Отражая друг друга (гет)

Маринетт успела проскользнуть в класс всего за десять секунд до звонка — в надежде, что если она опустит голову и пробежит быстро и незаметно, никто не вспомнит о её существовании. Но особой проблемы здесь не должно было возникнуть, ведь Лила вернулась. Снова.

Утро Маринетт и без того было катастрофой: она проспала (потому что, видимо, у Бражника крайне странный режим сна), пролила кофе на свой скетчбук и дважды укололась швейной иглой. Теперь ей хотелось лишь доползти до своего места в конце класса, пока мадам Бюстье снова не бросила на неё очередной разочарованный взгляд, и постараться слиться с обоями.

Она крепко прижала к себе сумку и на цыпочках прокралась мимо фальшиво-сладко улыбающейся Лилы и рассеянно смотрящей Альи. Адриан её заметил и помахал ей с лёгкой улыбкой, отчего кончики её ушей покраснели, и она поспешила вверх по ступенькам. Остальные одноклассники болтали, зевали, совершенно не обращая внимания на её Позорное Шествие. Отлично получилось. Пр-р-рекрасно.

Её место было в пяти шагах. Она могла бы добраться. Она могла бы постараться раствориться и исчезнуть на своём сиденье. Она могла бы…

— Доброе утро, класс! — жизнерадостно произнесла мадам Бюстье. — Сегодня к нам перевёлся новый ученик!

Нет, пожалуйста, только не сейчас!

Сердце Маринетт камнем упало прямо в желудок и затанцевало там чечётку.

Она чуть повернулась, бросив взгляд на учительницу и стоящего возле неё высокого парня с кудряшками.

О нет. Нет, нет, нет, нет…

Ей конец.

Разум Маринетт запнулся. Парень оказался выше, чем она запомнила, хотя было сложно точно сказать, что именно она помнила, ведь видеть его на экране — совсем другое дело. И уж конечно, экран не учитывал всякую мелочь вроде того, как его кремовая рубашка свободно свисает у воротника, а рукава закатаны до локтей. Экран не учитывал и тоненькой серебряной цепочки на шее, отражающей свет, и испачканных чернилами пальцев.

В жизни его кудри были ещё более беспорядочными, ниспадали на лоб и завивались у затылка. На нём были чёрные брюки с манжетами на щиколотках, потёртые коричневые ботинки выглядели достаточно дорогими, чтобы мозг Маринетт счёл это галлюцинацией. Его холщовая сумка, перекинутая через плечо, была покрыта каракулями, стежками, булавками и вдобавок на ней висел какой-то крошечный потёртый тканевый брелок, отдалённо напоминающий кошачий хвост.

— Это Маттьё Лоран, — объявила мадам Бюстье, — пожалуйста, примите его радушно.

Маттьё лишь слегка обернулся к классу, одарив всех быстрой учтивой улыбкой. Но тут взгляд его упал на Маринетт, он её наконец-то разглядел — и моментально лишился рассудка.

— О БОЖЕ!

Класс вздрогнул от крика. Маринетт застыла посреди прохода.

Тетради Маттьё выпали из его рук и шлёпнулись на пол.

— ТЫ НАСТОЯЩАЯ!!!

Прежде чем она успела осознать происходящее, он бросился к ней.

— Маринетт! Ты настоящая! Ты на самом деле человек! Ну надо же, у тебя и ноги растут, и лицо есть, да ещё и сама вся такая… трёхмерная!

А потом буквально утопил её в своих крепких и тёплых объятиях.

Маринетт издала звук, который можно было описать только как пронзительное верещание испуганного дельфина.

— У меня глюки, — пробормотала она ему в плечо. — Это наваждение. Тебя здесь нет. Ты цифровая иллюзия на базе ИИ.

— Даже не пытайся притворяться, что ты меня не рада видеть, — рассмеялся Маттьё, разворачивая их, пока весь класс смотрел на них в гробовой тишине. — Боже мой, Маринетт, ты выглядишь точь-в-точь как на своей фотке в профиле, только ты трёхмерная, и, кажется, я сейчас расплачусь.

Лицо Маринетт горело, хотя от удивления у неё кружилась голова. Все. В классе. На них. Пялились.

Челюсть Альи тихо лежала на полу. Улыбка Лилы застряла на полпути между фальшивостью и недоумением, и похоже это было на поломку системы. Адриан выглядел так, словно его внезапно отключили прямо посреди мысли.

Маринетт наконец вырвалась из цепких рук Маттьё с изяществом упавшего багета.

— Ч-что ты здесь делаешь?!

— Я перевёлся, — сказал он, сияя так, словно это было телешоу, а она — его наградой. — Сюрприз! Папа хотел, чтобы я получил часть образования во Франции; я же говорил, да? А он такой: «Ты должен взять на себя управление моей компанией и бла-бла-бла». Я узнал об этом два дня назад. Хотел рассказать, но решил, пусть будет — бац! — эффектное появление! Стоило того?

— Нет, — слабо ответила она, щёки горели. — Вообще не стоило. Это было… это было совсем не деликатно.

— Но ты же рада меня видеть, да? — надулся он, и Маринетт почувствовала, как её сердце самую чуточку смягчается.

Мадам Бюстье откашлялась:

— Не мог бы ты представиться остальным, Маттьё?

Он снова повернулся к передним рядам, поправляя лямку своей разрисованной сумки и откидывая со лба выбившийся локон. Его улыбка ни на миг не угасла, но стала ещё шире.

— Привет, — небрежно сказал он. — Меня зовут Маттьё Лоран. Я только что переехал сюда из Женевы, но жил ещё много где. Я слишком много рисую, мои познания в математике на нуле, и если кому есть что рассказать про шоколадные круассаны — буду рад послушать об этом после занятий.

Раздался взрыв смеха. Несколько девочек подались вперёд.

— Я пробуду здесь до конца учебного года, — продолжил он, — если только отец не затащит меня обратно в Цюрих на стажировку в его компании, чтобы получить «всестороннее образование» или что-то в этом роде. — Маттьё скривился. — Похоже, мне надо выучить французский, чтобы разобраться с каким-то чудаковатым проектом, связанным одновременно с технологиями, модой и архитектурой, которым он сейчас занимается.

Аликс первой узнала эту фамилию, и её глаза комично расширились.

— Лоран? Как? Лоран-Сельвиг?

Маттьё одарил её лучезарной улыбкой.

— Семейный бизнес. Папа думает, что однажды я унаследую его и стану Очень Важным Корпоративным Лицом. А я думаю, что умру среди незаконченных полотен и растений, названных именами умерших философов. Мы ведём переговоры.

Это вызвало смех в классе. Несколько учеников начали шептаться. Аля беззвучно спросила у Нино: «Он так богат?» Брови Кима были уже где-то высоко в волосах.

— Ну да, — сказал Маттьё, всё ещё улыбаясь. — Я приехал в Париж из-за учёбы. А ещё потому, что моя блистательная прекрасная муза и лучшая подруга живёт в старом Париже и отказалась навещать меня зимой…

Он беззастенчиво указал на Маринетт, которая только что села и, казалось, вот-вот вспыхнет.

— Маттьё, — прошептала она.

— Что?— спросил он, показав язык, прежде чем снова повернуться к классу.

— Она буквально спасла меня от превращения в полного неудачника. Научила создавать настоящие произведения искусства из моих рисунков. Короче говоря, я готов жизнь за неё отдать, и не раздражайте её, пожалуйста, если хотите быть на моей стороне.

Фальшивая улыбка Лилы теперь была уже крайне натянутой. Адриан стиснул ручку так, что пальцы побелели.

— О, и я принимаю заказы на портреты, если заплатите вкусняшками, — добавил он, уже отходя в конец зала. — Спасибо, что приняли меня.

Маринетт простонала.

— Клянусь, он не всегда такой напористый, — пробормотала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Ложь и клевета, — бодро сказал Маттьё, бросив сумку рядом с ней. — Ей это нравится.

Он сел, вытянул ноги и слегка наклонился, чтобы только Маринетт услышала его тихий голос:

— А если серьёзно, я так скучал по тебе.

Она немного повернулась к нему, чтобы он смог заметить её улыбку, несмотря на весь этот хаос.

— Ненавижу тебя, — пробормотала она.

Мадам Бюстье, вечно оптимистичная душа, похоже, решила, что сегодняшний первый урок прекрасно подходит для сплочения коллектива. Что-то про необходимость знакомства с новым одноклассником. Что-то про «приветливую атмосферу». То есть позволение на допрос с пристрастием.

— Итак, — сказала она бодро, — так как Маттьё понадобится некоторое время, чтобы освоиться, я хотела бы выделить этот час на знакомство — и дать вам шанс пообщаться поближе с вашим новым товарищем. Уверена, у вас накопилось немало вопросов!

У Маринетт вопросов не было. У Маринетт было много всего: пульсирующая головная боль, желание провалиться сквозь пол, таинственная судорога в локте, но вопросов не было.

К сожалению, её одноклассники были очень, очень любопытны.

— Я так много слышала о вашей компании! — живо говорила Милен, ёрзая на стуле. — Ну, типа… Надёжная и стабильная технологическая корпорация с роботизированными сумочками, кинетическими платьями и стеклянной городской башней в Сингапуре? Да?

— Да, она самая, — сказал Маттьё, открывая альбом, словно ему уже не в десятый раз задавали этот вопрос. — Мой отец не может выбрать что-то одно, как нормальные люди.

Макс вмешался почти пронзительным голосом:

— Пусть и не думает об этом! Лоран-Сельвиг — легенда. Твой отец работал с Европейским космическим агентством над разработкой самовосстанавливающегося материала для лунных зондов! На самом деле!

Маттьё моргнул.

— Ага. В тот год он перестал отвечать на электронные письма, если к ним не прилагалось хотя бы три патента.

