Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. 1 февраля 1999 года. Великое ничто и потухшие палочки]

Прыжок в бездну

Врата за спиной захлопнулись с оглушительным, сокрушающим каменным грохотом. А затем наступила абсолютная, вакуумная тишина. Звук завывающего зимнего ветра, шорох снега и тревожное дыхание Гермионы исчезли. Не было холма, не было башни, не было палаток и друзей.

Мир исчез. В первые секунды мозг просто отказывался понимать, что происходит. Барабанные перепонки вдавило внутрь от резкого перепада давления, а на языке разлился едкий, тошнотворный привкус меди и пепла.

Открыл глаза, но разницы не почувствовал. Кромешная, плотная, как мазут, темнота. Не было понятно, стою ли на чём-то твёрдом, падаю в бесконечную пропасть или просто вишу в невесомости. Подошвы ботинок не ощущали никакой опоры. Абсолютный ноль. Великое ничто.

Приплыли. Словно в космосе. Было очень странно: с одной стороны — тьма, а с другой — словно видел себя со стороны, как будто бы показывали с другой камеры. Парю посреди этой чёрной бездны. Напомнило, как прыгаешь в глубокий бассейн, а затем начинаешь погружаться на дно, только здесь без воды и давления. Воздух казался ледяным и густым. Но было очень страшно.

Мёртвые палочки и паника хорька

Паника, которая уже стала брать верх надо мной, была на время повержена. Вздохнул. Дышу — а значит, живу, думаю — а значит, существую. Осмотрелся. Где-то совсем рядом раздался судорожный, свистящий вдох. Малфой. Надеюсь, что он, а не какое-то чудище. Малфой, впрочем, тоже не подарок. Прислушался. Кажется, он задыхался от паники, его неровное, прерывистое дыхание было единственным звуком в этой мёртвой пустоте. Ткань его куртки нервно зашуршала — видимо, пытался нащупать хоть что-то вокруг. Я тоже покрутил руками и ногами: шевелятся, но двигаюсь я или нет — непонятно.

Меня, конечно, подмывало бросить его здесь, а самому уплыть куда-то, или как здесь передвигаются. Он привёл меня сюда. Но, возможно, нужен будет, чтобы добыть вторую половину. Опять же, Дамблдор говорил про их связь с Бэт, да и как-то его присутствие помогает ей. И главное, Гермиона — она же не поверит, что он просто так пропал. Эх.

— Спокойно, блондинчик. Дыши, — хрипло бросил в темноту. Собственный голос прозвучал глухо, словно пробивался через толстый слой ваты. — Подумаешь, висим хрен знает где, это не повод для паники.

Привычным жестом поднял кисть правой руки вверх. Палочка мягко легла в ладонь из фиксатора. Полированное дерево привычно согрело пальцы.

— Люмос!

Ничего.

Ни единой искры. Дерево в руке ощущалось просто мёртвой, холодной веткой.

Попробовал ещё раз, вложив больше воли. Появилась какая-то слабая искра, едва пахнуло озоном, но быстро погасла.

Твою же...

Магия палочек здесь просто отказывалась работать, как и предупреждали Керидвен и призрачный Дамблдор.

Предупреждать все горазды, а сказать, что делать нужно, так никого нет, всё сам.

Закрыл глаза, попытался отсечь панику и злость и «почувствовать» магические потоки, как учился делать в Лаборатории. Нащупать статический холод или запах озона. Хоть что-то. Но магия здесь была чужеродной. Она присутствовала, но была настолько размазанной, тонкой и слабой, что напоминала разреженный воздух на вершине горы — вроде он есть, но вдохнуть полной грудью невозможно. Схватиться за неё не получалось. Мы остались без наших способностей. Возможно, надо сказать Драко, чтобы он продолжил паниковать.

Пульс во тьме

— К... К... где мы? — дрожащим голосом выдавил Драко. В тишине было отчётливо слышно, как от холода или первобытного страха стучат его зубы. Звук сухо щёлкал в абсолютной тишине. Так ему и надо. Девушку мою захотел. Думал на халяву мёд хлебать. Вот теперь пусть мучается. Даже как-то легче стало на душе.

— Кажется, Тотошка, мы уже не в Канзасе, — проговорил я, глядя в ту сторону, где должен был быть слизеринец.

— К... ты что там, крышей поехал? Какой Тотошка, какой Канзас? — с паникой в голосе прокричал Малфой.

Ох уж мне эти волшебники. Ничего в этой жизни, кроме своей магии, не знают. И вот нет её — и всё, мозги не работают.

