Испытание (гет)

— Ну, давай уже, Валера, задавай свои вопросы, не кипи молча...

— Да я б сразу задал, если б не женщины, — В гулком баритоне Дюмина клокотала ярость. — Спросил бы с выражением, откуда такие берутся? И как их земля носит? И какого чёрта этой неупокоенной твари от нас надо? Про мать мою, Галину Борисовну, ты мне объяснял, что она на вас с Риммой зуб имеет за то, что вы её на чистую воду вывели и Влада упокоили. Но в расследовании дела Савёловой Римма, как я понимаю, никакого участия не принимала?

— Мы тогда ещё даже знакомы не были, — ответил Сальников.

— Тогда какого чёрта? Ведь не все же, кого вы со полковником Штольманом под суд отправляете, к вам в посмертии приходят отношения выяснять?

— И хорошо, что не все, — сказал Владимир Сергеевич выразительно.

— Там тоже было что-то личное, Володя? — осторожно спросила его проницательная жена.

— Можно, наверное, и так сказать, — вздохнул он. — Видимо, запомнился я ей своим... непрофессионализмом.

— Что ты имеешь в виду?

Сальников поморщился, рассказывать не хотелось.

— Ладно, чего уж теперь... Когда Савёлова стала давать признательные показания, мы её должны были вывезти в Левашово, где она сына убила, на следственный эксперимент. Чтобы показала и рассказала, как убивала, а то у Якова вопросы оставались. Ну, вывезли. Она нервничала немного, но так, умеренно, чтоб ей, излагала складно. Она Денису сказала, что нужно в полнолуние посмотреть на отражение луны в колодце и загадать желание. Мальчишка и загадал — последнее: чтобы у них папа появился. Мне прям в голову ударило, когда я это услышал. А потом... пока мы там со следственной группой ходили, местные стали собираться. Кто-то слух пустил, что убийцу ребёнка привезли. Буквально за пять минут набежало человек тридцать, возбуждённые все. Я Якову шепнул, что сворачиваться надо, а то как бы чего не вышло. Он кивнул как раз, и тут Савёловой вдруг картофелина в плечо прилетела. Тяжёлая, подмёрзшая, как камень. Она взвыла, и это как спусковой крючок сработало — толпа взревела. Крик, брань, угрозы, град этой самой картошки в неё и в нас, потому что мы её уводить стали. Я её сам к машине тащил, двое конвойных прикрывали, а Яков перед людьми встал — у него такое хорошо получается. Я думал, хоть пистолет достанет, но нет. Рявкнул: "Прекратить!" — стало тихо, и в тишине Савёлову слышно. Она себя руками обхватила и костерит людей, визгливо и гаже некуда, как уголовник со стажем. В общем, рот я ей зажал и в машину на заднее сидение впихнул от греха, пока Яков уговаривал людей разойтись и не усугублять ситуацию. В машине отпустил её, а она опять за своё — и мрази у неё все, и твари убогие, и быдло деревенское, и в колодцах таких надо топить. При последних этих словах у меня планка и запала: рассказал ей, что о ней думаю, текст помню плохо, но ей хватило. Остановиться смог, только когда Штольман меня из машины выдернул и сам на моё место сел. Так что ей есть, что мне припомнить...

Он замолчал и покосился на Римму. Возмущения в её взгяде не заметил, но удивление было. Впрочем, его руки она не выпустила — и на том спасибо!

— От начальства-то влетело? — поинтересовался Валера; он как раз смотрел вполне сочувственно.

— Так заслуженно, — Сальников досадливо поморщился. — И разнос от Штольмана, и выговор с занесением, после того как Савёлова жалобу на меня написала. Я ж не пацан зелёный, сам молодняк учу... И теперь — последствия.

— Владимир Сергеевич, я не думаю, что ваша вспышка на что-то существенно повлияла. Души таких нелюдей, как эта женщина, просто необходимо сопровождать в Нижний мир⁽¹⁾, чтобы они не потерялись по дороге и не вернулись к тем, кого ненавидят.

