Отражая друг друга (гет)

Адриан ожидал ярости и криков, гнева, силу которого можно измерять децибелами.

Но когда машина подъехала к особняку Агрестов, тишина оказалась куда хуже.

Натали молча провела его внутрь. Служащие уже исчезли из виду, их отсутствие было настолько привычным, что вряд ли могло оказаться случайностью. Ни Натали не предложила чай, ни Горилла не задержался возле лестницы.

Только пустые коридоры, гулко отражающие шаги, словно стены собора.

А потом голос отца, холодный, как стекло, прозвучал сверху.

— Оставайся в своей комнате до особого распоряжения.

Без взгляда. Без паузы. Просто приказ.

Адриан открыл рот — протестовать, требовать объяснения, но Габриэль уже отвернулся, его пальто развевалось подобно занавесу, закрывающему сцену пьесы, в которой Адриану не дано было сыграть главную роль. Эхо шагов вверх по лестнице звучало точно щелчок замка тюремной камеры.

Правила последовали незамедлительно. Никакого телефона. Никаких ноутбуков. Его расписание модели временно приостановлено. Даже телевизор отключили от комнаты. От внешнего мира его отрезали столь же аккуратно, как ножницы разрезают нить.

Адриан опустился на кровать, глядя на бледный квадрат лунного света, лежащий на полу. Обычно наказание означало бесконечные игры в баскетбол или ворчание на Плагга, пока Натали не уступала. Или пробежки вокруг города в образе Кота Нуара, пока он не падал на кровать, слишком уставший, чтобы злиться. Но теперь всё изменилось. Ничего не отвлекало его от мыслей, теснившихся внутри.

Он бросил вызов Габриэлю. Возможно, совсем немного, но этого было достаточно, чтобы расколоть маску. И отец видел это. Адриан ещё чувствовал дрожь, пробегающую вдоль позвоночника, тот маленький опасный трепет непослушания, сталкивающийся с бездной страха в животе.

Плагг завис над столом, необычно тихий. Его хвост беспокойно дёрнулся — дважды, перед тем как квами наконец пробормотал:

— Мне это совсем не нравится.

Адриан выдавил невесёлый смешок.

— Что именно?

— Всё целиком.

Тишина затянулась.

Адриан с силой прижал ладони к глазам — так сильно, что цвета расплылись за веками. Перед глазами была Маринетт — стоящая там, на сцене, с глазами, полными непролитых слёз, её руки дрожат, касаясь ткани собственного творения. Вспоминал Маттьё, выплёвывающего гнев в коридоре. Вспоминал себя, сидящего неподвижно в первом ряду, пока отец разрушал её жизнь.

Тяжесть была столь сильна, что он едва мог дышать.

Ему хотелось двигаться. Сделать что-нибудь. Но все окна, которые он проверял, были заперты. Система охраны гудела тихо, невидимая, но удушающая. Мир сузился до четырёх стен, стола, кровати и его бесполезного отражения, смотрящего на него сквозь стекло. Он жил здесь годами, но впервые комната стала болью. Потому что Габриэль хотел причинить боль.

Когда раздался стук, Адриан подпрыгнул так резко, что книга на столе наклонилась набок и страницы захлопнулись с упрекающим треском.

Это не отец — Габриэль никогда не стучал. Он был скорее бурей, нежели человеком: сметал двери и замки, словно для него не существовало преград, словно он имел право быть повсюду.

— Адриан? — Голос Натали — тихий, ровный.

Облегчение ушло, словно воздух из проколотого шарика.

— Входите.

Дверь повернулась на петлях, медленно и осторожно. Натали вошла с аккуратной эффективностью человека, прожившего слишком долго среди чужих теней. В одной руке она держала планшет, другая рука была согнута за спиной, осанка ровная, хотя волосы нарушали строгую линию — несколько прядей выбились, смягчая резкость облика. Адриан заметил детали, незначительные изъяны, и это задело сильнее, чем следовало. Натали никогда не ошибалась.

