Кукловод (джен)

Света сидела в троллейбусе, глядя в окно на улицы Палермо, которые в 11 утра уже наполнились жизнью. Солнце стояло высоко, но не жгло — его свет был мягким, почти ласковым, словно город решил подарить жителям ещё один день без изнуряющей жары. По набережной бегали дети, их смех смешивался с криками чаек над морем. Матери сидели на скамейках под тенью старых оливковых деревьев, читая книги или болтая друг с другом. Где-то вдалеке звучала музыка — гитара и голос, поющий на итальянском, и мелодия эта была такой лёгкой, что казалось, будто сам город улыбается. Воздух был наполнен ароматом свежеиспечённого хлеба из ближайшей пекарни, смешанным с солью моря и цветущими лимонными деревьями. Улицы были оживлёнными, но не шумными — люди спокойно шли по своим делам, туристы фотографировали старые здания, а старушки в чёрных платьях сидели на порогах домов, вязали и смотрели на прохожих. Всё выглядело так, будто никакой войны, никакого Кукловода не существовало.

— Да, шеф меня отпустил, — сказала она по телефону, не отрывая взгляда от окна. — Мне просто нужно было увидеть Пентануччо.

— Ты так быстро убежала, — ответила Фелиция. — Как будто это ты виновата в том, что его машина сбила!

— Вы нашли машину? — спросила Света, голос дрогнул.

— Я тебе не следователь! Спрашивай у текущего активного... не знаю, кого там.

— Вообще-то ты секретарь квестуры. Ты главный помощник начальника полиции! У кого мне спрашивать, если не у тебя?

— Я запрошу у Лацио Донателли информацию для тебя, — вздохнула Фелиция.

— Спасибо. Так много дел, а чистить это всё приходится мне одной. Даньери так и не появился?

— Я его здесь не видела, — сказала Фелиция.

— Понятно, — ответила Света и, посмотрев в окно, поняла, что уже подъехала к больнице. — Мне нужно идти. Попросишь Даньери мне позвонить.

Света вышла из троллейбуса и направилась в сторону больницы. У входа стояла старая женщина, которая кормила голубей хлебными крошками. Птицы слетались со всех сторон, их крылья хлопали в такт её спокойным движениям. Где-то вдалеке играла музыка — медленная мелодия на аккордеоне, которую тянул старик у входа в кафе. Запах вечернего воздуха изменился — исчезли цитрусы и соль, остались только слабый аромат жареной рыбы, кофе и влажной земли после дня, прожжённого солнцем. В больнице она подошла к ресепшену и спросила у медсестры, в какой палате лежит Пентануччо.

— Палата номер восемь, — ответила медсестра, не отрываясь от компьютера. — Но он в одиночной. Врачи сказали, что ему нужен покой.

Света кивнула и направилась к палате. Дверь была приоткрыта, и она заглянула внутрь. Пентануччо лежал на кровати, голова и левая половина лица скрыты под бинтами и гипсовой «шапкой». Виднелся только правый глаз и кончик носа. Левая рука и нога были полностью в гипсе, туловище зафиксировано. Из-под бинтов на левой руке торчали дренажные трубки. Правая рука лежала на одеяле, слабая, но свободная.

— Света... Ты пришла... — прошептал он, голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Или ты опять мерещишься мне...

— Пентануччо, я здесь, — сказала она, подходя ближе. — Не волнуйся, всё будет хорошо.

В это время Даньери аккуратно приподнял и приоткрыл дверь в подвал, так чтобы она не скрипнула. Замки были слегка ржавыми, но дверь поддалась без усилий. У него не было табельного оружия — он только что вышел из больницы. Снизу доносились голоса.

— Он скоро придет? Тут сыровато, — сказал один из голосов. — Может, я пойду проверю?

— Сиди, жди. Лучше не привлекать внимание лишний раз.

— Жанна — обычная девушка, у неё нет никакой семьи, которая имела бы дела с мафией, — подумал Даньери. — Значит, скорее всего, её украл Кукловод. Но Кукловоду вряд ли была бы интересна простая девушка. Возможно, он как-то узнал, что она общается со мной, а я как раз второй ведущий детектив по его делу. Учитывая, что один из них хотел пойти проверить, а босса они вряд ли бы пытались контролировать, они ждут явно не Кукловода. Значит, меня.

Он открыл телефон и записал голосовое сообщение Свете:

— Света, я в центре, около фонтана есть переулок, там ещё мясная лавка с этой стороны. Тут есть подвал, сюда уволокли Жанну. Кажется, меня ждут.

— Мне сложно говорить, — прошептал Пентануччо, когда Света села рядом. — Но я не могу не говорить с тобой. Спасибо, что пришла.

— Я не могла не прийти, — ответила она. — Я же знаю, что тебе это важно.

— Я столько писал тебе... столько писал о тебе... — его правый глаз блестел от слёз. — В момент, когда меня сбила машина, когда она тащила меня по асфальту, когда боль раздирала меня, я не молился богу. Я думал только о тебе.

— Пентануччо... — прошептала Света.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Ты уже третий год в Палермо. Мы работаем с тобой три года. Я написал тебе уже больше тысячи стихотворений. Я предлагал тебе свидания сотни раз. Я иногда думал, что тебе нравится кто-то другой, но я не могу перестать верить, что когда-нибудь настанет и мой час. Я не представляю жизни без тебя.

