Эвелин (джен)

В это воскресенье Хогвартс вымер, как на Рождество. Все началось вечером в пятницу с Рейвенкло, атаковавшего Флитвика аргументами и просьбами, а потом в субботу все докатилось и до остальных факультетов.

Северус еще никогда не вчитывался в запутанные формулировки устава Хогвартса с таким усердием. И да, ему пришлось выписывать разрешения.

Устав гласил, что студенты обязаны на выходных находиться дома, если это не опасно для их жизни и здоровья. Кто и когда истолковал старые тексты ровно наоборот, так и останется загадкой. Хотя Северус определённо помнил в свои годы ученичества нескольких, кто пытался провозгласить как правильно, но один в поле не воин, как говорится. Так что Хогвартс опустел именно в это воскресенье, оставив в своих стенах только магглорожденных и некоторых, которым все равно на родные пенаты. Именно поэтому Северус, в кое-то веке, смог заняться своими делами. И в первую очередь заглянул к Лестрейнджу.

Он отчитался старику, вернул амулет, ответов, конечно же, не получил, только очередной выговор.

— С сегодняшнего дня я запрещаю вам посещать мой дом, Северус. Вы также временно отстранены от участия в Собрании, — отчеканил Лестрейндж.

Северус нахмурился:

— Почему?

— Я просил вас передать послание, а не упражняться в драматическом искусстве.

Так вот в чем дело. Фальшивый Поттер, как обычно.

— Мистер Гонт может сколько угодно писать кляузы, и верить им никто не обязан.

Северуса еще немного дергало при упоминании мальчишки, но раз он не представляет никакой угрозы Поттеру, смысла переживать не было.

Лестрейндж не аристократично закатил глаза:

— Ах, если бы об этом попросил Эвелин, я бы тебя даже на порог не пустил. — Резкий переход с «вы» на «ты». — Я держу тебя рядом лишь из-за твоего родства с Зеферином. Ты по рождению Принц, к нашему общему сожалению.

Северус зашипел:

— Не упоминайте это имя при мне.

— Вот поэтому я тебя и отстраняю. Жди призыва и не спускай глаз профессора Дамблдора. — Точно, Лестрейндж же из тех времен, когда директор еще был просто профессором. — Все ясно?

— Да.

— Тогда вон.

* * *

Эвелин с удовольствием уплетал завтрак. Пока Гарри успешно сбивал «налаженный годами режим» из-за ночной практики по астрономии и маялся загадками Лечебного кабинета миссис Лайонс, попеременно отвлекаясь на высшие руны и не переставая чесать Снейпа против шерсти (хоть и не так активно, как в первый раз), гриффиндорская команда по квиддичу выбрала вратаря, на замен окончившего Хогвартс и заваливающего всех письмами Оливера Вуда, поставила капитаном Анджелину Джонсон, крайне сильного охотника, и уже вовсю тренировалась, готовясь к первому матчу против Хаффлпаффа. Тоже крайне сильной команды, оставшейся без загонщика. Кендрик отказался от квиддича.

Он приехал в Хогвартс на неделю позже всех остальных и первым же делом бросился обнимать Эвелина и Гарри, «которые все же послушались хорошего совета и свинтили с Чемпионата по раньше». Кендрик был ранен тогда, кого-то в той суматохе спас, очнулся в госпитале. Его вылечили и заодно вручили еще четыре рекомендательных письма. С десятью можно было поступить в Академию правопорядка в качестве степендианта с гарантией рабочего места после выпуска. Так что Кендрик зарылся носом в книги, решив в последний год подтянуть все свои оценки до «Выше ожидаемого», чтобы уж точно никто не допытывался, почему неуч посмела зариться на бюджетные средства.

Примерно тем же самым занялся и сам Эвелин, подтягивая все, что можно было подтянуть (разве что кроме зелий, Снейп непрошибаемый, прям как дядя Вернон). Гарри уговорил Эвелина проявить инициативу на гербологии, хотя кроме собственной карликовой гортензии, стоявшей на подоконнике в гриффиндорской спальне, его ничего не интересовало. Но его навыки по обрезке роз внезапно оценили, предложили записаться в кружок, который очень удачно совпал с расписанием тренировок: квиддич Эвелину хотя бы нравился — так что он вежливо отказался.

Другим же открытием этого учебного года стала трансфигурация. Новый профессор, совсем юная, даже моложе Снейпа, ведьма, весело болтала ногами, сидя на преподавательской кафедре, и рассказывала забавные истории из книг и научных статей, а также позволяла трансфигурировать все подряд. Через пару недель таких занятий Эвелин больше не боялся сделать что-то не так, и, как многие другие, стал воспринимать трансфигурацию… бытовой: что-то обычное, непринужденное, не требующее усилий и больших затрат сил — в общем, им теперь даже студенты, обучавшиеся у профессора Инвернесс, раньше мнившие себя царями горы, стали завидовать. Никто до этого еще не выходил из аудитории трансфигурации, заливаясь смехом, как сумасшедшие.