— Ты действовал неразумно сегодня, — сказала она. Ни порицания, ни мягкости. Лишь факт. Словно записывала состояние Адриана вместе с тысячью других заметок в планшет, хотя её голос и дрогнул. — Прошу тебя… веди себя хорошо, пока я не смогу убедить твоего отца.

Адриан усмехнулся себе под нос — не весело, лишь сухой скрежет смеха.

— Пока скандал не утихнет, значит.

Глаза её скользнули вниз, затем снова поднялись. Тот взгляд, полный смыслов, которым она никогда не позволила бы вылиться наружу. Ни отрицания, ни согласия. Всего лишь маска. Адриан вырос, научившись читать молчание, и тишина Натали была железобетонно прочна.

— Твой отец хочет защитить тебя.

Эти слова глухо ударили по груди. Тяжелые, лживые слова. Он смотрел на неё, и горечь, копившаяся дни напролёт, свилась тугим острым клубком под рёбрами.

— Защитить меня, — эхом повторил он, холодно и ровно.

Пауза. Губы Натали сжались в тонкую линию, подобную шраму. Глаза её метнулись к планшету, его спокойному сиянию.

— Он верит, что всё разрешится быстро. Когда приобретение завершится, всё будет… урегулировано.

Голова Адриана дернулась вверх так резко, что заболела шея.

— Какое приобретение?

И вот оно: промах. Редкое явление. Она знала это. Её челюсти сжались, но слова уже вылетели. Забрать их назад невозможно. Она даже не попыталась. Вместо этого выдохнула — тонко и устало.

— Адриан, тебе не стоит брать на себя заботы отца. Наслаждайся детством, пока можешь.

Детство. Это слово ударило как пощёчина. Он напряжённо выпрямился и сказал острее, чем планировал:

— Я не ребёнок. Вы оба знаете это, Натали.

На мгновение маска Натали дрогнула. Во взгляде промелькнуло нечто — сожаление, извинение или желание высказаться свободно. Затем сталь вновь легла её на лицо. Она кивнула.

— Отдохни немного.

Дверь закрылась за ней, замок щёлкнул мягко, но окончательно.

Адриан замер, эхо её слов гремело в голове, как плохо закреплённые винтики. После завершения приобретения будет урегулировано.

Урегулировано. Так, будто работа Маринетт, её будущее, само её имя могли быть занесены в категорию «помехи» и стерты одним росчерком пера. Желудок болезненно сжался.

К тому моменту, когда ночь окутала Париж, Адриан принял решение.

Он мерил комнату шагами, как зверь в клетке, ноги протирали невидимые борозды в ковре, каждый круг короче предыдущего. Тишина сжималась плотно и удушающе, пока собственное дыхание не начало раздражающе отдаваться в ушах.

Плагг парил около окна, прищурив зелёные глаза, хвост лениво качался широкими взмахами. Обычно квами отпускал шуточки, колкие реплики, подковыривал до тех пор, пока Адриан или не сорвётся, или не рассмеётся, или и то и другое сразу. Сегодня тишина. Одно лишь внимательное наблюдение.

Адриан крутил кольцо на пальце. Плагг взглядом следовал за его движением, не мигая. Ни возражений, ни шуток. Лишь долгий глубокий вздох, словно смирение. Потом Плагг сложил маленькие ручки и отлетел в сторону, позволяя уйти.

Кольцо обжигало холодом, но слова дались легко.

— Выпусти когти.

Он выскользнул из комнаты и растворился в ночной темноте Парижа, невесомый и тяжеловесный одновременно — тень, отсечённая от своего корня.

* * *

Комната Маттьё казалась хаосом, однако этот хаос на самом деле был продуманным и точным.