Класс разразился смешками и хихиканьем. Ким пробормотал что-то о скафандрах. Даже Хлоя — Хлоя! — выглядела слегка впечатлённой.

А потом…

— Подожди, — вдруг сказала Роуз, всё ещё охваченная волнением. — Лила, ты же говорила, что встречалась с Лоранами в Милане? На том саммите ООН, посвящённом долговечным технологиям?

Маринетт подняла взгляд.

— О, да-да, конечно, — произнесла Лила липким, приторно-сладким голосом, смотря широко распахнутыми глазками, как котёнок, нечаянно засунувший лапку в тостер и пытающийся сделать вид, что так и задумывалось. Мы обедали с несколькими дипломатами ЕС. Лоран сказал мне, что у меня блестящие способности к переговорам. Кажется, он упомянул проект о носимых устройствах искусственного интеллекта… Браслеты? Название забыла.

Она одарила Маттьё изящной улыбкой, и тот снова моргнул.

— Ты знакома с моим отцом? — спросил он, склонив голову с любопытством.

— М-м-м, — кивнула она, широко раскрыв глаза и невинно глядя на них, — во всех отношениях приятнейший мужчина.

— Странно, — сказал Маттьё, слегка нахмурившись. — Он на самом деле не устраивает ужины. И не общается с людьми. Я сам был ответственным на том мероприятии в Милане. В том году папа начал проводить все свои встречи с помощью голограммы.

Лила не моргнув глазом ответила:

— Ну, это было не… публично. Это был частный ужин с близкими соратниками. Для, э-э, влиятельных лиц из числа миротворцев. Меня пригласили из-за работы моей матери в… э- э… дипломатической модной журналистике.

— Дипломатической… модной… журналистике? — медленно повторил Нино.

Лила кивнула, широко раскрыв глаза.

Маринетт наблюдала, как Маттьё обдумывает услышанное. И на его лице стала появляться улыбочка, эта его ужасная улыбочка, медленно растущая, нарочито притворно зевающая.

— О-о о, — легкомысленно сказал он. — Тогда ты, должно быть, осмотрела витрину, да? С платьями, дополненными искусственным интеллектом? Их показывают только близким партнёрам. Какое тебе понравилось больше всего?

Лила моргнула раз. И ещё два раза.

— То, эм, которое, э-э-э… розовое?

— Розового там нет, — любезно сказал он.

В классе воцарилась тишина.

Маттьё продолжил с невинным выражением лица:

— Если только ты не имеешь в виду то, которое реагирует на тепло и меняет цвет с малинового на сиреневый под воздействием кортизола? Оно действительно розовеет, когда кто-то лжёт.

Маринетт укусила кулак — буквально укусила.

— Я… я его и имела в виду, — слабо сказала Лила. — Должно быть, оно было розовое, когда я… нервничала. Потому что я была так… польщена оказанным доверием…

— Конечно, — сказал Маттьё, всё ещё улыбаясь, словно лисица, притворяющаяся праведницей. — Так бывает частенько.

Маринетт наблюдала, как Лила колеблется на мгновение дольше обычного.

А потом — щёлк. Выражение её лица сменилось на мягкое, застенчивое и невинное, взгляд метнулся к зрителям, словно она уже знала, как играть эту роль.

— И вообще, мне не так уж много времени там пришлось провести, — добавила она, обводя взглядом класс в поисках поддержки. — Я тоже должна была с тобой встретиться, но… не успела.

Это вызвало несколько недоумённых взглядов.

Маттьё склонил голову, и его губы медленно растянулись в лукавую ухмылку:

— Вот это неудача. Я тоже провёл там целых три дня. Отец заставил меня выступить с речью об устойчивости модульного дизайна. Говорил практически со всеми.

Лила натянуто улыбнулась:

— К сожалению, пришлось уехать раньше. Мой… парень чувствовал себя некомфортно оттого, что я оставалась одна среди такого количества мужчин. Особенно знаменитых. — Голос её стал тише ровно настолько, чтобы прозвучать смущённо. Уязвимо. — Он знает, чем это может обернуться.

И вот она.

Ловушка.

Маттьё моргнул раз. Затем второй.

Алья оживилась.

— Погоди-ка — у тебя есть парень?

— О, я… я не хотела ничего говорить, — скромно ответила приторно-сладким голосом Лила, широко раскрыв глаза. — Всё было… так сложно. Он очень заботливый.

— Кто это?— спросила Роуз, совершенно очарованная.

Лила помедлила. Одна секунда. Две. Её взгляд метнулся в сторону Маринетт, которая выглядела так, будто её только что ударило громом.

Затем она улыбнулась.

— Не могу точно сказать, — сказала она. — Он знаменитость. Довольно публичная фигура. Но, скажем так… ты точно видела его на крышах.

Класс взорвался.

— Ты встречаешься с Котом Нуаром? — вскричала Аликс.

Заскрипели стулья. Кто- то уронил ручку. Нино случайно ткнул Алью локтем в ребра.

— Что-что?! — ахнула Алья, быстро приходя в себя. — Погоди-ка, с настоящим Котом Нуаром?!

Лила смущённо опустила голову.

— Это ещё не так чтобы прямо официально-официально. Он не хочет, чтобы я никому рассказывала. Но да. Именно поэтому мне пришлось уйти с саммита пораньше. Ему не нравится, когда на меня обращают внимание другие мужчины.

В какой-то момент показалось, что половина класса вот-вот взлетит от этих сплетен. Алья зажала рот обеими руками. Роуз взвизгнула. Иван даже встал. Адриан… Адриан почему-то очень побледнел. Он ошеломлённо моргал, как будто его только что ударили ладонью.

Странно.

Маттьё изящно откинулся на спинку стула.

— Вы все три дня общались только с женщинами, мадемуазель Росси? Или политика вашего парня распространялась только на меня?

Намёк прозвучал слишком громко даже среди возбуждённого разговора. Несколько студентов неловко заёрзали.

Но Лила, надо отдать ей должное, не дрогнула. Она слегка наклонилась вперёд, и её губы расплылись в грустной улыбке.

— Я пыталась, — сказала она. — Кроме того, вы известны своим… обаянием. Наверное, это его и беспокоило.

Снова раздался взрыв охов и ахов по всему классу.

Маттьё же, однако, не шелохнулся.

Он склонил голову набок, глядя на Лилу, словно наблюдая за фокусником, объясняющим, как вытащить кролика из шляпы.

— Вау, — медленно произнёс он. — Это… собственнически.

— Он просто меня защищает, — быстро произнесла Лила.

— Он запретил тебе общаться с другими мужчинами, потому что не хотел, чтобы ты была рядом с другими?

— Он знает, насколько могущественными могут быть люди, — мягко возразила она. — Он просто хочет моей безопасности.

Маттьё медленно, задумчиво кивнул.

Затем улыбнулся. Улыбкой, скрывающей острые зубы.

— Хм, — сказал он. — Это не похоже на Кота Нуара, о котором я читал. Он всегда казался добрым. Уважающим женские права. Джентльменом. Но, может быть, я читал не те интервью?

Клас замер. Слышался только возбуждённый гул.

Лила не ответила. Но Маринетт заметила это — тот момент, когда что-то в её взгляде изменилось, её пальцы слегка сжались на парте, и она снова улыбнулась.

На этот раз это была другая улыбка.

— Не все показывают своё истинное лицо на публике, Маттьё, — тихо сказала Лила. — У некоторых людей есть стороны, которые не видны, пока ты не подойдёшь очень… близко.

Маттьё медленно моргнул, подобно коту, наблюдающему, как голубь идёт прямо ему в пасть, и сказал ласково:

— Надеюсь, он не слишком ревнив. Особенно теперь, когда я здесь.

Лила склонила голову.

— О, он не станет беспокоиться. Я сказала ему, что больше не разговариваю с такими мальчишками.

Маттьё усмехнулся. И абсолютно ничего не сказал.

Потому что ему не было нужды.

Ложь уже родилась. Безобразная, отчаянная и невозможная для исправления.

А Маринетт, чувствуя жар в щеках, посмотрела на друга рядом с собой — парня, которого только что представили угрозой, — и поняла с внезапной ясностью: Лила понятия не имеет, с кем связалась.

Кот Нуар вовсе не обижался и не дулся.

Он серьёзно размышлял. Это разные вещи!

Серьёзные думы — дело благородное. Это удел настоящих героев вроде Бэтмена. Философские думы подразумевают глубокое созерцание, эффектную мрачность лица и периодическое перемещение по крышам.

Именно этим он сейчас и занимался — сидел, сгорбившись, на перилах балкончика дома Дюпен-Чен, пока вечерний ветер трепал его волосы, донося снизу тихий говор городской суеты.

Он совсем не собирался навещать её. Просто… оказался поблизости. Патрулировал город по крышам, ну и всё такое. Совершенно точно не кружил вокруг булочной третий раз за час, как будто хотел окончательно опозориться.

Адриану совершенно незачем было здесь находиться.

И да, это абсолютно никак не было связано с Лилой Росси.

Ну ладно, возможно, связано с Лилой Росси. Чуть-чуть.

Он услышал, как эта новость распространилась быстрее лесного пожара за обедом. Потом — ещё раз — на уроке рисования. И потом — просто чтобы не осталось сомнений — ещё раз в тихом разговоре Роуз и Аликс возле шкафчиков, когда он проходил мимо.

— Ты слышала? Лила встречается с Котом Нуаром!

— Она сказала, что он невероятно заботливый и ревнует её ко всем парням…

— Разве это не романтично?

— Так загадочно…

Это было бы смешно, если бы не вызывало у него такую ярость. Нет, он так задумался сейчас не потому, что Лила распространяла слухи о том, что они встречаются.