И, конечно же, самой главной новостью и радостью для Эвелина стало оправдание Сириуса. Это были мучительные недели тишины, окупившиеся по полной. Эвелин обязательно сядет вечером и напишет Бродяге письмо! Все, что угодно, лишь бы не думать об отце.

* * *

Сириус споткнулся об обувницу в виде ноги троля, знаменитую тем, что о нее спотыкались абсолютно все гости да и жильцы дома тоже. Сириус понятия не имел, почему мать так ее любила, но строго настрого запрещала обувницу переставлять. Может, ей нравились голоса, проклинающие весь мир, да и ее саму в частности? Теперь он никогда этого не узнает.

Его мать скончалась спустя два года после его заключения в Азкабан, отец протянул не намного дольше. Сириус даже боялся представить, какие проклятия он прочтет, когда распечатает завещания. После суда, длившегося кучу дней, ему вернули сейф и условно арестованное фамильное гнездо на Гримо. Дом, сколько авроры не старались, найти так и не смогли.

Сириус оглядел, как обычно, бурчащего на грязнокровок и нерадивого хозяина Кричера и наконец-то понял, что он дома. Он ненавидел это место, он сбежал отсюда в пятнадцать, но сейчас он испытал облегчение, что смог вернуться.

Последние дни были настоящим кошмаром: сначала его строго и с пристратием допросил Отдел Ликвидации, включая знакомого Орсона Холла, потом посадили в камеру, напротив камеры Петтигрю — и когда Сириус морально готовился пережить еще один изматывающий сеанс легименции уже от авроров, с ним просто поговорили и отпустили дожидаться официальных слушаньев. И это было странно.

Сириус покачал головой, сгоняя дремоту. Ему еще нужно осмотреть дом, где-то найти место для Римуса, все эти дни навещавшего его в пускай и вольготных, но все-таки казиматах Министерства и державшего его в курсе событий внешнего мира.

И Сириус даже не расстраивался, что не было писем от Гарри: от поступил со своим крестником ужасно, лишив его положенных связей, которые нужны и важны для волшебников — так что требовать от мальчика немедленного принятия не собирался. Сначала встретить, просто болотать, сходить в кафе, попить чай, узнать, что нравится — план был ясен и его стоило исполнить. Тем более Лин обещал посодействовать.

Ох, этот мальчик Сириуса по-настоящему восхищал. Узнав о его временном содержании под стражей, Лин стал написывать Римусу и, кажется, они сблизились еще сильнее, чем раньше. И Лин был необыкновенным: для волшебников, которым кровь и связи важнее жизни, он был необыкновенно дружелюбным, чрезвычайно по-маггловски открытым с совершенно чужими, даже посторонними ему людьми. Они уже даже с Римусом обсудили, где и как проведут Рождество, когда встретятся и какие печенья Лин приготовит к прибытию гостей. Конечно же, что бесконечно радовало, Сириус был приглашен заочно.

Но сейчас он осматривал родовой гобелен. Сириусу нужно было знать, как и когда погиб его любимый младший брат. Регулус хоть и был истинным слизеринцем, но смотрел на мир широко открытыми глазами, чем-то отдаленно напоминая не то Лина, не то Адриана. И Сириуса по-настоящему беспокоило, что столь хрупкая жизнь, которую он когда-то клялся защищать (не всерьёз, без ритуалов), оборвалась так рано.

Сириус водил пальцами по семейному древу; старый гобелен царапал, но был удивительно теплым на ощупь. Сириус приметил имя своей кузины непонятного родства, Дореи, вышедшей замуж за дядюшку Джеймса, Чарльза. Когда Сириус сбежал к ним, именно Дорея хорошенько отодрала его за уши, но все-таки позволила остаться. Писала ли она письма матери Сириуса о том, как он проводил свои дни в Гринхилле, не известно, о чем сейчас можно было только сожалеть.

Сириус присмотрелся. Почему-то вся ветвь Дореи: ее муж и сыновья отражались, хотя она покинула род, как только вышла замуж. Да и Чарльз… почему-то оказался Блэком, а не Поттером. Сириус помнил, как они уезжали в Америку. Тогда в Гринхилле царило жуткое напряжение, и хоть у всех на глазах стояли слезы, уезжающим и слова не сказали. Даже Джеймс тогда отказался говорить, в чем дело. Странное было время.