Наброски и записи образовывали острые геометрические сети на стенах, образцы тканей аккуратно уложены стопочками, кружки и инструменты выстроены в ряд. Даже слабый запах терпентина и корицы ощущался отмеренным. Вся атмосфера дышала энергией, живой, но дисциплинированной, пространство отражало хозяина: блестящего, требовательного и невероятно осведомленного.

Маринетт сидела на краю дивана, поза напряженная, каждая мышца тела натянута, словно тетива лука. Руки сжаты на коленях, расслабляясь лишь для того, чтобы теребить шов на манжете. Она не поднимала глаз, пока не щелкнуло открывающееся окно.

Два пары глаз повернулись к нему мгновенно: проницательный расчётливый взгляд Маттьё и утомленный мрачный взгляд Маринетт.

— Адриан отправил сообщение, — сказал Кот. Голос прозвучал грубее, чем предполагалось, комок застрял в горле. — Натали проговорилась. Его… отец намерен захватить технологию. Возможно, сегодня вечером или завтра.

Маттьё тихо выругался, разворачиваясь к своему ноутбуку. Пальцы забегали по клавишам в бешеном темпе, экран заливал лицо жёсткими бликами, челюсти сжаты так сильно, что казалось, вот-вот сломаются.

— Конечно. Он хочет скрыть это до того, как завтра выйдет заявление Адриана, до того, как Лоран-Сельвиг сможет выступить в защиту Маринетт.

Взгляд Маринетт остановился на Коте, а не на Маттьё. Облегчение мелькнуло в глазах — хрупкое, слабое, словно свеча пытается удержаться против ветра.

— Ты уверен?

Кот коротко утвердительно кивнул.

Пальцы Маттьё забегали быстрее, код и окна сменялись одно за другим.

Кот продолжил:

— Проблема в следующем: Лила уже клюнула на наживку. Имеется цифровой след. Консорциум организаций проверяет её деятельность. А Лоран-Сельвиг… — он указал пальцем в их направлении, — они поддерживают тебя, Маринетт. Они не верят, что саботаж устроила ты. Их заявление выходит завтра. Может, Габриэль знает это и хочет иметь преимущество.

Плечи Маринетт слегка опустились. Совсем чуть-чуть. Губы выгнулись едва заметно, неловко. Улыбка не радости, а выживания. Она сцепила ладони и низко опустила голову, словно старалась удержать облегчение, прежде чем оно ускользнёт.

Однако Адриан уловил дистанцию. Облегчение не направлялось к Маттьё. Она не бросила на него взгляд, не поделилась моментом. Атмосфера комнаты наполнилась почти незаметным напряжением, словно трещинка в стекле.

Движения Маттьё стали отрывистыми, речь быстрой. Кивки Маринетт опаздывали, выражение лица слишком спокойно. Пространство между ними оставалось напряжённым и тонким, словно прозрачная плёнка, натянутая над невысказанными мыслями.

Адриан стоял позади, сложив руки на груди и наблюдая. Он давно научился читать тишину, задолго до того, как научился завязывать галстук. То, что случилось между ними, было далеко не незначительным событием. Маринетт выглядела расстроенной, Маттьё — виноватым и упорным.

Несмотря на то, что мысли о планах отца давили на него тяжестью, Адриан сохранил это в памяти как очередную важную деталь сложной мозаики, которая продолжает расти: тихую, но остро ощутимую грань.

Теперь квартира показалась тяжелее. Маттьё вернулся к работе, быстро говорил на французским языке по телефону, иногда морщась, машинально потирая ушибленную переносицу. Маринетт покинула комнату вскоре после начала разговора, теперь стояла одна на балконе, окружённая ночным городом. Адриан тихо пошел за ней, ступая очень осторожно, чтобы не напугать девушку, оберегая хрупкую нить, соединявшую её разбитый внутренний мир.