— Я... мне нравится другой, — сказала Света.

— Ты ведь по телефону сказала мне, что ты «здесь не за этим», — прошептал он.

— Я... не могу объяснить...

— Посмотри на меня. Это случилось из-за тебя, — сказал он, и в его правом глазу читалась боль, любовь и отчаяние. Он собрал все силы и слабым хватом схватил её за руку. — Ты была единственным дорогим в моей жизни.

— Я очень сожалею. Я не думала, что всё так обернётся, — сказала Света, и тут её телефон загудел. Она посмотрела на экран, и её глаза расширились. Она включила голосовое сообщение.

Света, я в центре, около фонтана есть переулок, там ещё мясная лавка с этой стороны. Тут есть подвал, сюда уволокли Жанну. Кажется, меня ждут.

— Это Даньери, — прошептала она.

— Ты с таким трепетом сказала сейчас о нём, — прошептал Пентануччо.

— Он только выписался из больницы, а сейчас, похоже, ему угрожает опасность, — сказала Света и встала. — Я должна помочь ему.

— Я его лучший друг, я знаю его так как его не знает никто. Напомню, он арестовал несколько мафиози в одиночку, пережив перестрелку с двумя семьями, в которой полегла половина нашего участка. Он раскрыл 1528 дел за пять лет. Он был ранен четыре раза. И каждый раз он выходил из всего этого со смехом и шутками. Ты думаешь, он не справится ещё с одной кочкой на его дороге?

— Я его напарница. Я должна идти к нему и помочь ему, если он в беде, — сказала Света. — Я зайду к тебе попозже, если тебе это так важно.

— Света... он же любит Жанну, — немного истерично сказал Пентануччо.

— Это не отменяет того, что ему нужна помощь, — Света повысила голос и вырвала руку из его хвата.

— А МНЕ НЕ НУЖНА ПОМОЩЬ?

— ТЕБЕ УЖЕ НЕ ПОМОЧЬ! — сказала Света, и, сделав шаг назад закрыла рот рукой. Она захотела забрать слова назад, но было уже слишком поздно.

Пентануччо замолчал и опустил руку. Его взгляд словно потух. Света вышла из палаты и направилась к выходу, прикрывая лицо рукой, не заметив человека, который стоял в полумраке слева от неё. Как только она скрылась за углом, человек вышел из тени. Его серый костюм и белая маска с чёрными ломаными линиями идеально вписывались в серый интерьер пустой палаты.

— О, бедный мальчик, — сказал Кукловод, подходя к кровати Пентануччо. Тот открыл глаз и посмотрел на него.

— Кук... Кукловод...

— Да... Знаешь, я тебя понимаю. Я понимаю твои чувства. Быть отвергнутым самым важным в твоей жизни, тем, на что ты тратил больше всего сил и ради чего жил. Я ведь тоже когда-то был таким, — сказал Кукловод, ложась на соседнюю койку и положив руки за голову на подушку.

— Да что ты знаешь!? — собрав последние силы, прошептал полицейский.

— Знаю, что она только что променяла бедного беззащитного мальчика, который попал в больницу и стал уродом из-за неё, на того, кто любит другую, и кто может постоять за себя сам. — иронично сказал Кукловод. — Ведь она виновата в том, что с тобой случилось, а ты, из-за своей любви...

— ЗАТКНИСЬ! — заорал Пентануччо.

— Из-за своей любви просто сделал то, что она просила. Но ведь ей было всё равно на тебя. Ты это знаешь, — продолжил Кукловод. — Скажи, больно смотреть, как она идёт к тому, с кем ты с 16 лет каждую среду играешь в шахматы, каждое воскресенье ездишь кататься на лодке? Больно ли смотреть на то, как твой самый близкий и самый лучший друг уводит у тебя девушку, когда даже не любит её? Потому что любил её только ты! И заслуживал её только ты!

— Я НЕНАВИЖУ ИХ! Я НЕНАВИЖУ ИХ ОБОИХ! — заорал загипсованный парень на всю палату. — НЕНАВИЖУ!

— И что, что ты их ненавидишь? Им всё равно на это. И Даньери, и мистеру Лацио, и Свете. Теперь, когда ты даже не сможешь работать некоторое время, тебя просто... заменят. И забудут.

— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Т! — заорал Пентануччо и задёргался.

— Да-а-а-а-а-а-а-а, — сказал Кукловод, медленно вставая с кушетки. — Ты думаешь, кто-то поможет тебе? Вспомни, что сказала Света. ТЕБЕ. УЖЕ. НЕ. ПОМОЧЬ.

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А! — заорал Пентануччо и задёргался ещё сильнее.

— И что же ты хочешь теперь делать? — вальяжно сказал Кукловод, положив руку на подбородок.

— Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНИ МУЧАЛИСЬ! ЧТОБЫ ОНИ СГОРЕЛИ В АДУ! ЧТОБЫ ИХ ТРУПЫ ОБЛОДАЛИ ЧЕРВИ! ИХ И ВСЕХ, КТО ИМ ДОРОГ!

— Но никто не даст тебе это сделать, — сказал Кукловод. — А, ну то есть никто, кроме меня.