Он задумался потому, что во всеобщей атмосфере сплетен и наивных домыслов Маринетт тоже могла поверить этим слухам.

Эта мысль заставляла его сжимать челюсти.

Маринетт даже не стала расспрашивать Лилу. Никто не стал, кроме новенького (Как там его звали вообще?).

Ну конечно, этот новенький должен был оказаться лучшим другом Маринетт. Ну конечно, он появился в классе с холщовой сумкой, испачканной краской, расстёгнутыми рукавами рубашки и трагическим ореолом поэта, заявляющего о своей вечной любви посреди занятия, словно пробовался на роль в театре, или что-то в этом роде.

И конечно же, она улыбалась ему.

Коту Нуару не следовало бы сюда приходить, однако же ревность заставляет совершать глупые поступки. Адриан не был ревнив, но Кот Нуар — очень даже. Ревнив без тени раскаяния и весьма неприятно для всех, кто бы ему ни попался. (Плагг говорил, что кошки склонны защищать свою территорию. Вполне разумно звучит, верно? Ведь Маринетт его лучшая подруга)

Теперь Маринетт собирала сумку, просторную хозяйственную сумку, украшенную крошечными мультяшными пирожными. Она уместила в неё альбом для рисования, коробочки — судя по виду, с десертами пекарни Дюпен-Чен, два рулона образцов ткани и нечто похожее на незаконченный браслет.

В какой-то момент она остановилась, потерла виски, взглянула на телефон и улыбнулась. Даже гадать не пришлось, с кем она переписывалась.

Адриан целый день делал вид, будто не замечает, как класс тянулся к Маттьё, как цветы к солнышку. Или же как Маринетт замерла, краснеющая и счастливая, как памятник самой себе, а Маттьё кружил возле неё, словно пёс, нашедший хозяина спустя века.

И вот теперь она здесь — прищурившись, глядит на своё отражение в зеркале, снова завязывая волосы. Адриан — Кот Нуар — с трудом подавил острый приступ душевной боли и слегка постучал по окну.

Она удивлённо посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Кот?

Он улыбнулся, его хвост завился позади него.

— Доброй ночи, Мур-рцесса.

Пауза — и Маринетт скрестила руки на груди.

— Что-то случилось?

«Да, — подумал Адриан. — Ты ей поверила».

— Никаких акум! — сказал он вместо этого, поднимая руки вверх в знак капитуляции. — Просто… хотел поговорить.

Маринетт моргнула. Ему бы не следовало этого делать. Он должен быть где-нибудь ещё. Где угодно ещё. Но… Маринетт вздохнула и открыла люк на крышу.

— Ты не можешь просто появляться на моей крыше вот так.

— Хочу и буду, — ответил он, легко пробираясь внутрь, в комнату. — Кроме того, это невежливо, ведь это моя задача — приносить обаяние и приятную компанию!

Маринетт не засмеялась. Последние дни она вообще смеялась редко, несмотря на все его усилия. Вот и сегодня она тоже выглядела уставшей, глаза были напряжённые, словно она давно несла на себе слишком тяжёлое бремя.

— Зачем пришёл? — спросила она, садясь с недовольством и затягивая ремешки сумки. Его улыбка дрогнула. Вот оно. Нет тепла. Нет её лёгких подшучиваний. Только настороженная Маринетт.

— Ты веришь этому? — спросил он осторожно.

Она моргнула.

— Верю чему?

— Сплетням, — аккуратно уточнил Нуар. — Про то, что я встречаюсь с Лилой.

Маринетт замерла. Её пальцы застыли над пряжкой сумки. Затем девушка медленно подняла взгляд, встретившись с Нуаром глазами, и тихо ответила:

— Нет.

— Хорошо, — облегчённо выдохнул Кот, опрокинувшись на шезлонг. — Потому что я уже начинал задумываться, не сделать ли мне официальное заявление.

Маринетт фыркнула.

— Через твой официальный аккаунт в «Инстаграме»?

Он ухмыльнулся.

— Точно. Напишу его вечером. Что-то вроде: «Вопреки популярным заблуждениям, Кот Нуар ни разу не встречался и никогда не будет встречаться с Лилой Росси. Зато у него союз со справедливостью».

Губы Маринетт едва заметно дрогнули в улыбке. Победа.

Он выдержал деликатную паузу, прежде чем снова сесть прямо.

— Куда собираешься идти?

Она посмотрела в окно.

— Маттьё хочет показать мне пару местечек. Говорит, я недостаточно исследовала собственный город.

Ах. Знакомое чувство боли вновь кольнуло внутри.

Он наклонил голову, притворяясь непонимающим.

— Кто такой Маттьё? Звучит как-то уж больно высокомерно.

Что-то мелькнуло в её глазах.

— Он мой друг, Кот, — сказала она спокойно, но в голосе прозвучала резкость. — Один из немногих оставшихся на моей стороне. Мы познакомились два года назад, когда всё началось. Теперь он учится вместе со мной. Недавно переехал сюда из Швейцарии.

— О, тот парень? Да, кажется, я слышал про какое-то грандиозное появление сегодня утром!

У Маринетт вырвался короткий смешок, быстрый и весёлый.

— Да, так и было. Хотя я не думала, что слухи по Парижу распространяются так быстро.

Кот отвёл взгляд.

— Он шумный, — добавила она сухо. — И театральный. И думает, что он остроумен. Но сердце у него доброе. Он…

Руки дрожали у неё на коленях. Несколько секунд девушка молчала, прежде чем продолжить.

— Он один из тех двух — только двух! — людей, кто поверил мне, знаешь ли, — произнесла она торопливо. Потом продолжила тише: — Про Лилу. Он давал мне плакать часами, когда она затолкала меня в шкафчик. Или когда ударила в туалете.

Сердце Адриана разрывалось на мелкие кусочки, гнев наполнял грудь всё больше и больше с каждым вдохом, но его голос, когда он заговорил, прозвучал тихо.

— Почему ты мне не рассказала?

Маринетт застыла.

Моргнула раз. Второй. Затем с глубоким вздохом опустилась в шезлонг, от её обычной язвительности не осталось и следа.

Она пожала плечами, но движение вышло напряжённым и скованным.

— Никто ведь никогда не верит мне, Кот Нуар. Тот, кому я доверяла, велел мне сохранять достоинство. Поэтому я пытаюсь держаться с достоинством.

Чувство вины охватило его.

— Тебе не обязательно справляться одной.

— Очереди из добровольцев не видно, — её улыбка была резкой и нервной.

— Я помогу, — сказал он раньше, чем успел дважды подумать.

Она подняла взгляд.

— Правду говорю, — добавил он. — Знаю, я кошак-разбойник с ужасными шутками и отсутствием уважения к личному пространству, но не могу терпеть то, что она творит с тобой.

Её губы задрожали.

— Ты забыл упомянуть, что любишь привлекать внимание и устраивать драмы на крышах.

— Добавь в моё резюме.

Она отвернулась, затем взглянула на пальцы. Голос стал почти неразличимым.

— У Маттьё есть план, — сказала она. — Поймать её на большой лжи и заставить публично противоречить самой себе. Она подделывала документы, дипломатические письма, стажировки, приглашения на мероприятия, и мы хотим добыть доказательства этого.

У Адриана внутри похолодело.

— Это серьёзно.

Она кивнула:

— Но нужна большая осторожность, если она станет что-то подозревать, то заметёт следы.

— А слух про Кота Нуара… заставит тебя стать мишенью, если будешь отрицать его слишком сильно, — понял он.

— Верно, — наконец посмотрела она вверх. — Скажу, что никогда не видела вас вместе, — значит, ревную. Скажу, что хорошо знаю тебя, — сочтут сумасшедшей. Буду молчать — примут за правду.

Кот Нуар встал, прошёлся туда-сюда, развернулся.

— Давай сделаем вид, что мы пара.

Оглушительная тишина.

Маринетт моргнула.

— Что?!

— Если я открыто буду изображать отношения с кем-то другим — значит, я не встречаюсь с Лилой. Слухи помрут сами собой. Тебе не придётся защищаться. А если это ты — ну, ты уже знаешь правду.

Она потрясённо смотрела на него.

— Подумай, — предложил он. — Мы будем часто появляться на публике. Люди перестанут приставать к тебе. У Маттьё будет время поработать. Когда все увидят Кота Нуара, держащего твою руку, они поймут всю ложь Лилы.

Маринетт прищурилась.

— Почему я?

Кот пожал плечами.

— Потому что ты умная. И упрямая. И не боишься закатывать глаза на мои выходки. И, возможно, потому, что я появляюсь здесь слишком часто, чтобы это могло оказаться случайностью.

Она заморгала, явно растерявшись.

— И что? Хочешь пройтись со мной по Парижу? Использовать меня для демонстрации своей точки зрения?

— Хочу восстановить твоё честное имя, — ответил он просто. — Из-за неё тебя изолируют. Я вижу это.

Маринетт поколебалась.

— Но… почему я? Почему не Ледибаг?

Вопрос неожиданно и остро вонзился в грудь.

— У неё полно других забот, — сказал он мягко. — А это — моё запутанное личное дело. Мне важно, что страдаешь именно ты. И я забочусь именно о тебе.

Она вспыхнула.

— Понятнее не стало!

— А ещё, — добавил Нуар, подмигнув, — ты единственная, кто не влюбится в меня в процессе.

Она громко рассмеялась, но тут же взяла себя в руки.

— Ух ты, — произнесла она уже невозмутимо. — Твоя скромность просто потрясающая.

— Я герой, — заявил он торжественно. — Это тяжелое бремя.

Она оценивающе глядела на него мгновение, во взгляде читалось нечто невысказанное, затем вздохнула.

— Ладно.

— Подожди, правда?

— При трёх условиях.

— Всё, что пожелаешь.