Она стояла у перил, плечи были напряжены, пальцы мяли край рукава — привычка, что говорила о тревоге и вихре мыслей. Глаза устремлены на город внизу — каждая лампочка как маленькая искорка жизни, обыденная и незначительная. Ночь ощущалась тяжёлой и густой от напряжения и страхов, от всего того, за чем они гонялись и едва смогли поймать. Адриан отметил, как свет уличных фонарей отражается в волосах девушки, мягкие пряди танцуют в ночном воздухе, создавая впечатление человечности, уязвимости, хрупкости.

Он приблизился, не нарушая её личного пространства, позволил прохладному металлу поручней коснуться своих пальцев. Между ними повисло напряжение, полное ожидания и нерешительности.

— Трудная ночь? — прошептал он осторожно.

Смех вырвался из неё, хриплый и ломкий, как треск льда.

— Можно сказать и так.

Он прислонился к перилам рядом с ней, прикоснувшись к её плечу. Не настаивая, не говоря лишнего, потому что знал, что порой тишина говорит больше любых слов. Однако ему надо было выяснить, оценить, понять…

Маринетт положила голову ему на плечо.

— Вы с Маттьё… поссорились?

Вопрос повис, хрупкий как стекло, и какое-то мгновение она не отвечала. Город пульсировал внизу — отдалённое равнодушное бормотание, которое только подчёркивало тишину между ними. Наконец она глубоко вдохнула и неровно выдохнула.

— Он постоянно твердит мне, что я могу стать кем угодно. Что медиа-ходы и интриги миллиардеров — это просто часть бизнеса. Что мне нельзя позволять этому влиять на меня. Что мои возможности безграничны… — её голос оборвался, резко зазвенев от разочарования, она не успела собраться с мыслями. Плечи слегка тряслись. — Наверное, я просто не чувствую себя безграничной. Чувствую усталость. Я… он желает мне добра, я знаю. Он действительно желает. Но я выросла не так, как он. Не так, как… Адриан. Я боюсь, что больше не смогу заниматься дизайном, боюсь разочаровать родителей. Или потерять всех опять. Я просто не перестаю думать, что если это вот всё — цена успеха, то, может, моя мечта была слишком велика для меня. Может, пусть лучше она останется мечтой…

Сердце Адриана сжалось. Он вспомнил её нервные руки, истончённую напряженность пальцев, едва заметную дрожь челюсти, с которой она боролась, стремясь сохранить спокойствие, и сердце у него защемило.

— Тебе вовсе необязательно становиться всем, — произнес он тихо, мягким голосом, предназначенным проникнуть в те самые укромные уголки души, которые она скрывала.

Она подняла глаза, встретившись с ним взглядом, удивлённо насторожилась, словно птица, которая заметила тень слишком близко, но не спешила улететь.

— Нужно просто оставаться собой, даже если это больно, — продолжил он, давая каждому слову повиснуть в воздухе, спокойно и взвешенно, чтобы она смогла ощутить освобождение, которое сама себе редко позволяла. — Глубоко чувствовать — это не слабость, Маринетт. Это одно из качеств, которыми я… э-э… восхищаюсь в тебе. Там, откуда я родом, никто так не поступает. Никто не обладает мужеством… — он засмеялся, качая головой, — поступать так, как считает нужным. Сказать: чёрт возьми, я выживу вопреки всему, что хотят видеть в моём поведении. Этого… вполне достаточно.

Несколько долгих мгновений взгляд Маринетт оставался прикованным к нему, колеблясь между неверием и робкой надеждой, пытаясь прочитать правду, которую он ещё не успел произнести вслух. За пределами балкона мир продолжал своё существование, невнимательный, равнодушный, но здесь пространство сократилось до двух фигур и спокойствия, подвешенного во времени.

Наконец она медленно выдохнула, плечи ослабели лишь самую малость, хотя тяжесть все еще ощущалась в ее позе.

— Спасибо, — прошептала она так тихо, что звук мог потеряться в ночи.

