Поттер публично выступал в защиту маглов, а в Роду было много браков с маглорождёнными и полукровками. Автор списка счёл Поттеров недостаточно чистыми.

Гарри притянул к себе книгу и перечитал абзац.

— То есть они были чистокровными, но их выкинули из списка, потому что они не ненавидели маглов?

— Формулировка грубоватая, — сказала Падма. — Но в целом да.

— Мне моя больше нравится.

— Мне тоже, — призналась я.

Гарри ещё раз провёл пальцем по фамилии наверху родословной.

До сих пор «Поттер» означало для него в основном то, что успели рассказать другие: родителей, которых он не помнил, убийцу, которого боялся весь магический мир, и шрам, на который постоянно смотрели незнакомые люди. Теперь перед ним лежали имена тех, кто жил за столетия до Волан-де-Морта, женился, спорил с Министерством, занимал должности и совершал обычные семейные глупости.

Это была небольшая вещь.

Но фамилия впервые начинала принадлежать самому Гарри.

— Здесь должно быть больше, — сказал он. — Я хочу узнать.

— Тогда узнаем.

Падма, всё ещё просматривавшая родословную, придержала страницу пальцем.

— Подожди. Здесь еще Певереллы.

Я развернула книгу обратно. В одной из боковых ветвей значилось: «Иоланта Певерелл, внучка Игнотуса Певерелла; брак с Хардвином Поттером». Дальше линия уходила к следующим поколениям Поттеров уже без разрывов.

Имя было знакомым. Я несколько секунд пыталась вспомнить, где именно его видела, после чего полезла в сумку и, перебрав пару учебников, свёрнутый пергамент с черновиком обращения к администрации и запасные перья, вытащила небольшую книжку.

— «Сказки барда Бидля», — прочитал Гарри. — Ты носишь с собой сказки?

— Я ношу с собой книги. Иногда среди них оказываются сказки.

— Это совершенно разные вещи, — серьёзно подтвердила Падма.

Я проигнорировала обеих участников дискуссии, нашла «Сказку о трёх братьях» и положила раскрытую книгу рядом со справочником.

— Антиох, Кадм и Игнотус Певереллы. Вот откуда я помню фамилию. По сказке трое братьев встретили Смерть и получили от неё три дара: Бузинную палочку, которая побеждала в любом поединке, камень, способный вернуть умерших, и мантию, под которой невозможно было найти человека. Игнотус выбрал мантию.

Гарри перевёл взгляд со сказки на родословную.

— Значит, мой предок — персонаж детской сказки?

— Точнее, у персонажа детской сказки то же имя, что у твоего документально зафиксированного предка, — сказала я. — Это ещё не одно и то же. Но уже достаточно, чтобы проверить.

Падма наклонилась к рисунку трёх Даров, а Гарри прочитал начало сказки внимательнее и почти сразу нахмурился.

— Я не понял. Они ночью шли по дороге, дошли до реки и сделали мост. А потом на середине моста встретили Смерть?

— Именно.

— Как можно встретить Смерть на мосту?

Я посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Довольно традиционным способом.

— Что?

— Во многих культурах переход после смерти связан с переправой. У древних греков Харон перевозил души умерших через Ахеронт — или Стикс, в более поздних пересказах. В скандинавских представлениях тоже встречаются мосты, которые ведут в мир мёртвых. В других традициях есть реки, дороги, врата, лодки. Переход через границу вообще один из самых распространённых образов смерти.

Гарри ещё раз перечитал абзац.

— То есть они умерли?

— Не обязательно. Это сказка, поэтому мост может быть просто символом. Но если предположить, что за ней скрывается реальное событие... — я задумалась. — Тогда я бы не исключала, что они действительно нашли проход куда-то ещё. В другой мир, другое пространство, иной план существования — называй как хочешь. А то, что позднее назвали Смертью, могло быть существом или волшебником, жившим там.

Собственная формулировка заставила меня снова посмотреть на рисунок.

Другой мир. Переход. Существо, которое жители этого мира позднее превратили в персонифицированную Смерть.

Ещё год назад подобная гипотеза показалась бы мне слишком очевидной, чтобы долго её обсуждать. Теперь я сидела в шотландском замке в теле двенадцатилетней ведьмы и старательно объясняла двум детям, почему встреча со Смертью на мосту не обязательно является самой неправдоподобной частью истории.

Жизнь иногда умела подбирать иллюстрации к собственным шуткам.

Падма подняла на меня глаза.

— Волшебником, который раздавал такие вещи?

— Вот именно. Если Бузинная палочка действительно не знала поражений, камень действительно позволял разговаривать с умершими, а мантия могла скрыть владельца даже от Смерти, то в нашем мире такие предметы сочли бы почти божественными артефактами. А существо из сказки отдало все три без сожаления. Возможно, потому, что для него они не представляли ничего исключительного.

Теперь уже Падма посмотрела на сказку несколько иначе.

— Мне в детстве эту часть почему-то не объясняли.

— Потому что нормальные родители читают детям сказки, а не устраивают сравнительный анализ посмертной географии, — сказала я.

— Но это же сказка! — не выдержал Гарри.

— Это сказка, — согласилась я. Я провела пальцем по имени Игнотуса в книге, затем по тому же имени в генеалогическом справочнике. — Очень жаль, что иногда сказки бывают правдивыми.

Гарри хотел что-то ответить, но вдруг замер.

— Подождите. Я видел это имя.

— Певерелл?

— В Годриковой Впадине. Хагрид возил меня туда на Хэллоуин. Я хотел увидеть могилу родителей, а рядом были очень старые могилы. На одной было написано Певерелл. Кажется, Игнотус Певерелл. И там был странный знак.

Он посмотрел на изображение в книге и ткнул пальцем в символ Даров Смерти — треугольник, круг и вертикальную черту.

— Вот этот.

Я придвинула книгу ближе. С одной стороны лежал генеалогический справочник, совершенно прозаично сообщавший, что Игнотус Певерелл был предком Поттеров. С другой — детская сказка, в которой человек с тем же именем получил от самой Смерти один из трёх легендарных артефактов. Теперь к ним добавлялась могила Игнотуса с символом из сказки.

Совпадение всё ещё оставалось возможным. Но уже начинало требовать некоторого внимания.

— А ещё на могиле родителей было что-то про смерть, — сказал Гарри.

— Что именно?

— Я не очень понял. Поэтому и запомнил. «Последний же враг истребится — смерть».

Я снова посмотрела на сказку. Потом на родословную. Потом на Гарри.

Поттеры происходили от брата, который, согласно легенде, всю жизнь скрывался от Смерти, а затем добровольно ушёл вместе с ней. Последние Поттеры были похоронены под словами о победе над смертью. Их сын пережил Убивающее проклятие, от которого прежде не выживал никто. Это ничего не доказывало.

Именно поэтому я не любила совпадения: они не доказывали ровным счётом ничего и при этом совершенно отказывались вести себя как нечто несущественное. Я ещё раз посмотрела на Гарри.

Он не выглядел легендой. Очки немного сползли на нос, на пальце осталось чернильное пятно, а волосы торчали так, словно расчёска Поттеров являлась четвёртым утраченным Даром Смерти. Просто мальчик, который хотел узнать о родителях.

Так было лучше.

— Хорошо, — сказала я и достала чистый пергамент. — У нас появился ещё один раздел.

Я написала сверху: «Певереллы», а ниже — три слова.

«Палочка. Камень. Мантия».

— Ещё нужно выяснить про Гринготтс. Если ты единственный наследник, банк обязан хотя бы сообщить тебе, какие сейфы тебе принадлежат. Может, не сейчас и не без опекуна, но какой-то порядок подтверждения должен существовать.