— Первое: никаких проявлений любви, кроме необходимых. Второе: никаких ласковых прозвищ в общественных местах. Третье… сообщишь мне, если Лила попытается загнать тебя в угол.

Он серьёзно кивнул.

— Договорились.

Она протянула руку.

Он пожал её.

Всё это было лишь игрой. Всего лишь представлением. Обманом, призванным остановить волну слухов.

Но Адриану невозможно было игнорировать, как колотилось его сердце, когда она смотрела на него таким взглядом. Ведь даже фальшивые вещи могут казаться настоящими, если желаешь их достаточно долго. И глубоко в душе он знал, о, он точно знал: это не только ради защиты её чести.

Это было и для того, чтобы доказать самому себе, что такая девушка, как Маринетт, может выбрать его, даже если только притворяется.

Даже если только до тех пор, пока ложь не раскроется.

— Ты выглядишь так, будто совсем не спала, — сказал Маттьё, плюхаясь в чугунное кресло напротив Маринетт на балкончике булочной, держа при этом в руках две дымящиеся кружки и умудрившись их не разлить.

Маринетт даже головы не подняла от своего блокнота.

— Я действительно не спала.

Он придвинул к ней кружку. Пар от неё вился спиралью.

— Тебе повезло, что я тебя люблю. Ради того, чтобы приготовить какао, я встал рано утром.

Маринетт фыркнула, глаза её были усталыми, но благодарными, когда она взяла кружку.

— На самом деле просто тебе нравится сбегать тайком и доводить свою мамочку до сердечного приступа.

— Да уж, это тоже верно, — небрежно махнул рукой Маттьё. — Интриги ждать не будут. А ещё ты отправила мне четырнадцать сообщений между двумя и половиной четвертого утра. Так-то вот.

— Я мозговой штурм устраивала! — сказала она, защищаясь.

— Ты послала мне четырнадцать сообщений с подробностями того, как Кот Нуар смотрел на тебя. Ты испытываешь к нему больше симпатии, чем хочешь показать, Маринетт Дюпен-Чен.

— Это тоже было… частью мозгового штурма.

Маттьё лишь одарил её долгим взглядом.

Маринетт разочарованно уткнулась лицом в свой альбом.

— Прости. Кажется, я схожу с ума.

— Это замечательно, — ответил он. — Потому что сумасшедшие непредсказуемы, а непредсказуемые люди ужасают лжецов.

Они погрузились в уютное молчание, которое нарушало лишь случайное посвистывание ветра да тихое потягивание какао. Париж простирался перед ними словно картина: розово-золотые соборы и нежный утренний туман, так радостно, будто сказка, будто бы ничего плохого в мире вообще не происходило.

— Итак, — прервал тишину Маттьё, неловко устраивая своё долговязое тело в маленьком кресле. — Теперь ты фиктивно встречаешься с супергероем в коже, одержимым каламбурами, который два года подряд вторгается в твою спальню, по-дружески помог тебе забыть твою детскую влюблённость в какого-то случайного парня, приносит цветы каждый раз, когда навещает тебя, и регулярно флиртует с тобой. Конечно же, Маринетт. Это звучит как идеальный план, в котором совершенно точно ничего не пойдёт наперекосяк.

— Это действительно звучит очень странно, когда ты говоришь об этом такими словами! — воскликнула Маринетт, и выражение лица парня смягчилось, остроумие сменилось чем-то более добрым.

— Извини. Я знаю, ты стараешься изо всех сил, и, честно говоря… это идеально вписывается в наш план. Но… Ты даже не знаешь этого парня. Как ты можешь доверять ему?

Маринетт задумалась, сможет ли рассказать ему обо всём, что делал Кот ради неё миллионы раз с тех пор, как они стали супергероями — как ради Леди Баг, так и ради самой Маринетт, — или о его нелепых моральных принципах, или о том, как он оставался рядом после каждого нападения акум, разговаривая с жертвами, хотя не обязан был этого делать.

— Прошу, просто… доверься мне в этом деле.

Маттьё выглядел недовольным, но не настолько настороженным, как раньше. Он кивнул, погружённый в размышления.

Спустя мгновение Маринетт вздохнула.

— Ненавижу, что все вокруг… верят ей. Мы не можем позволить ей уйти безнаказанной.

— Она пользуется своей привлекательностью как оружием. Вдоль и поперёк изучила, как вызывать симпатию. — Он посмотрел на неё. — Но мы не дадим ей вырваться вперёд.

Она приподняла бровь.

— Не дадим?

— Ни в коем случае, — сказал Маттьё напряжённо. — Мы обойдём её. Тихо. Публично. Элегантно.

Маринетт прищурилась.

— Значит, у тебя уже есть идея?

— Есть. — Из холщовой сумки он достал сложенное письмо. — Компания моего отца организует благотворительный бал совместно с Министерством инноваций на следующей неделе. Сначала я хотел симулировать аппендицит, но потом вспомнил, что есть ты.

Она моргнула.

— Стой, ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Технически ты уже числишься в списке гостей, — сообщил он, протягивая ей пригласительный билет. — В качестве моего творческого партнёра для предстоящей презентации коллекции. Но я хочу, чтобы ты была там и как моя спутница.

Глаза Маринетт расширились при виде опасного блеска в его взгляде.

— Бал посетят политики, дизайнеры, главы технологических компаний — ну и, конечно же, Лила. Та самая, которой смертельно хочется подобраться ближе к членам правления. И которая абсолютно точно сойдет с ума, если увидит тебя такой невозмутимой и элегантной, да ещё и под ручку с тем, про кого она разыгрывает перед всеми спектакль типа «У меня с ним связи»… Уже не говоря о том, что я разоблачил её ложь, и она это знает.

— Маттьё…

— Она впадёт в панику, — пожал плечами парень, — что сделает её неуклюжей. А это поможет нам. Да и вдобавок я хочу, чтобы рядом был кто-то, кто умеет притворяться, что я смешно шучу!

Маринетт покачала головой, но слегка улыбнулась.

— Ты невыносимый.

— Зато эффективный, — сказал он, подмигнув. — И не торопись ответить нет, потому что я уже поговорил с твоими родителями и они согласились. Мама даже предложила причёску.

— Ладно, поправлюсь: ты просто катастрофа моих будней.

— Нет, я очарователен.

Маринетт сделала глоток какао, взвешивая предложение. Ей была ненавистна сама мысль привлечь всеобщее внимание — вот так на мероприятии изображать перед важными людьми спокойствие, когда внутри кипит усталость и ярость. Но Маттьё говорил разумно. Если удастся выбить почву из-под ног Лилы всего лишь чуть-чуть…

— Хорошо, — сказала она. — Согласна. Но если придётся давать интервью прессе, ты мне должен мороженое.

— О, с удовольствием.

Их кружки соприкоснулись.

И тут…

За спиной раздался мягкий звук. Не стук и не хлопок, а больше похоже на едва слышимое движение.

Маринетт не сразу обернулась. Ей и не надо было.

— Похоже, мне пора завести собаку, — пробормотала она.

Кот Нуар сидел на перилах балкона, идеально балансирующий и невероятно бесшумный.

— И лишить меня радости лицезреть тебя, принцесса? — спросил он, спрыгивая на балкончик с лёгкостью и грацией, но в голосе было меньше веселья, чем всегда. — Добрый день.

— Кот Нуар, — поздоровалась девушка нарочито спокойно.

Тот кивнул.

— Патруль завёл сюда. Решил заглянуть и проверить.

Сердце Маринетт замерло, прежде чем она заставила его вернуться к обычному ритму.

— Всё нормально.

К чести Маттьё, тот не дрогнул. Просто скрестил на груди руки и оценивающе оглядел Кота.

— Опять ты, — заметил он. — Ты реально патрулируешь? Или просто бродишь по крышам, как призрак, заманивающий несведущих девушек на фейковые свидания?

— Я весьма разносторонен, — сухо отозвался Кот, слегка сузив глаза. — Наведение мостов с Маринетт — мой конёк.

Маринетт откашлялась.

— Маттьё, это Кот Нуар. Кот, это…

— Мы знакомы, — быстро перебил Кот. — По школе.

— Ах, верно, — оживился Маттьё. — Ты появился во время атаки акумы вчера. Я подумал сначала, что ты студент, примеривший костюм для Хэллоуина заранее.

Кот качнул головой.

— Нет, всё настоящее.

Опять повисло молчаливое напряжение, затянувшееся на долю секунды дольше обычного.

Маринетт захлопнула блокнот.

— Мы говорили о бале. Там будет Лила.

Кот Нуар навострил уши.

— Бал?

— Благотворительная вечеринка Лоран-Сельвиг, — пояснила Маринетт. — Я… иду туда с Маттьё.

Кот замер. Только самую малость. Достаточно заметно, чтобы Маринетт уловила изменение позы — как напряглась челюсть, прежде чем он успел взять себя в руки.

— О, — произнёс он небрежно. — Просто шикарно.

Её пальцы сжались вокруг кружки.

— Лила действует стремительно. Она уже успела поговорить с пресс-службой компании, придумывая связи, чтобы пролезть на приём.

Взгляд Кота мгновенно изменился, стал острым.

— Так, значит, она замешана?

Маринетт кивнула.

— Она выкладывается на полную — подделывает документы, устраивает липовые интервью. Нам кажется, у неё есть сообщники. Сейчас собирать доказательства рискованно. Она осторожна.

— Безрассудна, — поправил Маттьё, доставая из рюкзака папку, украшенную наклейками и звёздочками. — Я получил это от школьной администрации. Поддельное рекомендательное письмо, по которому она иногда брала отгулы. Посмотри подпись.

Нуар открыл лист и пригляделся.

— Тут написано, что оно от министра образования.

— За исключением того, — уточнил Маттьё, наклоняясь ближе, — что официальная документация из его офиса набрана шрифтом Гарамонд. А это Камбрия.