Болтается, как сосиска на вертеле. Не то что я: никакой паники, да, боюсь, конечно, что пришёл нам писец, но не более. Всё же я сверхорганизованный разум когтевранский, старостой школы просто так никого не делают. Он болтается, а я как гордый орёл парю.

— Расслабься, мы там, куда и шли — Авалон. И, думаю, всё только начинается, — ответил, стараясь звучать уверенно. Чтобы и его, и себя заодно убедить.

Драко замолчал: может, попытался расслабиться, а может, отключился от ужаса. Задумался: всё же этому всему должно быть какое-то объяснение. Постоянно говорили про иллюзии и лабиринты, а ещё этого, млин, как же его там — Гпин или Гвин... Ай, ну его, пусть будет Пингвин. Так вот, этот Пингвин должен же где-то жить и ходить в своей ледяной броне, с собачками бегать опять же. Скорее всего, мы в каком-то месте типа чистилища. Как там говорят: сейчас нас измерят, взвесят и скажут: «Добро пожаловать в Авалон, дорогой Алекс, ну ты, Драко, тоже».

Не знаю, сколько мы так ещё висели. По ощущениям — минут двадцать. Ещё раз пытался вызвать Люмос, но ничего, просил белобрысого тоже, но и он не добился успеха. Можно было достать «Довод», только толку от него? Вот «Аргумент» тот, скрипя магией, мог выдавать заклинания, а этот — лишь импульсы сырой магической энергии. Опять пожалел, что не купил себе зажигалку. Мысленно зарубку поставил: если живы останемся — купить.

И тут в этой идеальной пустоте появилось хоть что-то осязаемое. Грудь под курткой обожгло. Лёд от магии Грейнджер треснул с резким, стеклянным хрустом. Интересно, магия всё же работает, значит, есть надежда.

Метка Чёрного Пса — кельтского духа Ку Ши — начала слабо, ритмично пульсировать тупым, саднящим теплом.

Словно зверь реагировал на родную, потустороннюю территорию. Закусил губу до привкуса крови, чтобы не закричать.

Было больно, но и немного радостно, что хоть что-то происходит.

Это был единственный ориентир. Метка пульсировала, напоминая, что ещё жив. Боль — это не всегда плохо. Болит — значит, жив и чувствуешь.

Оставалось только понять, куда в этом чёртовом «ничто» нужно сделать первый шаг.

Задумался. Зафиксировал палочку в фиксаторе на правой кисти. Теперь обе руки были свободны.

Чтобы не потерять рюкзак в этой чёртовой невесомости, сдёрнул лямки с плеч и перевесил его перед собой на шею — пусть парит на груди.

Нащупал холодную собачку молнии и расстегнул куртку. Физического холода здесь особо не ощущалось, так что плевать на верхнюю одежду, ни жарко ни холодно. Сбросил куртку с плеч, но куда она делась в темноте — непонятно: то ли осталась парить рядом, то ли улетела в бесконечность. Под ней была толстовка на замке — расстёгнул и её, быстро стянул с рук.

Остался в одной майке. Снимать её полностью не стал, лишь приподнял до груди. И глаза пса на метке тут же засияли. Повернул голову в сторону Малфоя и в слабом, тусклом свете демонических глаз увидел очертания его фигуры и ошарашенное лицо.

Ха, а ты думал!

И тут на миг всё вздрогнуло. Пространство сжалось, тяжёлой волной заложив уши.

Вскрытие разума

— К..., ты это тоже почувствовал? — спросил Драко.

Кивнул. Но потом вспомнил, что он меня, может, и не видит, и сказал:

— Да, похоже, что-то начинается. Как будто сканирующее заклинание. Не дрейфь, Драко, это мой обычный вторник.

— К..., ты меня пугаешь, какой вторник? Сейчас или воскресенье, или понедельник, — с паникой в голосе прокричал Малфой.

Вздохнул. Да, тяжёлый случай, видно, его в детстве головой роняли и не ловили.

Хотел ответить, но сначала появилось чувство чужого присутствия. Не просто взгляд в спину, а нечто внутри. Словно чьи-то ледяные, длинные пальцы проникли прямо под черепную коробку и начали безжалостно, методично копаться в извилинах. Было неприятное, щекочущее чувство. Даже почесал затылок, ногти жёстко прошлись по коже, но не помогло, щекотка была внутри.

Амулет на груди даже не нагрелся, вообще не реагировал. Эта магия была древнее, чем что-либо, с чем сталкивался.