— А если они откажут?

— Тогда попросим письменный отказ с указанием причины, — сказала я.

— Это ты у Дамблдора научилась?

— Нет, у стоматологов. Мои родители требуют документы на всё.

Падма прыснула. Я закрыла справочник и подвинула Гарри лист, куда уже выписала несколько вопросов.

— И ещё тебе пригодится факультатив, который мы хотим предложить администрации. Магический этикет: официальные обеды, обращение к Родам, переписка, приёмы — всё, о существовании чего мы с тобой узнали слишком поздно.

Гарри подозрительно прищурился.

— Это из-за того, как я ем?

— Не только, — ответила я.

— Значит, всё-таки из-за этого, — мрачно заключил он.

— Гарри, вчера ты разговаривал с полным ртом каши и что-то доказывал Рону ложкой.

Он покраснел.

— А Рон? — спросил он.

— Его тоже пригласим, — пообещала я.

На лице Гарри появилась совершенно искренняя надежда.

— Тогда я согласен.

Падма тяжело вздохнула.

— Почему мне кажется, что я пожалею о том, что умею правильно держать вилку?

— Потому что у тебя хорошая интуиция.

Гарри снова потянул к себе справочник, а я вернулась к спичке. Она по-прежнему лежала возле учебника совершенно деревянная и словно издевалась надо мной одним своим существованием.

Я поднесла палочку. Сделала движение. Произнесла формулу. Спичка осталась спичкой.

После галеона, который Падма рядом со мной превращала в золотого волка вопреки известным правилам местной трансфигурации, это даже немного подбешивало.

Хорошо.

Пусть останется хоть что-нибудь, чего я не умею.

Впрочем, сегодня мы нашли кое-что полезнее превращённой иглы.

Поттер наконец начал задавать вопросы о Поттерах.

* * *

Когда мы вышли из библиотеки, за окнами уже начинало темнеть. Гарри ушёл в другую сторону, прижимая к груди справочник и лист с вопросами так, словно мадам Пинс могла в любую секунду передумать насчёт разрешения взять книгу, а мы с Падмой двинулись к башне Когтеврана.

Хогвартс в это время суток становился другим. Днём коридоры принадлежали сотням детей, преподавателям, портретам, привидениям и непрерывному движению от одного урока к другому. В субботних сумерках школа словно вспоминала, что простояла здесь много столетий до нас и, вероятно, простоит ещё много после. Шаги далеко разносились по камню. Из-за двери какого-то кабинета пахло воском. В высоких окнах уже отражались факелы, а за стеклом лежала мокрая серая пустота.

Падма шла рядом, придерживая сумку обеими руками. Иногда наши плечи задевали друг друга на узких поворотах.

Раньше я всегда замечала людей рядом. Расстояние, положение рук, направление взгляда, возможность нападения — старые привычки оставались полезными даже там, где главной угрозой обычно оказывался опоздавший первокурсник.

Падму я в последнее время замечала иначе.

На третьем этаже лестница решила, что башня Когтеврана нам сегодня не нужна, и медленно повернулась к противоположной галерее.

Мы остановились.

— Ненавижу, когда она так делает, — сказала Падма.

— У тебя просто недостаточно развито уважение к архитектурной свободе, — заметила я.

— У лестницы нет свободы, — возразила она.

Лестница остановилась в самом неудобном положении.

Я посмотрела на Падму.

Она посмотрела на лестницу.

— Нет.

— Я ничего не сказала, — невинно ответила я.

— Ты именно это собиралась сказать.

— Тогда тебе незачем ждать.

Падма вздохнула.

— Простите, — сказала она лестнице.

Лестница через несколько секунд продолжила движение.

— Ненавижу эту школу, — пробормотала Падма.

— Конечно, — согласилась я.

Я улыбнулась.

Она зябко повела плечами. У окон всегда тянуло холодом, а Падма опять вышла без шарфа, хотя утром сама жаловалась на погоду. Я достала палочку и наложила на её мантию простейшие согревающие чары.

Падма вздрогнула.

— Эй.

— Что? — невинно спросила я.

— Ты могла предупредить, — возмутилась она.

— Тогда ты стала бы уверять, что тебе не холодно.

— Мне не холодно.

— Именно, — кивнула я.

— Я могла сама, — не сдавалась Падма.

— Могла, — согласилась я.

Она подождала, но я больше ничего не сказала.

— Снимать не надо, — буркнула она.

— Я и не собиралась.

Мы пошли дальше.

Только через несколько шагов я сообразила, что сделала это совершенно машинально. Не потому, что Падма была полезна для опытов. Не потому, что её следовало держать здоровой. Даже не потому, что одиннадцатилетняя девочка могла простудиться.

Мне просто не понравилось, что ей холодно.

Мелочь. Настолько незначительная, что при нормальных обстоятельствах замечать её было незачем.

Я заметила.

Когда-то я очень хорошо умела разделять людей на тех, кто имеет отношение к задаче, тех, кто может стать препятствием, и тех немногих, кого нельзя было укладывать ни в одну из удобных категорий. Последняя группа всегда доставляла больше всего неприятностей.

Падма явно двигалась именно туда.

— Странно с Гарри, — сказала она.

— Что именно?

— Все знают, кто он. Даже я до школы знала. Мама знала, папа знал, Парвати знала. А он сам ничего не знает.

Я посмотрела через окно. Дождь снова начался и теперь шёл почти горизонтально.

— Он знает, кто он. Он не знает, кем все остальные решили его считать.

— Это не одно и то же?

Хороший вопрос.

Чужое имя само по себе не делало тебя чужим человеком. Собственное — не гарантировало, что окружающие позволят тебе определить себя самостоятельно. Здесь Гарри Поттеру рассказали, что его фамилия означает для мира, но почти ничего — о том, что она могла значить для него самого.

Мне это не нравилось. Возможно, сильнее, чем должно было.

— Надеюсь, что нет, — ответила я.

Падма взглянула на меня, словно ожидала продолжения. Я его не дала.

Я не собиралась объяснять Гарри, кем ему следует стать. Не собиралась выбирать ему врагов, друзей или правильный способ быть Поттером. Но дать человеку сведения о нём самом не означало сделать его своей фигурой.

Дальше пусть решает самостоятельно.

Мы дошли до двери гостиной. Бронзовый орёл повернул голову и спросил:

— Что принадлежит тебе, но чаще используют другие?

Падма нахмурилась.

— Имя, — сказала я.

Дверь открылась.

Падма покосилась на меня.

— Быстро.

— Сегодня подходящая тема.

— Что?

— Ничего.

Она некоторое время смотрела на меня, затем благоразумно решила не связываться.

В гостиной горел камин. Несколько старшекурсников спорили над шахматной доской, у окна кто-то читал, забравшись с ногами в кресло, а на подоконнике стояли три забытые чашки. Всё было настолько спокойно, что на секунду мне захотелось просто сесть возле огня и ничего не делать.

Я даже успела сделать два шага к креслу.

— Гермиона, — сказала Падма.

— Что?

Она показала на мою сумку.

Оттуда торчал угол пергамента Макгонагалл.

Я вздохнула.

— Ненавижу твою наблюдательность.

— Конечно.

В кресло я всё-таки села.

Пергамент мог подождать до отработки у Снейпа.

* * *

Снейп ждал меня в лаборатории, где на одном из столов уже стоял котёл, а рядом были разложены ингредиенты. Я закрыла за собой дверь, посмотрела на котёл, потом на профессора и решила, что сегодня мне определённо везёт: судя по отсутствию грязных колб, засохших внутренностей и ящиков с чем-нибудь слизистым, мыть школьный инвентарь меня не заставят.