Маринетт усмехнулась.

—Я же говорила, что он ботаник.

— Очень эффективный ботаник, — признал Кот, возвращая документ обратно. — Это может пригодиться.

Девушка кивнула и продолжила мягче:

— Но нам нужно больше доказательств. Одного поддельного письма недостаточно. Надо показать, что это её система.

— Осторожно, — предупредил Кот серьёзно. — Если она узнает, что вы делаете…

— Не узнает, — уверенно заявил Маттьё. — Она слишком занята тем, что строит глазки Адриану Агресту и сочинением бредней, что является официальным представителем бренда Эйфелевой башни или типа того.

При имени Адриана Маринетт внутренне напряглась. Кот сжал челюсти.

— Меня этот Агрест тоже не впечатляет, — добавил Маттьё. — Доверия не вызывает. Этот богатенький парень молчит так, как будто отрепетировал своё поведение.

Горло Маринетт сдавило.

— Он вовсе не плохой человек, Маттьё. Я его знаю.

Кот бросил на неё острый взгляд.

— Ну, он вроде бы… не плох, — согласился Маттьё. — Но мне не нравится, как он смотрит на тебя с вожделением прямо посреди урока, хотя сам пальцем о палец не ударил, чтобы тебе помочь.

— Он не… он не… — попыталась возразить она, но бросила эти попытки. — Давай продолжим обсуждение.

Кот склонил голову.

— Какой следующий шаг?

— Мы идём на бал, — ответила Маринетт. — Будем держаться близко к Лиле. Заставим её говорить. Она всегда играет по-крупному.

— Я достал для Маринетт сумочку с микрофоном, — вставил Маттьё с ухмылкой. — Немного переделанная винтажная вещь. Скрытый передатчик. Записывает разговоры в течение двух часов.

Нуар негромко присвистнул.

— Напомните мне не одалживать у вас аксессуары.

— Обещать не могу.

Кот Нуар некоторое время молчал. Он быстро посмотрел на Маринетт, всего мгновение, прежде чем бросить на Маттьё резкий и нечитаемый взгляд.

— Надеюсь, вы документируете всё это. Она причинила слишком много боли людям.

— С доказательствами и квитанциями, — невозмутимо подтвердил Маттьё. — Готовим дело. Раскроем правду, когда накопим достаточно материала.

Кот медленно кивнул.

— Отличная работа. Будьте аккуратны.

— Ничего необдуманного мы не делаем, — поспешила уверить его Маринетт. — Не волнуйся.

«Ха, какая ирония», — подумалось ей.

Ещё пауза.

Глаза Нуара задержались на ней, взгляд его потеплел и смягчился.

— Ты выглядишь уставшей.

— Со мной всё в порядке, — отмахнулась она. — У меня есть поддержка.

Казалось, Кот хочет добавить что-то ещё.

Но прежде чем он смог заговорить, где-то далеко послышался крик. Воздух прорезала волна статического электричества.

Маринетт моментально выпрямилась. Она узнала этот звук.

Кот уже стоял на перилах, чутьё его обострилось.

— Акума, — объявил он.

Маринетт на автомате посмотрела на Кота, это был её инстинкт, выработанный годами: «Защити Кота. Защити Париж».

— Береги себя, Кот Нуар.

Он тепло улыбнулся ей через плечо, прежде чем спрыгнуть вниз.

— Будет исполнено.

Адриан нервно ковырял запечённую спаржу в своей тарелке.

В столовой Агрестов царила тишина, нарушаемая лишь приглушенным звоном столовых приборов. Длинные тени мягко скользили по мрамору, создавая ощущение холодной чистоты и пустоты, свет люстры словно никак не мог добраться до углов. Габриэль Агрест сидел идеально прямо напротив Адриана, каждое его движение было точным, продуманным: ничего лишнего. Он не произнес ни слова с тех пор, как спросил сына о занятиях. Адриан пробормотал что-то о математике и бостонском чаепитии. Отец кивнул.

Это было двадцать две минуты назад.

Адриан знал это точно, потому что считал секунды. Иначе он бы точно ляпнул что-нибудь нелепое. Например:

«Ненавижу спаржу».

Или:

«Что именно вы планируете? Зачем мы вообще вместе ужинаем?»

Или, что хуже всего:

«Кажется, я влюбился в девушку, которая каждый день всё дальше и дальше от меня».

Но ничего такого он не сказал. Просто проткнул ещё один несчастный стебелёк ни в чём не повинной спаржи и попытался успокоить тревогу внутри себя, которая мучила его, будто тугой узел в животе. Мыслями Адриан был на балконе любимой булочной, где терял остатки здравого смысла, слыша звонкий смех Маринетт и видя искорки в глазах этого Маттьё, не говоря уже о неприятном чувстве стеснения, охватившем его, когда он услышал о благотворительном бале Лоранов и о том, как дёргался тогда его хвост.

Габриэль прокашлялся.

Адриан моргнул и выпрямился.

— Да?

— Я полагаю, ты получил приглашение на благотворительный бал семейства Лоран-Сельвиг?

Ах вот оно что!

— Получил, — медленно ответил Адриан. — Натали переправила его мне.

Отец аккуратно сцепил пальцы домиком.

— Отлично. Ты пойдёшь.

Адриан подавил вздох, рвавшийся наружу.

— А мне правда обязательно туда идти?

Взгляд Агреста-старшего заставил бы замёрзнуть даже Сену.

— Адриан, это не обсуждается. Имя Агрест остаётся влиятельным среди важных кругов. И так должно продолжаться. Особенно теперь, когда твои одноклассники становятся всё заметнее…

Адриан снова моргнул.

— Одноклассники?

— Во-первых, Маттьё Лоран, — спокойно продолжил отец. — Восходящая звезда искусства и наследник империи Лоран-Сельвиг. Любимец прессы на этой неделе. А во-вторых, его творческая напарница, мисс Маринетт Дюпен-Чен.

При звуке её имени пальцы Адриана сильнее сжались вокруг вилки.

Отец продолжал:

— Если тебя увидят на балу вместе с кем-то вроде неё, это положительно скажется на нашей семье. Ведь она выиграла один из моих предыдущих конкурсов, да? Подающая надежды молодая дизайнерша с отличными отзывами и — если верить прессе — очаровательным характером.

— Вы хотите, чтобы я пригласил Маринетт?

Отец утвердительно кивнул, отпивая вино.

— Да. Её присутствие рядом с тобой создаст нужное впечатление. Фотографии будут удачными. Это позволит вам быть подальше от выходок Лилы и связать нашу семью с нужными людьми. Лораны уважают Маринетт, а это ценно.

Адриан открыл рот — и слова вырвались быстрее, чем он успел подумать:

— У неё уже есть спутник.

Наступившая тишина была оглушительной.

Отец осторожно поставил бокал обратно на стол с лёгким звоном.

— Правда? — голос прозвучал настолько равнодушно, что казался ледяным.

Адриан сглотнул, и ему представилось, будто свет хрустальной люстры прожигает его кожу насквозь.

— Маттьё пригласил её. Ради презентации новой коллекции.

— Понятно. Тогда можешь пойти с мисс Цуруги.

Воцарилось молчание. Точно такое, каким обычно заканчиваются разговоры. Только на сей раз никаких комментариев не последовало.

Последовал холодный расчёт.

Изменение выражения лица отца было едва уловимым, но Адриан сразу заметил признаки перемен. Легкое напряжение челюсти. Быстрый взгляд сквозь очки. Нет, отец не разочарован. Он переигрывает ситуацию заново.

Адриан промолчал. Живот и так свело судорогой.

Потому что Маринетт была совсем не случайной знакомой.

Она была уютом и болтовнёй, она была испачканными шоколадом альбомами для рисования. Она была ночными посиделками, битвами в видеоиграх. Она была мягким теплом, согревавшим его, пока он учился смеяться заново. А теперь она — она! — будет спутницей Маттьё на балу, а его отец хотел воспользоваться ею в политических целях!

— Маринетт уже участвует в показе их бренда, — добавил Габриэль. — Не удивлюсь, если вскоре она начнёт сотрудничать с семьёй Лоранов напрямую. Такая известность многое изменит.

Адриан ощутил, как внутри зародилось новое напряжение, холодное и колющее, словно тонкая ледяная нить. Отец хранил тревожную тишину — она просачивалась внутрь, замораживая кровь миллилитр за миллилитром.

— Она ведь давно близка с ним, не так ли? — наконец задумчиво произнёс Габриэль. — Представляю себе, насколько Лораны уже привязаны к ней. Должно быть… удобно.

Оставшаяся часть ужина прошла в таком же искусственно-спокойном ритме. Адриан механически жевал свою спаржу, изо всех сил стараясь не размышлять о том, почему отец обратил внимание на Маринетт и зачем изначально хотел видеть её рядом с ним. Ведь Габриэль Агрест не высказывался публично, не имея скрытых намерений. И если Адриан чему-то и научился за последние годы, так это одному: когда отец смотрит на кого-то, он видит не личность. Он видит потенциал. Рычаг влияния.

Инструмент.

Адриан положил вилку и оттолкнул тарелку со спаржей.

— Сомневаюсь, что Маринетт пожелает играть роль чьей-либо политической игрушки, — сказал он, стараясь не показать раздражение в голосе.

Отец приподнял бровь.

— Полагаешь, она не догадывается, как устроен мир?

— Думаю, она достаточно умна, чтобы не позволить втягивать себя в чужие интриги.

Отец улыбнулся едва заметно.

— Каждый преследует свою цель, Адриан. Умные выбирают, в какую игру вступать.

Адриан промолчал.

Не потому, что соглашался.

Просто он очень устал.