— "Сопровождать" в смысле "конвоировать"? — уточнил Сальников; Нина кивнула. — И что, вы смогли бы такое, Нина Анатольевна?

— С одной из них — точно смогла бы, с двумя — возможно, если с Валериной помощью, со всеми тремя сразу — нет.

— Меня больше всего эта знахарка беспокоит. Что она вообще может представлять из себя в посмертии?

— Всё как у людей, Владимир Сергеевич. Человек с даром может больше обычного человека, вот и у духов так же.

— Насколько больше, вот в чём вопрос, — протянул задумчиво Сальников. — Но чтобы на него ответить, неплохо бы для начала почитать её уголовное дело...

— Ты вот ещё что мне скажи, — Теперь в Валерином голосе слышалась тревога. — Если детям прямая угроза есть и нам сказано вместе держаться, то почему мы Люсю с детьми не сюда забрали, а к Штольманам?

— Яков так предложил, а он редко ошибается.

— Потому что начальство?

— Нет, потому что Штольман.

— При всём уважении к полковнику: что он сможет, если духи явятся туда, а не к нам?

— Поверь, немало. Когда дух твоего братца нас первый раз навестил, его как раз Яков с Цезарем и отогнали. И потом, когда этот дух тут у нас стены сотрясал, Яков с Платоном это почувствовали и примчались. Тогда же мы выяснили опытным путём, что злого духа при желании можно отогнать даже матерной бранью. Не знаю, правда, почему, если та же Савёлова, к примеру, и сама в этом деле дока.

— Не вы отгоняли, Владимир Сергеевич? — спросила с усмешкой Нина.

— А если я, то что?

— Тогда вы его не руганью отгоняли, а чистой яростью. На тонком уровне такие вспышки ощущаются, как взрывная волна. Духа просто сносит, а иногда ещё и обжигает. Валера тоже так умеет. Это действенная мера, просто временная.

— То есть материться при этом не обязательно? — уточнила Римма.

— Можно хоть "Песню о Буревестнике" декламировать, лишь бы состояние души было соответствующее...

— Ну вот, а я так старательно пытался её забыть после школы, — фыркнул Сальников и взъерошил себе волосы. — Ладно, дорогие мои друзья и соратники, надо, наверное, спать идти, а то от нашей спокойной ночи всего-ничего осталось...

— А что Мартуся? — спросила Римма.

Нина прикрыла глаза, прислушалась и сказала удивлённо:

— Всё ещё в мороке.

Мартуся вовсе не была уверена в том, что у неё получится, ведь самый старший Яков Платонович не был постоянной частью её снов, но не попробовать не могла. И вот, снова оказалась вместе с ним у ворот кладбища.

— ... Мы поможем, чем сможем, Марта. Не бойся.

Седые, взъерошенные ветром борода и волосы, умные глаза, знакомая улыбка. В этом месте она в прошлый раз попрощалась и ушла. Но не теперь.

— Можно ещё один вопрос?

— Слушаю тебя.

— Вы ведь знаете, почему Августы Генриховны нет в семейном захоронении?

Улыбка как будто истаяла, заиграли желваки на щеках.

— Знаю, Марта.

— Вы можете мне рассказать, или это я тоже должна выяснить сама?

И опять он ответил не сразу.

— Я вообще не уверен, что тебе стоит это выяснять.

— Почему? Это же важно! Очень важно...

Последняя фраза прозвучала почти жалобно.

— Хорошо, пойдём.

Дорога была всё та же, которой она раз за разом ходила в мороке: сначала по Псковской дорожке, потом по Берёзовой, но только на этот раз к семейному захоронению они не свернули, прошли дальше. Когда впереди замаячило невысокое строение с шиферной крышей, Марта замерла.

— Вспомнила? — спросил Яков Платонович сочувственно.