— Мисс Грейнджер, — произнёс Снейп, не отрываясь от записей, — если вы закончили оценивать сравнительные преимущества котла перед половыми тряпками, можете приступать.

— Да, профессор.

Я подошла к столу. Зелье оказалось незнакомым, но рецепт лежал рядом. Ничего особенно сложного: стандартная стабилизирующая основа, толчёный корень асфоделя, три компонента, которые требовалось добавлять с точными промежутками, и неприятно узкий температурный диапазон на последней стадии. Для первого курса — совершенно не учебная работа. И это мне понравилось.

Не хотелось признаваться даже самой себе, но занятия, на которых от меня действительно чего-то требовали, нравились мне заметно больше упражнений, рассчитанных на обычных одиннадцатилетних. Это было несправедливо по отношению к обычным одиннадцатилетним, но исправить проблему справедливости я не могла.

Я зажгла огонь, отмерила воду и только после этого спросила:

— Профессор, директор получил Маховик времени?

Перо Снейпа остановилось.

— Нет.

Я чуть не пересыпала асфодель.

— Нет?

— Я полагаю, смысл этого короткого слова вам знаком.

— Мне знаком смысл. Мне интересна причина.

Снейп поднял глаза на меня.

— Бюрократия, мисс Грейнджер. Иногда даже Министерство магии способно приносить пользу исключительно тем, что ничего не делает.

«Вот что одно письмо Люциусу Малфою может сделать даже с Верховным чародеем Визенгамота», — подумала я.

Я не знала, что именно предпринял Малфой, и предпочитала не знать. Результат меня вполне устраивал: никакого громкого противостояния, обвинений или попыток отобрать у Дамблдора должность — просто где-то в Министерстве нужный документ перестал двигаться с обычной скоростью.

Мне не требовалось победить Дамблдора. Достаточно было не дать ему получить инструмент раньше, чем я пойму, зачем именно он ему понадобился.

— Фадж отказал?

— Министр Фадж не разрешил передачу директору Хогвартса Маховика времени из министерского хранилища. Формально речь идёт не об отказе, а о необходимости дополнительных согласований, подтверждения цели использования и определения персональной ответственности за артефакт.

— Значит, пока Маховика у директора нет.

— Пока, — выделил Снейп и после короткой паузы добавил: — Не путайте отсрочку с победой. Альбус Дамблдор исключительно упорен, когда уверен, что действует ради общего блага. А английское магическое законодательство писалось несколькими поколениями людей, многие из которых не могли договориться даже о том, что именно они запрещают. Если существует лазейка, директор её найдёт.

Я помешала основу три раза по часовой стрелке.

Отсрочка меня вполне устраивала.

Раньше я слишком часто встречала людей, которые считали время ничем по сравнению с силой. Обычно это были люди, которым никогда не приходилось покупать себе ещё один день ценой чего-нибудь существенного.

Время было ресурсом и иногда самым дорогим.

— Тогда можно ещё один вопрос?

— Вы всё равно его зададите.

Вместо ответа я вытерла руки, открыла сумку и достала свёрнутый лист пергамента.

— Профессор Макгонагалл дала мне это.

Снейп сначала посмотрел на него без особенного интереса, однако затем заметил печать в нижнем углу.

— Покажите.

Он взял пергамент только за край и поднёс ближе к свету. Печать была маленькой, бесцветной и почти неразличимой на первый взгляд; я сама обнаружила её лишь потому, что вечером изучила полученный лист значительно тщательнее, чем, вероятно, предполагала Макгонагалл. Снейп провёл палочкой над печатью. На мгновение по краям проступили тонкие серебряные линии.

— Любопытно.

— Вы знаете, что это?

— Теперь знаю, что именно вам дали. До сих пор я не знал, какой бланк выбрала Минерва.

Он вернул пергамент.

— Это защищённый экзаменационный бланк. Достаточно старая разновидность. Их использовали там, где необходимо удостовериться, что человек отвечает самостоятельно и сознательно.

— Защищённый от списывания?

— В том числе. Вы не сможете сознательно написать на нём неправду. Не сможете выдать чужой ответ за свой. И, если вопрос требует полного ответа, не сможете намеренно скрыть известную вам существенную часть.

Я посмотрела на совершенно невинный с виду лист.

Вот за что я не любила ментальную магию. Самые неприятные её разновидности редко выглядели угрожающе.

— То есть это ментальный артефакт?

— Вроде того. Не легилименция. Пергамент не извлекает из вас воспоминания и не читает мысли в привычном смысле. Он сопоставляет написанное с намерением и доступным вам знанием в момент записи.

— У меня врождённый окклюментный щит.

— Я помню.

— Тогда он не сможет ничего сопоставить.

— Именно.

— И что произойдёт?

— Скорее всего, вы вообще не сможете на нём писать. Чернила исчезнут, не закрепятся либо проявится отметка о невозможности проверки. Это зависит от конкретной партии и возраста бланка.

Я снова посмотрела на печать.

Проверять это на единственном экземпляре, который Макгонагалл наверняка ждала обратно, было бы неразумно.

— А если я дам его Падме и она напишет за меня?

— Если защита мисс Патил устроена аналогично вашей, результат будет тем же. Если нет — ей придётся писать правду.

— Допустим, она знает правильные ответы.

— Правильность ответа не имеет отношения к авторству. Если мисс Патил заполняет бланк, пергамент знает, что его заполняет мисс Патил.

— А если она напишет сверху «Гермиона Грейнджер»?

— Тогда пергамент обнаружит ещё и сознательную ложь. Ваш план становится всё лучше с каждой секундой.

Я не обиделась. План действительно был плохим.

— А если она не станет утверждать, что это написала я? Просто напишет ответы, а я сдам лист.

— Если назначение бланка предполагает личное заполнение, вы попытаетесь выдать чужую работу за свою. Защита именно для этого и существует.

— Можно написать что-нибудь буквально истинное, но вводящее в заблуждение?

Снейп посмотрел на меня уже внимательнее.

— Вот для этого вам и не следует воспринимать его как детектор лжи. Он работает не со словарными уловками, а с намерением. Если вы пишете фразу именно с целью скрыть существенный факт, бланк это заметит.

Это было неприятно.

Я привыкла считать точную формулировку полноценным инструментом. Иногда возможность сказать правду так, чтобы собеседник услышал совершенно другое, была единственной разницей между жизнью и очень неприятной смертью. Артефакт, которому не было дела до слов и который смотрел сразу на намерение, относился к категории вещей, заслуживающих уничтожения сразу после тщательного изучения принципа работы.

— Значит, обойти его нельзя?

— Я этого не говорил. Профессор Флитвик, например, смог бы заполнить такой бланк совершенно свободно. Он не вполне человек, и эта разновидность старой человеческой ментальной магии на него практически не реагирует.

Я замерла с ножом над асфоделем.

Это уже было интереснее.

— Можно попросить его.

— Можно.

Я дождалась продолжения.

— Он откажется.

— Почему?

— Потому что профессор Флитвик обладает крайне неудобным в данном случае качеством — профессиональной этикой.

Я вернула пергамент в сумку и снова взялась за нож.

Значит, защита имела не только способ действия, но и границы. Человеческая ментальная магия, построенная под человеческий разум.

Мысль стоило запомнить. Не развивать прямо сейчас. Именно запомнить.

Снейп некоторое время наблюдал, как я режу корень асфоделя, затем открыл нижний ящик своего стола.

— Мисс Грейнджер.

Я обернулась.

По столу ко мне скользнул свёрнутый лист пергамента.