Адриан остался стоять рядом, позволяя тишине заполнить промежутки, где могли бы неуместно зазвенеть слова. Давая ей дышать. Давая дышать и себе, несмотря на то, что гнев и страх продолжали пульсировать под рёбрами.

Город простирался под ними, сверкающий и равнодушный, и всё-таки здесь, на этом балконе, посреди напряжения, посреди всех трещин, появилась узенькая полоска хрупкого покоя. Быстротечная, вероятно, но настоящая.

Отдых не продлился долго.

Маттьё позвал их, в волнении спеша поведать нечто, яркий экран ноутбука резко подсвечивал его лицо.

— Есть новость, — сообщил он. — Марк Моро покинул особняк Агрестов полчаса назад. Появляется он только тогда, когда Габриэлю срочно нужен специалист. Похоже, торопятся изо всех сил.

Маринетт застыла. Адриан почувствовал это в воздухе рядом с ним, по тому, как напряглось её тело. Затем она выпрямилась, сжав челюсти.

— Пойду за ним.

— Маринетт… — начал было Маттьё, но она уже двинулась вперёд, хватая куртку, с твёрдым взглядом. Адриан не стал колебаться.

— Я пойду с тобой, — заявил он.

Маттьё тихо выругался, но препятствовать не стал.

* * *

Воздух снаружи был свежим, с лёгкой примесью дождя и асфальта, обвивался вокруг него живым существом. Кот Нуар шёл вслед за Маринетт вниз по пожарной лестнице, осторожно и бесшумно, рассчитывая каждый шаг так, чтобы металл не скрипел под их весом. Город бурлил вокруг них — огни отражались в лужах от недавней мороси дождя, изредка доносились автомобильные гудки, приглушённый шум жизни, продолжающейся вдали от их предстоящего дела.

Его чувства обострились инстинктивно, каждая тень превратилась в потенциальную угрозу, любое движение — возможное препятствие. Холод ласково касался щёк, щекоча теплую покрасневшую кожу, напоминая, что даже в этой преднамеренной тишине его тело вибрировало адреналином, страхом и гневом одновременно.

Напряжение читалось в дыхании Маринетт, её поза также выдавала это напряжение. Она двигалась легко, экономно, словно весь мир уменьшился до ширины переулка и узкой тропинки к лаборатории. Адриан шел прямо за ней, оставлял ей пространство, но держал её в границах своего незримого охранного круга.

Затем он увидел его.

Фигура, тёмная, словно разлитые чернила на фоне мягких теней аллеи, двигалась с точностью, близкой к сверхъестественности. Мужчина не колебался. Не оглядывался. Каждый шаг, каждый поворот был рассчитан, словно он запомнил рисунок мира и шел по нему, закрыв глаза.

Грудь Адриана сжалась. Волосы на затылке встали дыбом. Следы действий отца оказались всюду, осознание пришло мгновенно, гнев закрутился в венах — живой, жадный и острый.

Он дотронулся до руки Маринетт — мягкий, но отчётливый знак. Девушка посмотрела на него, понимание вспыхнуло в её глазах, и они двинулись синхронно, тени среди теней, сердца стучали громко и размеренно.

Мужчина достиг боковой двери и достал из кармана ключ-карту — предмет, который никак не должен был находиться у него. Искра ярости зажглась в Адриане, горячая и яркая, бегущая по каждому нерву.

Он не ждал. Мир сосредоточился на единственной цели.

Не успел мужчина моргнуть, Кот Нуар оттолкнул его назад, прижав к холодной стене. Шест упёрся в грудь злоумышленника, когти едва царапали кожу, предупреждая лучше любого ножа.

— Куда направляетесь? — спросил он низким голосом, опасным, лишённым обычной игривости. Предупреждение. Буря, заключённая в одном дыхании.

Глаза мужчины округлились, капли пота выступили на лбу.