Это была не её память, и всё равно её. Серая стенка колумбария, верхний ряд, пятая ячейка справа. Тонкое, дивно красивое лицо на фотографии, расплывающиеся перед глазами годы жизни и смерти, католический крест на камне и надпись: "Прости меня, родная..." Слёзы стояли в горле, не давая дышать.

— Тише, Мартуся, тише... — Её приобняли за плечи.

— П-почему? Почему она здесь одна?! Это же несправедливо, неправильно!

— Она сама так решила.

— Но почему?

— Это долгая история...

— Пожалуйста, расскажите мне.

Он очень тяжело вздохнул и уже хотел что-то сказать, как вдруг его глаза изумлённо распахнулись. Поняв, что он смотрит куда-то поверх её головы, Марта тоже оглянулась.

От выхода с кладбища на улицу Дегтярёва к ним направлялась молодая женщина — до странного ярко одетая. Синяя юбка, вроде бы тоже синяя, но в подозрительных белёсых разводах рубашка, футболка с чем-то вроде китайского иероглифа, невообразимые блестящие малиновые колготки и почему-то чёрные сапоги на каблуках. Картина довершалась очень мелкой и очень пышной химической завивкой. Мартуся так и не смогла по-настоящему привыкнуть к особенностям местной моды.

— Ну, Анна Викторовна... — проговорил Яков Платонович страдальчески.

— Мне показалось, вам срочно нужна поддержка, — ответила женщина строптиво, но в тоже время не без смущения.

— Нужна, — не стал отрицать он.

— Это вы? — спросила неуверенно Мартуся.

— Это я, — голос был не совсем тот, что в телефонной трубке, но интонации — те же. — Давайте присядем...

Они устроились на ближайшей скамейке — странная троица. Отвлекшись было на пару минут, Мартуся снова вернулась мыслями к важному и больному.

— Объясните мне, пожалуйста, почему Августа Генриховна здесь. Почему она так решила?

— Она не хотела, чтобы к ней приходили... вынужденно, — тихо ответила Анна Викторовна.

— Что значит "вынужденно"? В каком смысле?

— В том смысле, что при своей жизни здесь она не поддерживала никаких отношений ни с тобой, ни с Риммой.

Следующий вопрос замер на языке. Марте захотелось встать и уйти, даже убежать, спрятаться в какой-нибудь глухой угол, чтобы попытаться переварить эту холодную и тяжёлую, как камень, мысль.

— Она тоже напридумывала себе, как дядя Володя, ведь так?

Марта даже не сразу поняла, что произнесла эту фразу сама.

— Ты очень умная девушка, Марта, — сказал Яков Платонович серьёзно.

Марта смотрела не на них, а вперёд и вверх — на синее небо сквозь кроны уже прихваченных осенью деревьев. Она не хотела быть умной, не хотела знать, хотела закрыть глаза, вновь открыть их уже рядом с Платоном и всё забыть. Анна Викторовна осторожно взяла её за руку и продолжила свой рассказ.

— А ещё она тогда же, в августе, случайно услышала обрывок разговора между Яковом и Платоном о Риммином даре и решила, что вы играете нечестно.

— Мы вообще не играли, — отрезала Мартуся. — Никогда!

— Нам об этом прекрасно известно. И Августа, которая рядом с тобой там, в реальности, тоже давно это поняла. Но здесь ей, в отличие от Володи, не хватило жизни, чтобы избавиться от этого морока.

— Что она сделала? — спросила Марта требовательно.

Анна Викторовна вздохнула с болью, и за неё ответил Яков Платонович:

— Она уговорила Платона уйти в армию.⁽²⁾

— Не-ет!

Кажется, она чуть не сползла на землю. Кажется, Штольманы подхатили её с двух сторон под руки. Кусочек неба со странным, похожим на подбитую птицу облаком кружился над головой.

Теперь Мартуся лежала на скамейке, положив голову на колени Анне Викторовне, а Яков Платонович присел подле неё на корточки.