Я развернула его. В нижнем углу находилась точно такая же бесцветная печать.

— Откуда он у вас?

— Я профессор. Иногда окружающие совершают ошибку и выдают мне учебные материалы.

— Вы только что сказали, что не знали, какой бланк дала Макгонагалл.

— И не знал. Это не означает, что я никогда не видел подобных.

Я перевела взгляд с первого пергамента на второй.

— Вы даёте его мне?

— Разумеется, нет. Я предоставляю вам расходный материал для изучения взаимодействия окклюментных защит с диагностическими чарами.

— То есть для опытов.

Снейп слегка приподнял бровь.

— Если вам непременно требуется выражаться столь вульгарно.

Я аккуратно убрала второй лист отдельно от первого.

Странная разновидность помощи.

Снейп не предложил решения. Не спросил, зачем именно мне нужно обходить проверку Макгонагалл, хотя достаточно хорошо знал меня, чтобы не поверить в чисто академический интерес. Не потребовал обещаний и не стал сообщником. Он просто положил на стол расходный материал и сформулировал происходящее таким образом, что даже я не смогла бы придраться.

Я знала такой язык.

Помощь далеко не всегда выглядела как протянутая рука. Иногда это был оставленный без присмотра ключ. Незапертая дверь. Человек, который в правильный момент смотрел в другую сторону.

Это не делало Снейпа другом.

Я вообще старалась осторожнее обращаться с этим словом.

Но я запомнила.

Теперь задача изменилась. Мне больше не требовалось гадать, что сделает пергамент. Я могла узнать это сама.

— Профессор.

— Что ещё?

— Спасибо.

Снейп посмотрел на котёл.

— Поблагодарите меня зельем, которое не придётся уничтожать как угрозу санитарному состоянию подземелий.

На этом разговорная часть отработки закончилась.

Я добавила настойку валерианы, дождалась, пока поверхность успокоится, и начала отсчитывать семь оборотов против часовой стрелки. Снейп вернулся к своим бумагам и больше мне не помогал, ограничиваясь редкими замечаниями, когда нож ложился под неправильным углом или огонь уходил выше нужной отметки.

Асфодель пах горько и чуть сладковато. От разогретой основы поднимался травяной пар, в котором после валерианы появилась металлическая нота. Нож хорошо лежал в руке; движения постепенно становились одинаковыми, ломтики — почти прозрачными.

И, к моему некоторому раздражению, мне это нравилось.

Не результат. Не возможность получить у Снейпа сведения. Сам процесс.

Я училась.

В одиннадцатилетнем теле, в школе магии, у преподавателя, который выражал одобрение так, словно каждое лишнее доброе слово списывалось с его личного счёта, — и мне нравилось уметь сегодня больше, чем вчера.

В прежней жизни знания почти всегда для чего-нибудь требовались. Чтобы выжить. Чтобы распознать угрозу. Чтобы не оказаться слабее существа, которое тоже училось на твоих ошибках. Даже праздное любопытство рано или поздно превращалось в инструмент.

Здесь знания тоже были оружием.

Но иногда корень асфоделя оставался просто корнем асфоделя.

На девятнадцатой секунде я добавила его в котёл.

Через сорок минут зелье стало ровно того прозрачного дымчато-синего цвета, который был нарисован на полях рецепта.

Снейп подошёл, зачерпнул несколько капель стеклянной палочкой, проверил вязкость и произнёс:

— Приемлемо.

От Снейпа это, вероятно, соответствовало «превосходно» у большей части человечества.

Я начала разливать зелье по флаконам и думала уже не о котле.

Маховика у Дамблдора пока не было.

Пергамент не мог нормально пройти через мою защиту.

Флитвик теоретически мог игнорировать артефакт, но практически не собирался подделывать школьный документ.

И у меня имелся второй бланк, на котором можно было безнаказанно ошибиться.

Четыре полезных факта за одну отработку.

Оставалось не испортить их поспешностью.

* * *

На следующий день золотых волков осталось всего четыре штуки.

Я пересчитала знаки перед завтраком и решила, что дальше откладывать бессмысленно. Г.А.В.Н.Э. постепенно превращалась из шутки, слишком далеко зашедшей после разговора о правах домовиков, в организацию, у которой имелись члены, чернильницы из драконьего стекла, самопишущие перья и совершенно реальная проблема, которую следовало решать.

Свободный или изгнанный эльф без нового источника магии слабел.

Я слишком хорошо знала, что эта проблема не являлась отвлечённой. Сто четыре взрослых домовика, десять молодых и трое младенцев жили в Хогвартсе не потому, что магическая Британия когда-то придумала идеальную систему отношений с нечеловеческими существами. Они были привязаны к замку, питались его магией и считали служение частью собственной природы. В сыром Хаосе многое выглядело бы иначе. Здесь существовали правила этой Тени, и игнорирование правил не делало их менее реальными.

Освободить домовика и оставить его умирать от красивого принципа было несколько хуже, чем вовсе его не освобождать.

Нужна была система. А для системы нужны были люди.

* * *

Хагрид понял проблему быстрее многих волшебников.

Мы с Падмой застали его возле хижины. Клык заинтересовался коробочкой раньше хозяина и едва не получил золотого волка вместе с моими пальцами.

— Клык! А ну оставь! — Хагрид оттащил его за ошейник. — Он просто любопытный.

— Я заметила.

Пёс немедленно попытался сунуть нос Падме в сумку.

— Очень любопытный, — добавила она.

На улице моросило, и Хагрид, очевидно, счёл погоду достаточным основанием немедленно затащить нас внутрь. Через минуту мы уже сидели за его столом.

В хижине было жарко. На огне что-то булькало, у стены сохла огромная куртка, от потолочных балок свисали связки трав и ещё несколько вещей, происхождение которых я предпочла не устанавливать до чая. Пахло деревом, дымом, кожей и мокрой собакой.

Клык после недолгого выбора решил, что Падма является самой подходящей мебелью в помещении, и положил голову ей на колени.

Падма замерла.

— Гермиона, — позвала она.

— Что?

— Убери его.

— Почему я? — удивилась я.

— Потому что он весит примерно как я, — сквозь зубы ответила Падма.

Клык тяжело вздохнул и закрыл глаза.

— Боюсь, решение уже принято, — сказала я.

— Предательница.

— Я реалистка.

Хагрид тем временем поставил перед нами чашки. В двух моих ладонях его чашка выглядела почти супницей. Падма осторожно попыталась сдвинуть собачью голову, обнаружила полное отсутствие результата и через некоторое время неохотно положила ладонь Клыку между ушами.

Он довольно заворчал. Я отпила чай.

Сидя здесь, слушая, как мелкий дождь стучит по крыше, я вдруг поняла одну очень простую вещь про Гарри.

Конечно, он потянулся к Хагриду.

Хагрид был катастрофически плохим человеком для хранения секретов, обладал весьма своеобразными представлениями о безопасных домашних животных и, вероятно, считал нормальным существом всё, что не пыталось съесть его в первые две минуты знакомства. Но рядом с ним не требовалось доказывать право сидеть у огня.

Тебя просто сажали за стол и ставили перед тобой чашку.

Для мальчика из дома Дурслей этого могло оказаться более чем достаточно.

Я посмотрела на Падму. Она уже гладила Клыка совершенно добровольно, хотя продолжала сохранять выражение человека, вынужденного терпеть стихийное бедствие.

Возможно, не только для Гарри.

— Г.А.В.Н.Э.? — переспросил Хагрид, когда я достала коробочку. — Это которое про домовиков?

— Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов. Мы пытаемся создать систему, при которой изгнанного или освобождённого домовика можно будет устроить в другую семью, если он сам согласен. Здесь есть одна особенность, о которой обычно не говорят: без источника магии домовики слабеют.

Улыбка исчезла с лица Хагрида.

— Насколько?

— Просто могут умереть.

Он нахмурился так, словно услышал не сложную социальную проблему, а описание совершенно бессмысленной жестокости.

— Так чего ж их выгонять-то? Ежели не нужен — найди ему другой дом. Не звери же люди.

Я благоразумно не стала комментировать последнее сравнение.

— Именно для этого мы и хотим заранее находить семьи. Не после того, как эльф уже истощён, а сразу.

— Так это правильно, — сказал Хагрид. — Конечно, правильно. Они ж маленькие совсем. Работящие. Хогвартские вон сколько всего делают, а их половина учеников вообще никогда не видела.

— Большинство домовиков именно это считает хорошей работой, — сказала Падма. — Если их видят, значит, они что-то сделали не вовремя.

Хагрид задумался.

— Ну, значит, пусть не видят. Только чтоб кормили нормально.

Я решила не объяснять, что питание являлось одной из наименее сложных частей проблемы.

Хагрид вступил немедленно. Узнав, что взнос составляет два сикля, он потребовал подождать, полез в какой-то шкаф и вернулся с жестяной коробкой, где монеты лежали вперемешку с гвоздями, пуговицами и чем-то, подозрительно напоминавшим зуб небольшого хищника.

— А волк чего? — спросил он, разглядывая знак.

— Символ защиты.

Объяснение было несколько неполным, но рассказывать Хагриду историю появления волка на знаке общества сейчас не требовалось.

— А-а. Красивый.

Его это вполне удовлетворило. Золотой волк исчез где-то на огромном лацкане, Хагрид ещё раз уточнил, что ему сообщат, если какому-нибудь эльфу понадобится дом, и после моего обещания заметно повеселел.

Когда мы наконец вышли, дождь почти закончился.

Падма несколько раз провела руками по мантии, снимая собачью шерсть.

— У меня теперь Клык везде, — пожаловалась она.

— Тебе понравилось, — заметила я.

— Нет.

— Ты гладила его двадцать минут.

— Он лежал на мне, — возразила Падма.

— Это вполне убедительное оправдание, — с самым серьёзным видом согласилась я.

Падма посмотрела на меня.

— Я не обязана оправдываться перед тобой за собаку.

— Конечно.

Мы прошли несколько шагов по мокрой дорожке.

— Он всё-таки милый, — сказала она.

— Разумеется.

— Только никому не говори.

Вот в такие моменты одиннадцать лет становились особенно убедительными.

Мне приходилось регулярно напоминать себе, что Падма не была маленькой взрослой только потому, что умела рассуждать о Родах, ментальных защитах и официальной переписке. Она была ребёнком. Очень умным, хорошо воспитанным ребёнком, который по какому-то странному стечению обстоятельств оказался рядом со мной в тот период, когда вокруг начали происходить вещи, которых нормальный первый курс вообще не должен был видеть.

И я постепенно становилась человеком, которому она говорит «никому не рассказывай».

— Он собирается поселить домовика в хижине? — спросила Падма.

Я оглянулась на дом, Клыка в дверях и висящие под крышей связки неизвестного назначения.

— Надеюсь, сначала мы проведём собеседование обеих сторон.

Падма серьёзно кивнула.

— Особенно домовика.

— Особенно домовика.

* * *

Флитвика предложила Падма.

— Хагрид был твоей идеей, — сказала она по дороге с занятий. — Теперь моя очередь.

— Разумно.

— И он наш декан.

Вот это было уже интереснее.

Падма относилась к Флитвику с тем специфическим сочетанием уважения и желания произвести хорошее впечатление, которое дети обычно пытались скрывать от взрослых. Я видела это на уроках: стоило ему остановиться у её парты, как спина Падмы становилась чуть прямее.

Профессор принял нас после занятий, усадил перед столом и прочёл краткий устав Г.А.В.Н.Э. куда внимательнее, чем Хагрид. Потом вернулся к первой странице.

— Кто распоряжается взносами? — спросил Флитвик.

— Пока казначей я, — ответила я. — Каждая трата записывается. Если средств станет достаточно много, нужен будет отдельный казначей и второй член для подтверждения крупных расходов.

— Разумно. «Устройство свободных эльфов в семьи членов общества». Только с согласия эльфа?

— Да.

— Семья получает над ним права хозяина?

— Это зависит от способа привязки. Мы как раз не хотим передавать эльфа первому желающему только потому, что ему нужен бесплатный слуга. Основная цель — обеспечить источник магии и устойчивую связь с новым домом.

Флитвик поправил очки.

— Вы уже знаете, можно ли создать такую связь без полного воспроизведения традиционных отношений хозяина и домовика?

— Пока нет, — признала я. — Я знаю, что источник можно заменить, но не знаю, насколько человеческое право различает саму магическую связь и права, которые из неё выводятся.

— Очень существенное различие.

— Поэтому и нужен устав до первого реального случая.

Он кивнул и продолжил:

— Кто проверяет принимающую семью?

— Пока никто, потому что мы ещё никого не устраивали, — ответила я. — До первого случая правила нужно написать.

— И кто отвечает, если после устройства семья обращается с эльфом ненадлежащим образом?

Вот на этот вопрос хорошего ответа у меня пока не было.

— В текущем уставе — никто, — сказала я. — Значит, это недостаток текущего устава.

Флитвик посмотрел поверх очков.

Я не стала придумывать решение на ходу только ради того, чтобы выглядеть подготовленной лучше, чем была.

Падма заговорила первой:

— И ещё мы не хотим заставлять уже связанных домовиков освобождаться. Многие из них не считают связь рабством так, как её понимают люди. Если разорвать её без подготовки, это может причинить вред самому эльфу.

Флитвик перевёл взгляд на неё.

— Разумное уточнение, мисс Патил. Право отказаться от освобождения не менее важно, чем право выбрать освобождение.

Падма едва заметно расправила плечи.

Флитвик перевернул страницу.

— И последний вопрос. Почему Society for the Promotion of Elfish Welfare на значке превращается в... Г.А.В.Н.Э.?

Я выдержала его взгляд.

— Исторические обстоятельства.

Усы профессора дрогнули.

Примечание автора: S.P.E.W. в оригинале читается как «spew» — «блевотина». Роулинг специально сделала аббревиатуру неприличной, чтобы Гарри и Рон морщились. В русском переводе это передали через Г.А.В.Н.Э. (звучит как известное слово) или П.У.К.Н.И. (Спивак).

Он перевёл глаза на Падму.

Она внезапно очень заинтересовалась книжным шкафом.

— Полагаю, — сказал Флитвик, — некоторым историческим обстоятельствам лучше оставаться в архивах.

— Полностью согласна, профессор.

Два сикля он заплатил сам, отказавшись от предложения считать его преподавательскую помощь достаточным вкладом. Золотого волка приколол к мантии и перед нашим уходом попросил прислать ему проект правил устройства свободных эльфов, когда тот появится.

Только когда дверь кабинета закрылась за нами, Падма выдохнула.

— Я думала, он откажется, — призналась она.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что профессор Флитвик задаёт много вопросов, — объяснила Падма.

— Обычно это означает, что человек рассматривает предложение всерьёз, — сказала я. — Люди, которые уже решили отказать, чаще ищут один удобный повод, а не задают десять неудобных вопросов.

Она задумалась.

— Он похвалил моё уточнение, — наконец сказала Падма.

— Я заметила, — кивнула я.

— Я просто сказала очевидное, — небрежно добавила Падма.