— Я-я не знаю его имени, — заговорил он дрожащим голосом, — он просто нанял меня…

Кот Нуар усилил давление, когти приближены вплотную, шест крепко держит противника, каждое биение сердца звучит барабанной дробью гнева.

— Попробуй ещё раз.

Голос Маринетт, резкий и уверенный, прорезал напряжение.

— Говори. Кто?

Мужчина сдался, слова посыпались потоком страха.

— Агрест! Габриэль Агрест! Он сказал, что это должно произойти сегодня ночью. «Возьмите это. Доставьте. Никаких вопросов!»

Габриэль Агрест.

Кот сглотнул.

Маринетт, уже крепко держа телефон, записывала признание. Руки у неё слегка дрожали, но взгляд был сконцентрирован, полон огня доказательств, справедливости, облегчения и гнева, перемешанного вместе.

Нуар заставил мужчину встретиться с ним взглядом, когтями сдавливая шею так, чтобы напомнить об опасности.

— Скажешь кому-либо ещё, что работаешь на Габриэля Агреста, — поймешь, что полиция была бы наименьшей из твоих проблем этим вечером.

Незнакомец жалобно замычал, кивнул, отползая, словно ошпаренный. Адриан отступил, тяжело дыша, мышцы напряжены, но ничто не расслабляло его. Ярость продолжала завиваться под рёбрами, едкая и необузданная, каждое сердцебиение напоминало, что чудовище, которого они преследуют, делил с ним кровь, имя, внешность.

Рука Маринетт коснулась его руки, приземляя, привязывая к чему-то человеческому среди шторма ярости.

— Кот, — мягко произнесла она, и единственное слово, тихое и точное, обернулось вокруг него спасательным кругом.

Он повернулся к ней. Она не дрогнула от дикого напряжения в нём; её взгляд оставался спокойным.

— Он не останавливается, — прохрипел он. — Неважно, кого ранит. Сколько жизней рушит. Люди… — он сглотнул, — люди просто позволяют это ему.

Её пальцы сжались крепче, легко, но непреклонно.

— Мы не позволим, — сказала она. — Не в этот раз. Сегодня у нас есть доказательства.

Горло Адриана сжалось. Доказательства, да. Но они не стирали крови, текущей в его жилах, истины о Габриэле Агресте как отце, организаторе разрушения, наступающего на неё, нападающего на Париж, потому он что работал с Бражником ради мечты, которую он не мог похоронить. Адриан почти готов был озвучить это, позволить ей увидеть трещину внутри него. «Он мой отец. И это есть во мне».

Но её пристальный взгляд удержал его. Она не считала его гнев опасным. Она видела его. Мальчика за маской.

— Ты дрожишь, — шепнула она.

— Со мной всё нормально, — солгал он, хотя когти зудели на кончиках пальцев, плечи оставались напряжёнными, жар пульсировал в груди.

Её рука задержалась ещё на секунду, прежде чем отпустить. Она повернулась лицом к тусклому свету лаборатории, медленно и решительно выдыхая.

— Вот и всё, Кот. Именно это нам было нужно. Теперь, когда это станет известно общественности, Лоран-Сельвиг не сможет игнорировать ситуацию. Габриэль больше не сможет скрыть происходящее.

Адриан кивнул, голос твердый, тело напряжено, удерживая шторм внутри. Но под маской, под кошачьей улыбкой сердце билось в клетке рёбер, отчаянно желая раскрыть правду, которую пока не мог выразить словами, показать себя целиком.

Вместо этого он сделал судорожный вдох, приставил посох к плечу и позволил маске удержаться.

— Тогда убедимся, что это попадёт в нужные руки, — сказал он. Голос его был ровным, когти — острыми, но контролируемыми.

Маринетт одарила его легкой свирепой улыбкой — вспышкой света во тьме — и на мгновение эта хрупкая мерцающая искра убедила его, что он способен носить обе маски: Кота Нуара и сына Габриэля.

Почти способен.