И тут Сириус заметил на гобелене то, от чего его прошиб холодный пот: «Регулус Арктурус Блэк. 16.04.1961» — даты смерти не было.

* * *

Орсон болтался в дежурке вместе с Дином. Отдел Ликвидации предоставлял хоть и напряженную, но ситуативную работу. Иногда у них ничего не происходило по несколько месяцев. И сейчас Орсон снова ожидал затишье: дело о подмене «Гарри Поттера» (официальное) было завершено (Аберс отчиталась ему о возвращении студенческого сейфа подменыша), как и о Тайной комнате. Вот и оставалось разве что коротать дни в компании Собрания да развлекаться на аукционе, смотря, как богачи буквально дерутся между собой за шкуру и череп василиска. Последнее, кстати, ушло со стуком молотка за двадцать пять тысяч галлеонов и даже не в Британию — какой-то японец собирался разместить череп в своем саду камней. И Орсон даже не представлял, что хуже: шкура тысячелетней змеи на стене в гостиной или кости, клыки и пустые глазницы в саду? Но кто он такой, чтобы мешать богатым развлекаться!

Да и что о них говорить, если кое-какой сбор, который Лестрейндж планировал завершить не раньше Рождества, смог утрястись за пять с хвостиком недель. Денег у кого-то немерено и тратить больше некуда — вот единственный вывод, к которому Орсон мог прийти.

В дежурку ворвался Тарис:

— У нас убийство. — Зря Орсон на спокойствие сетовал. — Холл, за мной. Дин, молчи.

— Могила.

Холл вышел из кабинета, попутно приставая к Тарису:

— Никого, кроме наших, не вызвали?

— Сё пошел за командиром.

Странно, что никого больше его коллеги звать не решились.

— С чего такая секретность?

— Это… может, часть нашего недавнего дела. — Тарис вызвал лифт.

— Так где убийство? — продолжал допытываться Орсон.

Тарис ничего не ответил, лишь проскользнул в приехавшую металлическую коробку и бросил лифтеру:

— Департамент Семьи и Брака, — он очень выразительно посмотрел на Орсона.

Неужели там?! Посреди Министерства, средь бела дня?! Он чувствовал себя так, словно сидел на иголках, пока переделанный маггловский аппарат двигался между этажами. Как только открылись двери, он выскочил в коридор.

Тарис схватил его за руку, передав метки:

— Мы понаставили отвлекающих.

Орсон кивнул и продолжил движение. Краем зрения приметил приближающегося командира с Сё из другого крыла. Их встретил Джексон, молчаливо кивнул, провожая за поворот. По таким коридорам ходили только сотрудники, экономя время.

Первое, что Орсон заметил, — женский труп и огромное количество крови, рана длинная, глубокая, словно мечом полоснули, и лицо… Ему и секунды не потребовалось для опознания. София Аберс!

* * *

В Азкабане время текло неравномерно, завися лишь от желания дементоров навестить заключённых, поэтому Марон давным-давно потерял счет годам.

Все, что занимало его вид: каменный пол и окно без стекол, в которое при любом сильном шторме забрасывало ледяные воды Северного моря, заставляя Марона съеживаться, прислоняясь к противоположному краю камеры с не менее холодной решеткой, выкованной из красного железа, неуязвимого лишь магии, а не к коррозии. Так что время от времени ее приходили менять.

Тогда на Марона нагоняли дементоров, тыкали в него палочками, отодвигая и чуть ли не выкидывая из окна с восьмого или пятого этажа. Но стоило решетку сменить, как камера снова пустела, призраки умерших волшебников разлетались, и Марон снова прижимался к ледянному металлу, забываясь в нервной дремоте.

В такие минуты он видел Миранду и смеющегося Эдри, мог обнять крошечного Лина и выпить с друзьями — воспоминания, которые уже давно не приносили боли. Марон не думал, что выберется из Азкабана, он знал, что сгниет здесь; он не рассчитывал на власть и связи знакомых, понимая, что им бы самим выпутаться из жутких интриг политиков и цепких когтей авроров, а не его спасать. Да и куда он пойдет? Никого не осталось. Он — сирота и, кроме почивших жены и детей, семьи не имел. Так что Марон ни раз позволял себе погрузиться в беспокойный сон, прерываемый лишь желанием дементоров отведать последним, зачастую выдуманным счастьем заключённых.

Но в этот раз его разбудил не чёрный призрак давно умершего волшебника, а обыкновенный охранник, хорошенько пнув в бок:

— Поднимайтесь, ваше темнейшество, за вас выкуп заплатили: почти девяносто тысяч. В жизни таких денег не видывал.

Конец первого тома