Устал от правил. Оттого, что каждая фраза отца звучала как тайный план. От ощущения, что вся жизнь расписана заранее, каждое событие — минимум за две недели.

Адриан выдержал секундную паузу. Затем встал.

— Разрешите выйти?

Отец небрежно махнул рукой.

— Конечно.

Адриан ушёл — быстро, резко, собранно. Быстрее обычного, но не панически. Он старался держать себя в руках.

Когда он вошёл в свою комнату, там было пугающе тихо. На гладких поверхностях книжных полок отражались огни города. Постель была заправлена безупречно. Окно слегка открыто, впуская тёплый летний воздух.

Плагг лениво парил над подушкой.

— Давай попробую угадать, — начал он, помахивая хвостом. — Ужин прошёл весело и душевно? Крепкие семейные узы и всё такое?

Адриан рухнул на кровать.

— Папа хочет, чтобы я пригласил Маринетт на бал.

Плагг фыркнул.

— Ну, вы ведь и так притворяетесь парой, так что… стоп. Ах да, ты встречаешься с ней как Кот Нуар!

Адриан уставился в потолок.

— Сейчас не время для твоего сарказма.

— Может быть, — согласился Плагг. — Хотя должен заметить: если начнём подсчитывать часы, которые ты ежедневно проводишь, думая о Маринетт, мне придётся вмешаться.

Адриан простонал и накрыл голову подушкой. Из-под неё глухо раздался его голос:

— Она собирается на бал с Маттьё. И я не должен переживать. Но всё равно переживаю. А теперь мой отец хочет использовать её, чтобы повысить престиж семьи Агрест или что-то в этом духе. — Он сделал паузу. — По-твоему, я похож на папу? Или Маринетт думает, что Кот Нуар тоже использует её, чтобы избавиться от Лилы?

Плагг опустился ниже, внимательно глядя на него.

— Нет, совсем нет.

Адриан выглянул из-под подушки.

— Правда?

— Ты просто грустный котёнок, который не способен разделить две собственные жизни и влюблён в девушку, с которой притворяешься встречающимся, одновременно завидуя парню, с которым она реально отправляется на настоящий бал, — заявил Плагг. — Малец, ты влип по самые уши! Но ты — точно не твой отец.

Адриан слабо улыбнулся.

Абсурд полный это всё.

Этот бал. Этот обман. Эти его поддельные отношения. Тот факт, что он ревновал к самому себе — своей половине, Коту Нуару, которого девушка одаривала искренней нежностью.

Смех Маринетт звучал в голове как колыбельная.

Адриан поднялся с постели и подошёл к окну.

Париж мерцал внизу, мягкий, золотистый, наполненный людьми, не знающими, что ещё пара мгновений — и Адриан сорвётся, потеряв контроль. Где-то там Маринетт наверняка рисует эскизы платьев или спорит с Маттьё о выборе шрифта.

Он прижался лбом к стеклу.

Собственное отражение моргнуло в ответ. Бледное. Усталое. Не верящее собственному маскараду.

Плагг подлетел поближе.

— Знаешь, что могло бы тебе помочь?

Адриан не сдвинулся с места.

— Поколотить злодея.

Адриан вздохнул:

— Таких поблизости нет.

— Всегда найдётся хотя бы один, — мрачно пообещал Плагг. — Просто ты его пока не встретил.

Ткань была неправильной.

Нет, с её фактурой как раз всё было хорошо. Смесь шёлка и хлопка приглушённого бирюзового оттенка была достаточно струящейся, чтобы создать изящный силуэт «халтер"⁽¹⁾. Но выглядела она неправильно. Неубедительно. Безжизненно.

Маринетт снова провела пальцами вдоль рулона, теперь медленнее. Всё равно ничего. Ни искры. Ни голоса. Ни шёпота: «Преврати меня в нечто прекрасное». Только бледная, вялая линия цвета, которая отказывается оживать.

Её пальцы задержались ещё на секунду, словно ожидая, что волшебство вот-вот появится.

Но ничего не случилось, и Маринетт отпустила рулон.

Продавщица в двух рядах отсюда подняла обеспокоенный взгляд. Маринетт мигом справилась с желанием сразу же извиниться, лишь кивнув и изобразив натянутую улыбку вместо слов, потом двинулась дальше.

Органза. Тюль. Лен.

Бледно-розовые оттенки. Нежные лавандовые тона. Золотистые. Бирюзовые.

Ничего не цепляло.

Всё казалось копией копии. Искусственное и не оригинальное. Красивое, но пустое. Такая ткань надевается тогда, когда хочется казаться радостной, а не когда чувствуешь радость на самом деле.

Радости она совсем не чувствовала.

Чувствовала себя пустой, невидимой, ненужной.

— Ох, Маринетт! Я и подумать не могла, что увижу тебя здесь. Как забавно!

Голос Лилы всё ещё отдавался эхом внутри неё.

Да уж. Забавно.

Будто карабкаешься вверх по склону холма, надеясь обогнать кого-то, кого пытался оставить позади долгие месяцы, а оказавшись там, видишь её стоящей на вершине, руки скрещены, смотрит свысока, довольная окружающим видом, который будто принадлежит ей.

Казалось, будто твои укромные уголки исчезают один за другим. Земля уходит из-под ног, вновь и вновь меняя свои законы.

Лила ничего обидного вроде и не произнесла. Лишь мило, небрежно и привычно бросила нужные слова. Зачем ей было грубить? Ведь рядом стояла Алья. Стояли и Милен, и Роуз, и Джулека. Они свободно касались друг друга, громко смеялись, словно были лучшими подружками всю свою жизнь, будто прошлый семестр вовсе не закончился тем, что Маринетт назвали «слишком надоедливой». Словно хотели показать ей, как прекрасно живут без неё. Именно они решили, что спокойствие лучше, чем дружба с ней, несмотря на постоянную клевету Лилы.

Её слова не ранили. Её лицо ранило. Лицо Лилы, не взглянувшей на неё ни разу.

Пальцы Маринетт незаметно для неё самой сжали ремешок сумки, крепко держась за него, будто за спасительную нить. От ногтей остались едва различимые следы на ткани.

Маринетт с трудом смогла кивнуть и повернулась, чтобы уйти.

Никто не последовал за ней.

Стеллажи с тканями стояли высокие, яркие, стерильные, но чем дольше Маринетт смотрела, тем больше расплывались очертания. Цвета смешивались. Этикетки теряли значение. Уже не существовало никаких оттенков вроде «теплого охристого» или «молочного шоколада с оттенком сирени». Были всего лишь частички тишины, отказавшиеся звучать для неё.

Это место раньше успокаивало её. Она помнила, как ребенком сидела здесь, поджав ноги, рисуя наброски с лоскутками прямо на коленях, мечтая о линиях и фактурах, будто они были заклинаниями. Тогда ей казалось, что ткани сами выбирают её. Что мотки нитей нарочно её ищут.

А сейчас ничто не хотело, чтобы она взяла его в руки.

Её руки дрожали.

Когда они начали дрожать?

Тело ощутило то, чему мозг ещё не нашёл названия. Давление за рёбрами. Дыхание застряло высоко в груди.

Что-то надломилось внутри неё.

Она отступила назад от ряда стеллажей. Шаг за шагом. Может, если она уйдёт осторожно, эта боль не пойдёт за ней вслед?

Колокольчик над дверью мягко звякнул, когда она толкнула дверь. Уличный фонарь снаружи оказался слишком ярким.

Маринетт не оглянулась.

Ушла, ничего не купив.

* * *

Трансформация была мгновенной и привычной настолько, что тело действовало быстрее сознания. Красный и чёрный во вспышке света. Баланс восстановлен. Горе спрятано подальше.

Ледибаг не останавливалась. Она оттолкнулась от балкона и взлетела в воздух — инстинкт взял верх. Йо-йо резко выброшено вперёд, ловко зацеплено за дальнюю балюстраду.

Полёт был быстрым, контролируемым. Ветер хлестал по щекам, будто водой её окатывал.

Но боль осталась.

Она продолжала двигаться. Нельзя останавливаться. Замедлишься — мысли настигнут. Поэтому бежала. Крыша за крышей. Черепица за карнизом. Она будто танцевала в небе, едва касаясь крыш. Город растворялся в свете, превращаясь в мозаику теней и блеска. Город любви, нежный, беспечный.

Небо поглотило её.

Она бежала, пока грудь не заболела. Пока плечи не расслабились настолько, чтобы осознать, какой тяжкий на них был груз. Пока не осталось никого, кроме неё самой, ветра и мыслей, от которых нельзя убежать.

«Адриану это понравилось бы».

Мысль пришла непрошеным гостем. Это была правда, от которой она бежала и которую при этом бережно сохраняла в глубинах души.

Он хорошо ладит с людьми. Знает, как придать им уверенности. Он умеет правильно подать резкие слова, смягчая их своей обаятельной улыбкой, умеет искренне выслушать другого человека.

Он мог бы удержать Лилу, заставив её продолжить беседу и сохранять доброжелательность, но не позволяя ей перехватить инициативу.

И поверил бы Маринетт.

Может быть.

Сердце сжалось. Мысли оказались слишком болезненными и запутанными.

Она уже не знала наверняка.

Было слишком много версий Адриана. Все аккуратные и сияющие, но все разные. Парень, подхвативший её, когда она упала. Парень — модель, улыбающийся камерам так, будто это ничего не значило. Верный одноклассник, машущий рукой каждое утро. Друг, взявший её руку, когда они бежали по Парижу.

Он не был жестоким. Он просто оставался спокойным. Пассивным. Безучастным.

Ледибаг мягко приземлилась на шпиль и села. Её дыхание таяло в теплом воздухе над Парижем. Ниже блестела Сена. Ветер откинул волосы назад от лица. Город гремел жизнью, но ничто из этого её не трогало.

Её ладони сжимались.