Было обидно: столько раз амулет выручал, а с этими кельтами какая-то фигня происходит. Пытался закрыть разум.

Выстроить глухие блоки, как учил Дамблдор. Бесполезно. Правда, у меня и там не получалось, так что непонятно.

— Эй, Драко, ты это тоже испытываешь?

— Если ты про ментальный щуп в голове, то да. Учили закрывать разум, но ничего не помогает, кто это делает — просто проходит через них, — прохрипел Малфой.

Кто-то вытягивал воспоминания, буквально чувствовал это. Действовал этот кто-то не вслепую, а точечно, как садист-хирург. Выдёргивал самое тёплое, светлое и тут же смешивал с самой жгучей болью. В нос внезапно ударил невероятно реальный запах ванили и старого пергамента. Улыбка Гермионы в Башне Старост. А следом — искажённое животным ужасом лицо Бэт в немецком бункере, её крик, острой бритвой разрывающий слух. Запах мёрзлой хвои Запретного леса. Смех сестры в заснеженном Минске, лицо матери, которое уже начал забывать... И предательство Кассандры, её холодный, пустой взгляд зелёных глаз.

Мозг кипел, не справляясь с перегрузкой. Перед глазами мелькали картинки, эмоции накрывали удушливой волной.

Все силы отдавал, чтобы сопротивляться, но, кажется, всё зря. Виски пульсировали тупой, нарастающей болью.

Архитектура из боли

Малфой сбоку кряхтел, как старый дед. Видно, и его корёжило от этого бесцеремонного разбора нашей памяти. Не знаю, что у него там за страхи и приятные воспоминания. Но у меня от этой ретроспективы, показа худших фейлов и страхов Алекса К..., уже выворачивало наизнанку. К горлу подступила тошнотворная горечь. Кажется, что уже всё забыл, пережил и стал сильнее — куда там, вот оно лежит в голове, никуда не делось.

Внезапно вокруг начало светлеть. Но это был не солнечный свет, а болезненное, пульсирующее марево. Из великого ничто начал формироваться мир. Не знаю почему, но пришло чёткое понимание: он создаётся прямо из наших вытащенных мыслей, надежд и страхов. Это было похоже на теорию Большого взрыва, когда зародилась Вселенная. Что-то мне это не нравится. Не те мы с Малфоем боги, чтобы создавать новые миры: у меня куча проблем и страхов, убийства, ложь, ограбления, насилие, а Драко и вовсе слизеринец. Но кто меня будет слушать.

Тьма сворачивалась, твердела. Под ногами с влажным, мерзким чавканьем появилась грязная брусчатка Лютного переулка. Справа с оглушительным скрежетом выросла знакомая гранитная стена Хогвартса, покрытая склизким, сырым мхом. Прямо из неё торчала панельная минская девятиэтажка, где живут родители. Слева — проржавевшие железные перекрытия бункера из Шварцвальда, пахнущие старой кровью и плесенью. Где-то вдалеке в тумане маячила угловатая геометрическая форма тюрьмы Азкабана, а сбоку виднелись очертания Мэнора, дома всех Малфоев. И ещё много всего.

Геометрия зданий и пространства ломалась, здания срастались, из одних вырастали другие.

Опять пришло понимание, что это куски наших с Драко жизней слеплялись в один уродливый, нелогичный лабиринт.

Пространство дрожало и дышало, подстраиваясь под нас. Воздух стал тяжёлым, забив лёгкие каменной пылью. Новый мир создан. Надеюсь, нас с Драко не заставят его заселять. Он не в моём вкусе.

Разделение

Когда всё успокоилось и мир перестал мельтешить перед глазами, я выпрямился. Подвигал руками и ногами, даже подпрыгнул. Отлично, а то парить в великом ничто — это слишком пассивно для моей натуры. Ладно бы ещё Гермиона была рядом, а так с Драко... Это не то, за что я заплатил своей кровью.

За моей спиной раздался хриплый, надрывный вскрик Малфоя.

Обернулся. Слизеринец в метре от меня рухнул на колени и судорожно вцепился руками в волосы. Видно, у него там негатива в голове на пол-Хогвартса хватит, раз до сих пор не отпустило.

— Драко! Держись! — рявкнул, бросаясь к нему, чтобы влепить целебного леща.

Но Авалон решил иначе. Пространство между нами скрутилось тугой спиралью. Прямо из пустоты, осыпая нас каменным крошевом и едкой цементной пылью, с грохотом рухнула глухая, монолитная кирпичная кладка.