— Бедная... Я даже представить себе не могу! Что с ней случилось? За что Яков Платонович просит прощения?

— За то, что не уследил, не понял, что с ней происходит. Но человек не всесилен.

— Дядя Володя сказал, что она так и не оправилась, и про временные улучшения. Она... сошла с ума? О-ох, это просто ужасно.

— Это больно, Марта, но здесь нет грязи, лишь череда трагических ошибок, за которые больше всего казнили себя те, кто их совершил. К счастью, некоторые из них со временем получилось исправить, так что света стало больше. Но гораздо важнее, конечно же, что ничего этого не случилось в реальности. Все живы, всё хорошо. Вы оказались умнее, добрее, ближе друг к другу, поэтому любви хватило на всех.

— Я точно не смогу никому об этом рассказать. Ни Платон, ни сама Августа Генриховна не должны ничего узнать...

— Только про тяжёлый нервный срыв и колумбарий.

— Теперь я понимаю про ложь во спасение. Но лучше б не понимала!

— Ты очень повзрослела, Марта.

— Мне это уже говорили... Я никогда не буду его ревновать.

— Платона?

— Его. Никогда, слышите?!

— Блажен, кто на это способен, — пробормотал Яков Платонович со странной интонацией.

— Тебе пора возвращаться, моя девочка, — Анна Викторовна нежно погладила Мартусю по волосам. — Ты плачешь не только здесь, и Платон уже сходит с ума от беспокойства.

— Мороку ведь скоро конец?

— Да. Он ощутимо теряет плотность. Если ты хочешь увидеть что-то ещё, то у тебя есть на это день-два, не больше.

— Марта! Марта же! Мартуся, ты меня слышишь?!

Платон сжимал её вместе с подушкой. От тревоги в его голосе, от горячего дыхания у щеки сладко заныло сердце.

— Я слышу, Тошенька, — шепнула она. — Не волнуйся, со мной всё в порядке...

Он шумно выдохнул от облегчения и сжал её ещё сильнее.

— Ничего не в порядке! У тебя всё лицо в слезах, и я уже несколько минут не могу тебя добудиться, хотел Нину звать... А ведь последние несколько дней ты просыпалась сама!

— Я и сейчас сама...

— Нет.

— Да. Это не морок меня удерживал, а я — его. Хотела... досмотреть.

Платон задохнулся от возмущения. Положил подушку, отнял руки и даже отодвинулся.

— Что ты хотела?

— Досмотреть. Это было важно.

— Марта, у меня сейчас нет слов, одни эмоции... Неконтролируемые!

Мартуся поняла, что улыбается. Она была дома и страшно рада его видеть, даже таким — почти разгневанным. Какой бы настоящей не казалась жизнь в мороке, без него это было лишь полжизни, горькая её половина. Она опёрлась на руки и села, снова оказавшись к нему совсем близко. Осторожно коснулась кончиками пальцев сердито заломленной брови, выпуклых скул, погладила щёки, проступившую на верхней губе и подбородке щетину. Потёрлась кончиком носа о его нос, поцеловала в губы — легко, будто дразня.

— Марта-а...

— Мне это знакомо.

— Что?

— Неконтролируемые эмоции... у меня... к тебе... с самого начала.

Он что-то проворчал, зарываясь лицом в её волосы.

— Что ты сказал?

— Что не надо испытывать мою выдержку.

— В каком смысле?

— Во всех...

1) Нижний мир в шаманизме — это подземное царство, часто воспринимаемое как место обитания хтонических существ, темных духов и владыки мертвых, которое шаманы могут посещать во время камланий для исцеления или получения знаний. Это не столько ад в традиционном представлении, сколько мир с иной, тяжелой энергией.

Вернуться к тексту

2) Справедливости ради следует заметить, что, когда Августа уговаривала сына уйти в армию, о вводе контингента советских войск в Афганистан ещё и речи не шло.

Вернуться к тексту