Ледибаг заставила себя дышать глубже.

«Почему я не попросила помощи у Адриана?»

Вопрос снова вернулся к ней.

Разве потому, что она не доверяла ему?

Или потому, что не хотела, чтобы он увидел её такой? Без собранности, без остроумия, вне образа «нашей повседневной Ледибаг»? Усталой, раздражённой и истерзанной?

Возможно, она просто не хотела, чтобы её видели сломленной и разбитой. Хотелось, чтобы кто-то тихонько подошёл и помог ей восстановить разорванную жизнь.

Маттьё однажды поступил именно так. Он принял её такой, какая она есть, не ожидая от неё улыбки и притворства, будто с ней всё хорошо.

А ещё был Кот Нуар.

Последние дни именно Кот возвращал ей ощущение себя.

Эта мысль заставляла её сильно нервничать.

Она не понимала, когда это началось. Когда его шутки перестали раздражать и стали помогать сосредоточиться? Когда его общество перестало быть отвлечением и превратилось в комфорт? Комфорт и постоянство.

Это опасно.

Так не планировалось.

Она сидела там, пятки висели над городом, её пальцы впились в край костюма. Крыши мерцали в темноте. Где-то прозвенел трамвайный звонок.

Она не двигалась.

Ветер нежно коснулся её лица.

Рядом, закреплённый на стене здания, висел плакат, мимо которого она проходила сотни раз, не замечая:

Адриан Агрест, весь золотой, нежный и недосягаемый. Подсвеченный сзади, словно картина. Идеальный.

Она вспомнила, как раньше приклеивала его фото возле зеркала. Когда его лицо было утешением. Маленьким маяком, когда в школе было тяжело. Когда слова Лилы становились все хуже. Когда Маринетт чувствовала себя самой маленькой и громкой. Тогда она поднимала глаза и думала: «Он видит меня. Я должна быть лучше, ведь Адриан Агрест видит меня».

Теперь же она посмотрела на плакат и задала себе вопрос: «А может, доброта — это просто хорошее освещение и приятная улыбка?»

Она закрыла глаза.

Сегодня она снимет последний из этих постеров со стены. Выбросит из скетчбука. Выбросит из головы.

Нет, не от злобы. Просто давно пора было подвести итоги и нежно попрощаться. Как долго пришлось этого ждать.

Телефон завибрировал ровно в тот момент, когда Маринетт трансформировалась обратно в спальне, окутанная уютом и чувством защищённости.

Сообщение от Кагами.

«Я рада снова увидеть тебя, Маринетт».

Простые, тёплые, надежные слова.

Сердце дрогнуло.

Кагами никогда не говорила того, чего не имела в виду. Никогда не бросалась пустыми словами. Если она писала что-то, это было реально, взвешенно и честно.

Маринетт долго смотрела на экран, потом крохотная улыбка тронула её губы.

Не всё развалилось окончательно.

Некоторые вещи — и некоторая дружба — оставались прочными даже в бурю.

И вот телефон опять завибрировал.

Новый контакт высветился на экране. Сообщение от того, кто подписан как «КОТ-острофа».

— итак, важный вопрос

— я только что заметил, что уличный фонарь заморгал, как только я подумал о тебе

— совпадение?

— или вселенную закоротило из-за твоей красоты?

— …привет кстати

Маринетт моргнула, уставилась на телефон.

Затем выдохнула еле слышный смешок — больше воздуха, чем звука. Её щёки вспыхнули. Она не ответила сразу, но телефон не отложила. Снова вибрация.

КОТ-острофа:

"хорошо, новый вопрос"

"представь: я появлюсь на твоём балконе с плохими бутербродами и отличными навыками наблюдения звёзд с крыши"

"Ты: а) пустишь меня внутрь,

б) бросишь в меня тапком,

или в) спросишь, почему я пишу, а не заявляюсь, как обычно?"

Её большой палец замер над экраном. Она напечатала:

"Какие бутерброды?"

КОТ-острофа:

"в форме кота"

"немного подгоревшие"

"уровень майонеза вызывает подозрения"

Маринетт:

"Звучит кошмарно"

КОТ-острофа:

"я уже в пути-и-и-и!"

Она долго смотрела на экран. Потом откинула одеяло, мягко спустилась с кровати, оставила печенье для Тикки. Приложила телефон к груди, закрыла глаза на мгновение, прежде чем подняться на крышу.

И прошептала в тишине, словно обещая:

— Со мной всё будет хорошо.

1) Фасон халтер (halter) — это особый вид покроя верхней части женской одежды, характеризующийся отсутствием традиционных лямок на плечевых частях тела. Вместо привычных бретелей или широких плечевых швов верх одежды держится исключительно за счёт завязок вокруг шеи, оставляя плечи и спину открытой.

Вернуться к тексту

Бальный зал блистал так, словно был облит золотом.

Адриан двигался среди всего этого, будто тень в залитом солнцем мире — элегантный, уверенный, улыбающийся там, где от него этого ждали. Над головой сверкали люстры, на каждом столе стояли изящные стеклянные орхидеи, фотографы ослепляли вспышками, словно молнией. Музыка парила над всем этим: тихая, изысканная, дорогая. Нет, дешёвая во всех худших смыслах.

А потом появилась она.

Адриан понял, что это была она, ещё до того, как Маринетт вышла из машины с той своей спокойной уверенностью, к которой он уже привык теперь. Её платье было нежного красного цвета — мягкое, некричащее, но почему-то притягательное. Фасон с открытыми плечами был классическим дизайном Маринетт, волосы были собраны в свободный пучок, отдельные пряди обрамляли её ласковое лицо. Она была всем сразу — сиянием и притяжением, теплом и остроумием, — и рядом с ней Маттьё Лоран выглядел человеком, знающим это.

Адриан сглотнул.

Ему ненавистна была та лёгкость, с какой они смотрелись вместе. Как эскиз дизайнера, воплощённый в жизнь — современный, уравновешенный, привлекательный, заставляющий поворачивать головы даже тогда, когда они молчали. Очаровательный джентльмен и его прекрасная талантливая муза. Рука Маттьё мягко лежала на пояснице Маринетт. Та слегка наклонилась к нему, кивнув министру. Адриан узнал этот наклон головы — именно так она держалась, когда удерживалась от остроумного замечания.

Она притворялась. Но не с Маттьё, а перед аудиторией зала. Это было ещё хуже.

Он не заметил, что всё ещё смотрит, пока Кагами нежно не толкнула его локтем.

— Твой интерес к ней слишком очевиден, — сказала она, не отрываясь взглядом от своего бокала с напитком.

— Нет.

— Да.

Адриан отвёл взгляд. Сердито уставился на цветочную композицию.

— Думаешь, она злится на меня?

Кагами отпила шампанского.

— За что?

— Не знаю, — беспомощно сказал Адриан. — Наверное, за моё существование? Она ни разу на меня не посмотрела…

— Она не злится на тебя, — спокойно прервала его Кагами. — Просто участвует в вечере, и вы оба пытаетесь его пережить. Главное — не потеряйтесь и не растворитесь в нём.

Он не знал, считать это утешением или предупреждением.

Хотя она права, и у каждого здесь своя роль. Он обязан был сыграть свою.

Он поправил манжеты, пригладил складки пиджака и направился к главному залу, вновь натянув улыбку. Его отец уже был поглощён беседой с кем-то из Министерства инноваций. Лораны окружали Маринетт, словно она уже была одной из них. Натали задержалась возле художественной инсталляции в центре зала, где студенты демонстрировали свои экспонаты под вращающимися огнями. Пройдя мимо пары модных журналистов и вежливо кивнув им, Адриан почувствовал сильный хлопок по спине.

Друг по фехтованию.

— Глянь-ка, кто решил почтить бал своим присутствием, — ухмыляясь, произнёс тот. — Думал, ты теперь пропускаешь подобные мероприятия.

-Я пытался, — сухо ответил Адриан. — Отец заставил.

— Ах. Родительская воля, что поделать.

Адриан выдавил напряжённую улыбку, скользнув взглядом туда, где теперь Маринетт разговаривала с одним из членов правления Сельвига. Осанка безупречная. Но её руки чуть заметно нервно подрагивали. Только знакомый ей человек бы обратил внимание.

Ему хотелось думать, что он был таким человеком.

Сославшись на просмотр экспозиции, он покинул своего друга и снова двинулся обратно к краю бального зала, лавируя среди официантов и шёпота разговоров, пока не добрался до стены, что была ближе всего к балконным дверям. Свежий ветер снаружи манил, но вместо этого он прислонился к раме, позволяя музыке проникнуть сквозь него.

Она не смотрела на него.

И не смотрела всю ночь.

Адриан не мог понять, благословение это или наказание.

Он быстро закрыл глаза. Вдох. Выдох. Будь Адрианом. Оставайся спокойным. Не будь Котом Нуаром, готовым ринуться и увлечь её на крышу, лишь бы услышать, о чём она думает.

Не будь ревнивцем, наблюдающим, как она сверкает рядом с кем-то, а не с тобой.

Почти справившись с собой, он услышал её смех.

Не вымученный. Не фальшивый. Смех, от которого у него по спине пробегал жар, потому что именно за этим смехом он стремился к ней после ночных патрулей, когда у него были душевные травмы. Именно тот, что раздавался, когда она побеждала его в играх. Именно...Маринетт.

Он повернулся раньше, чем успел остановить себя. Сейчас она шла к столу с напитками, на мгновение оказавшись одна, её пальцы касались блестящей сумочки, мерцавшей под светом хрустальной люстры.

Прежде чем подумать, он сделал шаг навстречу.

— Привет.

Маринетт подняла взгляд.

Её выражение лица не изменилось ни на гнев, ни на радость. Просто пауза.

— Привет, — ровным голосом произнесла она.