Едва успел отскочить назад, чтобы не размазало. Ударился плечом о гранит. Бросился в сторону, пытаясь обогнуть преграду, но коридор с мокрым чавканьем перестроился. Стены сомкнулись, отсекая путь, меняя геометрию. Твою же...

Ругался, уворачиваясь от камней и внезапно появляющихся стен.

Всё закончилось так же внезапно, как началось. Огляделся, тяжело дыша. Остался один. В безумном лабиринте, сотканном из наших тёмных и светлых моментов в жизни с Малфоем. Никогда не любил лабиринты. Наверняка где-то здесь ходит Минотавр.

Иллюзия Рая

Пыль после обвала кирпичной стены медленно оседала. В горле першило от цементной крошки. Закашлялся, озираясь по сторонам, пытаясь пробить взглядом густую тьму. Удивительно, конечно: если это всё иллюзия, то очень реалистичная.

Отряхнул пыль с волос, тела и одежды.

Так, что же делать. И интересно, куда этот слизеринский принц делся? Надеюсь, его там бетонной стеной не завалило.

Так-то я, конечно, не против, но потом доставай его и тащи.

— Малфой? Драко! — позвал в пустоту.

Никакого ответа. Тишина. Хорёк исчез. Дела. Может, он просто не слышит, получил камнем по голове, лежит и думает о бренности бытия. Мне было не то чтобы страшно, но не по себе — этот мир был очень странным. Оставаться одному было крайне некомфортно.

Взял палочку в руку и снова попробовал заклинание. В отличие от той тьмы, здесь палочка издавала снопы искр, словно я первокурсник, который на уроке Флитвика пытается повторить за профессором заклинание. Слабо пахнуло озоном.

Вернул палочку назад. Потом мысленно себе затрещину отвесил. Хорошо, что, когда сбрасывал куртку и толстовку, догадался рюкзак оставить... А ведь там «Довод» и «Жестянка». Даже затрясло чуть-чуть от наплыва адреналина. И холодно было тоже. Стою тут в майке, как не знаю кто. Ладно, в следующий раз буду вначале думать, а потом делать.

Снял рюкзак и проверил, что все вещи на месте. Молния сухо вжикнула. Выдохнул. Если «Довод» ещё можно заменить, то потеря «Гаража» была бы невосполнимой. Эх, надо было её Гермионе оставить. Толку с неё тут наверняка никакого. Только если лимонные дольки собачкам дать, чтобы нас не съели.

Взял в руки «Довод», нажал на кнопку один раз, затем второй, возвращая в режим первой линзы. Поднял руку и направил в стену. Тонкий и очень слабый парализующий луч с тихим треском ударил в стенку. Н-да. Но, с другой стороны, это лучше, чем ничего. Нажал ещё раз, выбирая вторую, поднял руку — и тишина. Как бы ни старался, магический кинетический луч так и не появился. Третий даже пробовать не стал, и так понятно всё.

Но «Довод» сам по себе оружие, Дрейк из МАКУСА не даст соврать, плюс лёгкий парализующий луч. Опять же, у меня пояс со спецсредствами. Жаль, пластину выкинул вместе с курткой, но в рюкзаке ещё одна должна быть, хотя не уверен, что всё это сработает. Закрыл рюкзак и вернул его обратно за спину. Ладно, что тут стоять, так и замёрзнуть недолго полностью. И пошёл прямо в пустой каменный коридор.

Подошвы зашуршали по камню. Но когда сделал десятый шаг, камень под ногами изменился. Звук шагов стал мягче. Глуше. И идти стало приятнее. Стены меняли очертания. Опустил «Довод». Дыхание перехватило.

Стены лабиринта больше не были базальтом. Это были обои. Старые, обшарпанные советские обои с вертикальной полоской и выцветшими, бледными цветами. Прямо у плинтуса зияло знакомое оторванное пятно — ковырял его пальцем, когда мне было лет пять, за что потом получил от отца.

В нос ударил густой, до боли родной запах. Смесь старого линолеума, хозяйственного мыла и мандаринов. Тех самых, новогодних.

Стоял в нашем старом доме, там, где родился и прожил до девяти лет. Сердце забилось сильнее.

В голове сигнальная система орала благим матом: «Ловушка! Иллюзия! Это Авалон!». Амулет на груди молчал. Но всё тело, каждая клетка, измученная войной, ответственностью за чужие жизни, предательствами и смертями, просто обмякло.

«Довод» в руке дрогнул, и я чуть было не выронил его из ладони.