— Разумеется, — согласилась я.

Мы дошли до лестницы.

— Но всё-таки похвалил, — не удержалась Падма.

— Несомненно, — подтвердила я.

Падма посмотрела на меня с подозрением.

— Ты надо мной смеёшься? — спросила она.

— Даже не думаю, — заверила я.

— Думаешь, — отрезала Падма.

— Совсем немного, — призналась я.

Она толкнула меня плечом.

Я ответила.

Слабее, чем могла.

* * *

У меня осталось два значка.

Один предназначался Рону.

Подходящего торжественного момента не нашлось, и я решила, что это к лучшему.

Рон сидел рядом с Гарри за обедом и пытался доказать, что планы факультатива по этикету являются личным заговором Падмы против него. Мы с Падмой сидели напротив — на этот раз за гриффиндорским столом, потому что Гарри махнул нам, едва мы вошли в зал.

— Почему мне вообще нужен отдельный урок, чтобы есть? — возмущался он. — Я и так умею.

Падма посмотрела на вилку в правой руке Рона и кусок хлеба в левой.

— Именно поэтому, — сказала она.

— Что не так с хлебом? — не понял Рон.

— Ничего, — ответила Падма. — Пока ты не начнёшь показывать им на людей.

— Я не показываю, — возмутился Рон.

— Вчера показывал на Перси, — напомнила Падма.

— Так это был Перси, — возразил Рон.

Гарри подавился соком.

Я решила, что лучшего момента всё равно не будет, и поставила перед тарелкой Рона небольшую коробочку.

— Уизли, держи, — сказала я.

Он посмотрел сначала на коробку, потом на меня.

— Что это? — спросил Рон.

— Открой, — ответила я.

— Там что-нибудь кусается? — с подозрением уточнил он.

— После Хагрида у тебя появились разумные опасения, — признала я.

— Гермиона, — укоризненно протянул Рон.

— Открой, — повторила я.

Он открыл.

На чёрном бархате лежал знакомый золотой волк с крошечной фигуркой домовика в академической мантии.

Рон поднял глаза.

— Мне-то за что? — растерянно спросил он.

— За особые заслуги перед членом Г.А.В.Н.Э., — объяснила я.

— Я ни одного эльфа не спас, — сказал Рон.

— А это необязательное условие, — ответила я.

Гарри немедленно заинтересовался.

— А мне можно узнать, что он сделал?

— Нет, — одновременно сказали мы с Роном.

Мы посмотрели друг на друга.

И на долю секунды Большой зал исчез.

Я снова увидела чёрную нить, вылетавшую из пасти Твари. Рона, которого отбросило ударом. Его плечо в крови. Werewindle в его руке. Туалет, который я пыталась удержать на границе Тени, пока мир становился слишком медленным и далёким.

А потом — белые простыни Больничного крыла.

Его запястье под лезвием. Белое пламя из его руки.

Я помнила вкус его пламени лучше, чем хотела.

Рон тогда не торговался. Не спросил, что получит.

Не потребовал рассказать, чем именно являюсь я и что именно сидит внутри него самого.

Он увидел, что обычное лечение не работает, и поделился тем, что могло помочь.

Теперь передо мной сидел рыжий одиннадцатилетний мальчик с картошкой на вилке и серьёзно беспокоился о том, что его приняли в одно общество со старшим братом.

Обе картины были правдой.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

— Вот теперь мне ещё интереснее, — сообщил Гарри.

— Переживёшь, — сказал Рон и снова посмотрел на значок. — Погоди. Такой же есть у Перси.

— Наблюдательность — ценное качество, Уизли, — заметила я.

— Я серьёзно, — возмутился Рон. — Я теперь что, в одном обществе с Перси?

— Могу забрать обратно, — предложила я.

Рон немедленно закрыл коробочку ладонью.

— Я не сказал, что настолько против, — поспешно уточнил он.

Гарри засмеялся.

— Перси, между прочим, заплатил взнос, — очень серьёзно сообщила Падма.

Рон посмотрел на неё с ужасом.

— Взнос? — переспросил он.

Я не удержалась.

— Два сикля, — подтвердила я.

— Так у меня с собой… — Рон полез в карман.

— Шучу, — сказала я. — За тебя взнос уже оплачен.

— Кем? — не понял Рон.

— Мной, — ответила я.

После этого он неожиданно перестал шутить.

Не резко. Просто поднял глаза и посмотрел на меня.

Я не знала, какую именно часть он понял. Возможно, вспомнил Больничное крыло. Возможно — то, чего мы оба не собирались рассказывать Гарри. Возможно, только услышал в моём голосе достаточно, чтобы не спрашивать.

Золотой волк стоил два сикля.

Ещё немного стоили само золото, работа, коробочка и все нелепые смыслы, которыми окружающие успели нагрузить этот знак. Всё вместе по-прежнему было несопоставимо с человеческой жизнью.

И тем более с огнём Лабиринта.

Я не расплачивалась.

С некоторыми вещами вообще невозможно расплатиться, не превратив благодарность в бухгалтерию. Рон не дал мне в долг два сикля. Он прикрыл меня в бою, когда мог отступить. Потом, уже после боя, добровольно отдал часть того, что было для него первоисточником.

Значок этого не закрывал. Он только говорил: я помню. Рон, кажется, понял именно это.

Он ничего не сказал, только вынул волка и некоторое время возился с застёжкой.

— Криво, — сообщил Гарри.

— Сам ты криво, — огрызнулся Рон.

— Левее, — посоветовал Гарри.

— Отстань, — буркнул Рон.

— Дай сюда, — Гарри потянулся к значку.

— Руки убери! — возмутился Рон.

— Ты его сейчас вверх ногами прицепишь, — не сдавался Гарри.

— Волк не может быть вверх ногами, — заявил Рон.

— Ещё как может, — возразил Гарри.

— Это геральдически спорное утверждение, — заметила я.

Оба посмотрели на меня.

— Что? — спросил Рон.

— Ничего, — невинно ответила я. — Продолжайте.

Падма закрыла лицо ладонью.

В конце концов золотой волк оказался на мантии рядом с гербом Гриффиндора. Немного криво.

Я не стала говорить.

Рон осмотрел его, будто всё ещё не решил, радоваться или беспокоиться из-за неизбежных вопросов Перси, после чего вернулся к картошке. Гарри ещё некоторое время давал ему совершенно ненужные советы по расположению значка.

Я тоже продолжила обед. Но теперь, когда решение было принято, внутри стало неожиданно спокойнее.

Долг никуда не исчез. Просто получил имя.

За соседними столами шумели ученики, звякали тарелки, кто-то из хаффлпаффцев спорил о квиддиче, а над головой медленно двигались тяжёлые серые облака зачарованного потолка. Падма поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась.

Я ответила тем же.

* * *

У меня остался один знак.

Я могла придумать ему применение прямо сейчас. За последние недели вокруг образовалось достаточно людей, которым золотой волк пригодился бы по политическим, практическим или магическим причинам. При желании можно было составить список и расставить кандидатов по полезности.

Именно поэтому я решила его никому не отдавать.

Не всё, что лежит в руке, обязательно немедленно превращать в инструмент.

Этой простой вещи мне когда-то очень не хватало.

— Гермиона?

Я подняла голову.

Падма сидела напротив и крутила в пальцах вилку. Рон с Гарри всё ещё выясняли, насколько криво висит новый значок, поэтому никто, кроме меня, не заметил её внезапной нерешительности.

— Что?

— Последний волк у тебя уже кому-нибудь обещан?

— Нет. А что?

Падма посмотрела через зал.