Из приоткрытой двери кухни лился мягкий, тёплый свет. Оттуда доносилось тихое, мерное шипение старого радиоприёмника. Какой-то диктор монотонно рассказывал сводку новостей из конца восьмидесятых.

А сквозь этот шум пробивались голоса. Басовитое, глухое покашливание отца. И звонкий, заливистый смех сестры из зала.

Сделал неуверенный шаг. Доски пола под линолеумом скрипнули — в точности так, как скрипели всегда, в одном и том же месте.

Заглянул на кухню.

У старой газовой плиты стояла молодая женщина. Знакомая прямая спина. Потрёпанный халат с крупными, размытыми пионами — как же давно его не видел. В воздухе висел аппетитный аромат жареной картошки с чесноком и подсолнечного масла.

Она вытирала руки о кухонное полотенце. Медленно повернулась.

Лицо мамы. Только ещё молодой, на вид ей было не больше тридцати. Та самая улыбка, которую у меня украли, стерев меня из их памяти. Моя мама, которая в реальном мире даже не помнит, что у неё был сын.

— Саша? Ты чего застыл в коридоре? — её голос прозвучал мягко, с лёгкой укоризной. — Иди мой руки, ужин готов.

Глаза мгновенно защипало от слёз. Дыхание перехватило, давлением пережало горло. Плевать на Авалон. Плевать на Пингвина.

Плевать на Гриндевальда и МАКУСА. Так устал быть Волкодавом. Так устал быть взрослым. Хотелось просто рухнуть на эту старую табуретку, есть жареную картошку и слушать, как батя подкалывает маму с сестрой.

Медленно, словно во сне, шагнул на кухню. Как только сделал шаг, мир преобразился: детали кухни стали чётче, запахи глубже, а сам я стал меньше. В реальности я ростом метр восемьдесят пять, а этот «я» был даже ниже моей невысокой мамы. Посмотрел на свою руку — это была не суровая ладонь взрослого парня, а детская, мягкая ладошка. На стене висело небольшое зеркало. Подошёл. Посмотрел. На меня смотрел я, только таким, как был ещё до Хогвартса, лет десять или около того. Одет в белую майку и красные короткие шорты. Лохматые медные волосы и голубые наивные глаза.

Повернулся и сел за крошечный, покрытый клеёнкой стол. Как делал это в детстве.

Напротив сидел отец. Лица не видно — он был полностью скрыт за развёрнутым листом газеты. Бумага чуть шуршала. Когда он здесь появился, я даже не заметил.

Мама подошла. Поставила передо мной тарелку, фарфор звонко звякнул.

— Ешь, сынок. Совсем исхудал, — улыбнулась она и потрепала мои волосы, присаживаясь напротив.

Смотрел на эту тарелку. Затем на маму и сидящего отца. Слёз не было, но всё внутри сжалось в комок. Этого уже никогда не будет.

Почти поверил. Был готов отдать всё, лишь бы остаться здесь навсегда, запереться в этой кухне и никогда не возвращаться в промозглую Шотландию.

Но взгляд случайно зацепился за стену. Там, где висело зеркало, сейчас оно не отражало кухню. Там была эта Башня на холме, палатки, друзья и Гермиона. Она смотрела прямо на меня, и её губы что-то шептали. Резко поднялся, но зеркало снова стало зеркалом. Родители всё так же сидели неподвижно. Посмотрел на часы, стоящие на полке. Секундная стрелка застыла.

Холодок прополз по позвоночнику. Перевёл взгляд на маму.

Она продолжала улыбаться. Широко. Тепло.

Но её глаза...

Они смотрели на меня не мигая. Совершенно стеклянные, пустые зрачки, отражающие жёлтый свет лампочки.

Секунда. Две. Пять. Ни единого движения век. Это была не мама. Это был слепок, кукла, вылепленная из моей собственной тоски и натянутая на каркас древней магии.

Вздохнул, подошёл к «маме» и обнял.

— Ты же знаешь, что я тебя люблю.

Она ничего не ответила. Просто растворилась в объятиях, исчезла. То же произошло и с отцом.

Минская кухня дрогнула. По обоям пошли чёрные трещины. Исчезли все запахи и звуки из той комнаты, мир пошёл рябью, и снова стою на ледяном базальте лабиринта. Мне снова восемнадцать. Теперь я взрослый, и все проблемы решаю сам. Но сердце всё равно щемило.

Понимал, что хотелось бы остаться там, в том мире, где всё было хорошо. Но разум понимал, что жить в иллюзии невозможно.