Я проследила за её взглядом. Недалеко от нас Парвати сидела рядом с Лавандой Браун и что-то оживлённо рассказывала, помогая себе руками. Издали сходство сестёр становилось особенно странным. Те же черты, те же тёмные волосы, почти тот же поворот головы — и совершенно другая манера занимать пространство. Падма сначала слушала и только потом говорила. Парвати, судя по всему, предпочитала делать оба дела одновременно.

— Я хотела попросить его для Парвати.

Я снова посмотрела на другой край гриффиндорского стола.

До этой секунды Парвати вообще не входила в мой список кандидатов.

Это было несколько неловкое открытие.

Я знала, что Падма — близнец. Видела Парвати на занятиях, за едой, в коридорах. Слышала истории про неё: сломанную куклу, зелёные волосы в зеркалах, ненавистные уроки этикета. Но всё это время сестра Падмы существовала для меня где-то на периферии, словно попадание на другой факультет действительно могло разрезать одиннадцать лет общей жизни надвое.

Для Падмы, разумеется, не могло.

— Она хочет вступить? — спросила я.

— Не знаю, — ответила Падма.

— Тогда это стоит выяснить до вручения, — сказала я.

Падма нахмурилась.

— Я не прошу отдать ей значок просто потому, что она моя сестра, — предупредила она.

— Я этого не говорила, — заметила я.

— Но подумала, — не отступала Падма.

Я немного помолчала.

— Подумала, — признала я, — что до сегодняшнего дня вообще не рассматривала её как кандидата.

Это сбило Падму с приготовленного возражения.

— А, — только и сказала она.

— Что, вероятно, несколько невежливо с моей стороны, — добавила я.

— Немного, — согласилась Падма.

— Не злоупотребляй признанием моей ошибки, — предупредила я.

— Второй за несколько дней, — уточнила Падма.

— Я сейчас передумаю насчёт значка, — пригрозила я.

Падма немедленно стала серьёзной.

— Вот поэтому я и спросила заранее, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

— Хорошо. Последний пока никому не отдаю. Если Парвати действительно захочет вступить, поговорим с ней.

Падма улыбнулась.

Не широко, не так, как после удачной трансфигурации. Просто сразу стала выглядеть довольнее.

И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы последний волк перестал казаться резервом.

* * *

Гарри и Рон ушли спорить о квиддиче, и уже у выхода я услышала, как Рон возмущённо доказывает, что новый значок вовсе не обязывает его соглашаться с Перси хотя бы в чём-нибудь.

Падма улыбнулась.

— Он будет его носить, — сказала она.

— Будет, — согласилась я.

— Хотя весь разговор жаловался, — заметила Падма.

— Именно поэтому и будет, — ответила я.

* * *

Парвати нашла нас сама.

После ужина мы с Падмой поднимались из Большого зала, когда сзади раздалось:

— Падма!

Я автоматически остановилась вместе с ней.

Парвати протискивалась через поток учеников, придерживая одной рукой сумку. Лаванда Браун помахала ей от лестницы и ушла дальше с другими гриффиндорцами.

— Ты забыла, — сказала Парвати вместо приветствия и сунула сестре небольшой свёрток.

Падма развернула его.

Внутри оказался тёмно-синий шарф.

Она посмотрела сначала на шарф, потом на сестру.

— Я не забыла, — возразила Падма.

— Конечно, — фыркнула Парвати. — Поэтому он лежал на моей кровати.

— Я его оставила, — с достоинством ответила Падма.

— В спальне Гриффиндора? — уточнила Парвати.

Падма замолчала. Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня.

— Архитектурная ошибка, — предложила я.

Парвати впервые обратила на меня внимание.

— Что? — не поняла она.

— Ничего, — невозмутимо ответила я. — Семейное дело.

— Вот именно, — сказала Падма и решительно обмотала шарф вокруг шеи.

Парвати фыркнула.

Различия между ними вблизи оказались заметнее сходства. Падма обычно держалась прямо, словно материнские уроки этикета всё-таки пережили сопротивление дочери. Парвати постоянно двигалась: поправляла волосы, перебрасывала сумку с плеча на плечо, смотрела то на сестру, то на меня, то на проходящих учеников.

— Кстати, — сказала Падма слишком небрежно. — Мы как раз о тебе говорили.

Парвати немедленно насторожилась.

— Зачем? — спросила она.

— Видишь? — Падма посмотрела на меня. — Поэтому я не хотела начинать сама.

— Но ты сама и начала, — заметила я.

— О чём вы говорили? — потребовала Парвати.

— О Г.А.В.Н.Э., — пришлось вмешаться мне.

Парвати перевела взгляд на золотого волка Падмы.

— А-а, — протянула она. — Об эльфах.

Интонация была не враждебной. Скорее такой, какой обычно произносят «кружок шахмат»: известно, что существует, но личной жизни пока не касается.

— У нас остался один знак из нынешней партии, — сказала Падма. — Я попросила Гермиону не отдавать его, пока ты не решишь, хочешь ли вступить.

Парвати уставилась на сестру.

— Ты за меня попросила? — недоверчиво спросила она.

— Я попросила придержать, — поправила Падма. — Это не одно и то же.

— А если я не хочу? — прищурилась Парвати.

— Тогда не вступай, — пожала плечами Падма.

Ответ прозвучал мгновенно.

Парвати явно ожидала другого и теперь несколько растерялась.

До Хогвартса у них была общая спальня, общие родители, общие уроки этикета и, вероятно, огромная часть общей жизни. Теперь Падма получила свой факультет, своих друзей, собственный золотой знак и целый набор вещей, о которых Парвати узнавала уже после того, как они происходили.

В просьбе о последнем волке внезапно стало видно чуть больше, чем желание увеличить состав Ассоциации.

— Только здесь холодно, — сказала я. — Если хотите обсудить, можно хотя бы не на лестнице.

— А куда? — спросила Парвати.

Падма посмотрела на меня.

Вот тут возникла небольшая проблема.

В башню Когтеврана Парвати не могла пройти просто так, а вести её в мою настоящую комнату я тем более не собиралась. Тащить девочку в пустой учебный класс ради разговора о членстве звучало уже слишком официально.

— В библиотеку? — предложила Падма.

Парвати скривилась.

— После ужина?

— Это не заразно, — сказала я.

— Ты Когтевран. Ты не можешь знать наверняка.

Мне пришлось признать, что сестра Падмы мне начинает нравиться.

В итоге мы устроились не в библиотеке, а в одной из широких оконных ниш возле галереи Чар. Там стояла каменная скамья, кто-то предусмотрительно оставил две старые подушки, а окно выходило на тёмный двор. По стеклу ползли дождевые капли.

Сёстры сели рядом, а я села напротив.

И впервые увидела их вместе достаточно долго, чтобы перестать воспринимать Парвати как «Падму в гриффиндорском галстуке».

Они действительно были очень похожи.

И совсем разные.

— Так что надо делать? — спросила Парвати.

— Для вступления? — уточнила я.

— Да, — кивнула Парвати.

— Сначала понять, согласна ли ты хотя бы с основной целью, — объяснила я.

— Освобождать домовиков, — уверенно сказала Парвати.

— Не совсем, — осторожно поправила я.

Я объяснила про связь с источником магии. Про то, что изгнанный или освобождённый домовик без нового дома постепенно слабеет. Про идею искать семьи среди членов Ассоциации ещё до того, как конкретный эльф окажется без связи.

Парвати нахмурилась.

— Но если домовик не хочет освобождаться? — спросила она.

— Не освобождать, — ответила я.

Она посмотрела на меня.

— Просто? — недоверчиво переспросила Парвати.

— Просто, — подтвердила я.

— А если он говорит, что хочет служить хозяину всю жизнь? — не унималась она.

— Тогда это его выбор, — сказала я.

— Даже если ты считаешь, что это неправильно? — прищурилась Парвати.

Вот теперь вопрос стал интереснее.

Падма тоже посмотрела на меня.

— Моя задача — дать ему возможность выбирать, а не выбрать правильно вместо него. Иначе получится довольно странная борьба за независимость.

Парвати немного подумала.

— Я думала, вы хотите всех освободить, — призналась она.

— Нет, — ответила я.

— Лаванда тоже так думает, — сообщила Парвати.

— Значит, нам стоит лучше объяснять программу, — вздохнула я.

— Перси объясняет очень долго, — заметила Парвати.

— Вот поэтому нам определённо стоит лучше объяснять программу, — повторила я.

Падма засмеялась.

Парвати тоже.

На секунду они сделали это совершенно одинаково.

У меня возникло неожиданное, почти неприятное чувство: я смотрела на связь, в которую не могла войти и никогда не должна была пытаться. Одиннадцать лет общей жизни, одни родители, одни и те же семейные истории, половина которых могла быть рассказана одним взглядом.

Мне это не понравилось. Не Парвати.

То, что рядом с Падмой существовало место, которое никогда не будет моим.

Осознание было настолько нелепым, что я даже заинтересовалась им.

Ревность? В моём возрасте?

К одиннадцатилетней сестре одиннадцатилетней подруги?

Чудесно, Джулия. Следующим этапом можно обидеться, что они родились в один день.

Я подавила улыбку.

Но чувство не исчезло полностью.

А следом пришло другое, значительно спокойнее: хорошо, что это место существует.

Если со мной что-нибудь случится, жизнь Падмы не начинается и не заканчивается мной. У неё была Парвати задолго до нашей встречи и, если мир проявит хотя бы минимальное благоразумие, будет ещё очень долго после.

Эта мысль мне понравилась больше.

— И сколько стоит? — спросила Парвати.

— Два сикля, — ответила я.

Она посмотрела на Падму.

— Ты заплатила?

— Конечно, — кивнула Падма.

— А Гермиона? — не отставала Парвати.

— Она основатель, — пояснила Падма.

— Удобно, — хмыкнула Парвати.

— Я понесла организационные расходы, — возразила я.

— То есть не заплатила, — подытожила Парвати.

— Твоя сестра определённо нравится мне меньше, чем пять минут назад, — сообщила я Падме.

— Я предупреждала, — сказала Падма.

Парвати полезла в сумку.

— У меня только один сикль, — призналась она.

Падма сразу потянулась к карману.

— Я дам второй.

— Нет, — отрезала Парвати.

— Почему? — удивилась Падма.

— Потому что тогда ты скажешь, что я вступила за твои деньги.

— Я такого не скажу, — возмутилась Падма.

Парвати посмотрела на неё.

— Скажешь.

Падма подумала.

— Возможно, — признала она.

— Вот, — торжествующе сказала Парвати.

Я достала коробочку с последним золотым волком, но не открыла.

— Значок никуда не денется, — сказала я. — Принесёшь второй сикль завтра.

Парвати посмотрела на коробочку.

— А если ты кому-нибудь его отдашь? — подозрительно спросила она.

— Не отдам, — ответила я.

— Обещаешь?

Я взглянула на Падму.

Она ждала ответа.

— Обещаю, — сказала я.

Парвати удовлетворённо кивнула.

Она не получила золотого волка в тот вечер.

И почему-то именно это сделало её будущий знак настоящим членством, а не подарком Падме через сестру.

Когда мы разошлись у лестниц, Парвати обняла Падму совершенно буднично, одной рукой, уже продолжая что-то говорить про завтрашний урок. Потом побежала догонять Лаванду.

Падма смотрела ей вслед.

— Спасибо.

— Пока не за что. Она ещё должна нам сикль.

— Ты понимаешь, о чём я.

Да.

Я понимала.

— Пойдём. У нас завтра библиотека.

— Ты опять собираешься мучить спичку?

— Она первая начала.

Падма фыркнула и пошла вверх по лестнице.

Я двинулась следом.

В кармане всё ещё лежал последний золотой волк.

Но теперь он уже ждал хозяйку.

* * *

В этот раз мы с Падмой поднялись в башню медленнее обычного. На лестничном пролёте нас задержала группа третьекурсников, потом пришлось ждать, пока лестница соизволит вернуться на место. Я не торопилась.

Это было непривычное ощущение. Мне вообще всё чаще некуда было торопиться в такие минуты.

Не в глобальном смысле. У меня оставался Риддл. Философский камень. Дамблдор с Маховиком. Макгонагалл с защищённым пергаментом. Запечатанный Логрус. Лабиринт. Слишком много вопросов, которые вряд ли решатся сами от доброжелательного ожидания.

Но между этими вещами существовали коридоры. Лестницы. Обеды. Спичка, которая отказывалась превращаться в иглу. Падма, которой было холодно. Рон, не умевший ровно приколоть значок. Гарри, впервые державший в руках родословную собственной семьи.

Я слишком долго считала промежутки между важными событиями пустым пространством.

Возможно, ошибалась. У дверей гостиной Падма остановилась.

— Ты опять думаешь, — сказала она.

— Я часто это делаю, — ответила я.

— Нет, сейчас ты так задумалась, что даже меня не слышишь, — уточнила Падма.

— А ты что-то говорила? — удивилась я.

— Вот именно, — вздохнула Падма.

Я посмотрела на неё.

— Повтори.

— Я спросила: пойдём завтра в библиотеку? Я хочу проверить, есть ли что-нибудь ещё про Певереллов.

— Пойдём, — согласилась я.

Она удовлетворённо кивнула.

Орёл задал нам загадку о вещи, которая становится больше, если ею делиться. Падма назвала знания, я предложила слухи. Орёл некоторое время молчал, словно решал, считать ли второй ответ издевательством, после чего всё-таки открыл дверь.

В гостиной было тепло. За высокими окнами уже окончательно стемнело, кресла вокруг камина были заняты, а на одном из столиков кто-то оставил раскрытую книгу.

Я вспомнила другую книгу.

Треугольник. Круг. Черту.

Палочку, камень и мантию.

Первый брат попросил оружие, с которым сможет победить любого противника. Второй захотел вернуть то, что потерял. Третий попросил возможность уйти от существа, перед которым остальные в конце концов оказывались бессильны.

Раньше я бы дольше всего думала о палочке.

Не потому, что хотела непобедимое оружие. Мне было бы интересно, как оно устроено, где заканчивается «непобедимость», что именно считается поединком и каким образом артефакт определяет победителя. Любая абсолютная формулировка вызывала желание немедленно найти её границу.

Теперь палочка интересовала меня всё ещё очень сильно.

Камень я предпочитала пока не рассматривать слишком внимательно.

Но неожиданно понятнее всех оказался третий брат. Он не победил Смерть и не заставил её служить.

Не попытался вернуть тех, кого она уже забрала. Он попросил оставить ему его жизнь.

А потом прожил её.

Я остановилась у окна. В стекле отражалась гостиная: огонь камина, синие детали мантий, дети над книгами, Падма, которая уже успела занять наш обычный стол и теперь махала мне рукой, требуя идти быстрее.

Время.

Вот что на самом деле получил Игнотус, если сказка хотя бы частично говорила правду. Не бессмертие.

Время прожить жизнь до конца.

Я коснулась холодного стекла и почти сразу убрала руку.

— Гермиона!

— Иду.

Падма подвинула мне стул ещё до того, как я подошла.