Он ждал. Но — ничего.

Мелодия сменилась на нечто более медленное и мягкое. Струнные инструменты, фортепиано, свет свечей, переплетённые в нотах.

— Можно пригласить тебя на танец? — предложил он. А хотел бы вместо этого сказать: "Я люблю тебя".

Она промолчала ровно столько времени, что хватило на один его вдох.

Затем кивнула.

Сердце Адриана сделало полный оборот.

Он повёл её на танцпол. Ладонь легла ей на талию. Её ладонь опустилась чуть выше его сердца. Они вступили в танец без единого слова. Она была мягка к нему, но в ее взгляде была сталь — настороженность, ожидание. Они молчали.

Первые такты мелодии пролетели в тишине.

— Я думала, тебя здесь не будет, — наконец сказала она.

— Мой отец настоял, — объяснил Адриан. — Чтобы поддержать имидж семьи. — Знаешь, сначала он хотел попросить именно тебя, — добавил он, прежде чем сумел остановиться.

— Чтобы ты пригласил меня?

Он кивнул.

— Ты отказался?

— Да.

Теперь они танцевали вальс, а её глаза внимательно изучали его лицо, словно она сама не знала точно, что ищет.

— Он полагает, что твоя фамилия украсит наш род, — горько продолжил Адриан. — Что людям нравятся такие, как ты. Что семейство Лоран доверяет тебе. Естественно, он стремится воспользоваться этим.

Маринетт не рассмеялась и не передёрнулась, а тихо сказала:

— Ты — не он.

Эти слова прозвучали так тихо, что мгновенно всколыхнули его изнутри. Глядя на неё, он вдруг обнаружил в себе нечто новое — твёрдое, неподдельное и настоящее, такое чувство, какого давно не испытывал.

— Почему ты не попросила моей помощи? — тихо спросил Адриан.

Она быстро взглянула на него.

— С чем?

— С Лилой, — уточнил он. — Со всеми планами, которыми ты занимаешься вместе с Маттьё. Почему ты не позвала меня?

Последовала пауза. И затем она едва слышно прошептала:

— Потому что я не хотела втягивать тебя в эту неразбериху, Адриан. Хватит с тебя и тех сложных ситуаций, с которыми ты сталкиваешься.

Его дыхание перехватило.

И на миг мир исчез. Никаких камер. Никакого Маттьё. Никакого отца. Никакой Лилы. Остались только Адриан и Маринетт и воспоминание, которое ещё не успела испортить реальность.

О, как он хотел рассказать ей, что он не просто Адриан Агрест. Что он кот-дурень, опустошающий её запасы какао и следящий за ней с крыш. Что он постоянно о ней думает. Что ревность внутри него скручивается узлом каждый раз, когда Маттьё заставляет её смеяться.

Он не стал.

Потому что Габриэль Агрест стоял посреди зала и наблюдал.

Не за ним. Даже не за семьёй Лоран, а за ней.

Но Маринетт сейчас смотрела прямо на него, и её губы слегка дрогнули.

— Я думала, ты хочешь держаться подальше от этого. Ты советовал мне вести себя достойно, и я пыталась. Но…

— Это было глупо с моей стороны, Маринетт, — приблизившись к ней, продолжая кружить её, признался Адриан. — Мне было страшно. Потому что я не знал, как помочь. И подумал, возможно, станет легче, если буду играть свою роль.

— Легче не стало, — прошептала она, прижавшись щекой к его плечу. — Совсем наоборот.

Сердце Адриана сжалось одновременно с концом музыки.

— Теперь я вижу тебя настоящую, — сказал он. — Прости, что не видел так долго.

Маринетт сильно заморгала и отвернулась.

Они стояли в полумраке пышного зала, прекрасные, но отчуждённые и разделённые жестокими обстоятельствами.

Он желал остаться в этот моменте навсегда. Закрепить его навечно. Но кругом были взгляды, и мир вокруг не останавливался только потому, что останавливалось его сердце. И вот...

— Маринетт? — раздался голос. Голос Маттьё. Заботливый. Заботливый, потому что она оказалась рядом с тем, кто годами лишал её защиты.

Адриан вздрогнул.

— Мне надо идти, — шепотом проговорила Маринетт, уже разворачиваясь обратно к гостям.

Но Адриан осторожно схватил её запястье.

— Спасибо, что доверилась мне, Маринетт.

Голос её смягчился, потеплев впервые за долгое время.

— Спасибо, что ты позволил мне это.

И она растворилась в толпе — вернулась в ту жизнь, которую с трудом восстанавливала, медленно, кусочек за кусочком.

Адриан застыл на месте, всё ещё чувствуя её руку в своей, как будто она ещё была рядом с ним.

Он не знал, что произойдёт завтра.

Но сегодня, на один идеальный танец, Маринетт принадлежала ему.

Сердце Маринетт всё ещё сильно колотилось.

Она стояла полускрытая за колонной, украшенной расшитым золотом шёлком, наблюдая за морем сверкающих платьев и идеально сидящих смокингов. Где-то струнный квартет перешёл на более весёлую мелодию. Она старалась притворяться, будто музыка её совсем не трогала.

Её всё ещё преследовало ощущение прикосновения руки Адриана к талии. Всё ещё слышался голос, шепчущий её имя в сиянии бала, словно оно значило нечто большее, чем просто имя. Ещё ощущалось внезапное необъяснимое молчание между ними, когда музыка прекратилась, а взгляд остался прежним. Их танец начался шутливо, ка будто двое старых друзей просто неловко пытались справиться с излишней официальностью, а закончился гулким сердцебиением, которое рвалось наружу.

Глупо было испытывать такое волнение.

Это выглядело так жалко, так жалко.

— Мадемуазель Дюпен-Чен, — прошептал Маттьё, появляясь рядом с бокалом шипучего розового напитка. — Если будешь краснеть сильнее, я решу, что у тебя тепловой удар.

Её щёки снова вспыхнули жаром.

— Просто... он застал меня врасплох. Вот и всё.

— Ну да, конечно, — приподнял бровь Маттьё, прислонившись спиной к бару. — Я думал, ты вот-вот упадёшь в обморок. Решил прийти спасти тебя.

Она закатила глаза, хотя губы невольно растянулись в улыбке.

— Как благородно.

— Только для тебя, — сказал он, протягивая фужер игристого сидра. — Ты пропустила рулетку шампанского. Мне досталась бутылочка, вкус которой напоминает об успехе и роскоши.

Маринетт взяла стакан, радуясь возможности держать что-то твёрдое в руке.

— Тогда выпьем за это!

Они молча отпили по глотку. Затем тон Маттьё стал осторожным и тихим.

— Итак, это был танец века.

— Не начинай.

Он пожал плечами, опершись локтем о колонну, покрытую бархатом.

— Эй, я же не говорил, что это выглядело интимно. Просто освещение было такое.

Она хотела одарить его свирепым взглядом, но он уже смотрел на танцпол, утратив свою беззаботность.

— Люди наблюдают за тобой.

Маринетт проследила за его взглядом.

И правда, несколько высокопоставленных дам напряжённо перешёптывались. Одна обернулась, заметив их взгляд, и её лицо мгновенно стало равнодушным. Другая одарила Маринетт вежливой, натянутой улыбкой — слишком холодной, чтобы ничего не значить.

— Раньше они были нормальные, — тихо сказала она.

— Да уж, — согласился Маттьё. — А потом ты потанцевала с Адрианом Агрестом.

Она поморщилась.

— По-твоему, они действительно настолько заинтересованы в моих делах?

— Они хотят выяснить, какую семью ты поддержишь, — ответил он прямо. — И кого оставишь позади.

Она скривилась, а Маттьё положил тёплую руку поверх её ладони. Его лицо озаряла лукавая ухмылка.

— Пойдём-ка, — толкнул он её обратно к дверям танцевального зала. — Хочу кое-что тебе показать.

Он провёл её коридором для персонала вверх по небольшой лестнице мимо табличек «Посторонним вход воспрещён» и через узкую стеклянную дверь, ведущую в приватную наблюдательную комнату с ограждением над залом сверху.

— Нам сюда нельзя, — шепнула она.

— Так ведь удовольствие именно в этом, — заметил Маттьё, пригнувшись и вытащив маленький записывающий прибор, спрятанный под основанием ограждения. — Пока ты вальсировала с "солнечным Адрианом", я включил запись. Лила сама к тебе не подойдёт, значит, этот вариант — наилучший выход.

Он нажал кнопку воспроизведения

На мгновение единственным звуком, который она услышала, был низкий фоновый шум — кондиционер, чашка, звякнувшая о фарфор. Потом раздался голос Лилы.

— ...он сказал, твоя работа на него принесёт пользу. Но тебе надо уйти вовремя, пока не поздно. Иначе тебя втянут в последствия.

Пауза. Шелест ткани.

— Просто говорю, мой покровитель умеет разглядеть талантливых людей, в отличие от Лоран-Сельвиг. Конечно, теперь она работает с семейством Лоранов, но она молодая. Впечатлительная. И если мы правильно разыграем карту, пресса выставит её карьеристкой уже на следующей неделе. А она даже не поймёт, что произошло. До неё он помогал другим талантливым людям — неофициально, разумеется. Он не любит привлекать внимание, но заинтересован в партнёрах, умеющих действовать своевременно.

Другой голос прозвучал неопределённо, скептически.

Лила беззаботно рассмеялась.

— Понимаю. Большой шаг. Но подумай — когда Лоран-Сельвиг потерпит крах, он окажется рядом, чтобы поддержать тебя. Разве не предпочитаешь оказаться в безопасности?

Маринетт замерла.

Рядом Маттьё нахмурился.

— Я понятия не имею, с кем она разговаривает, — прошептал он, — но очевидно, что пытается подставить нас.

— А тот самый „покровитель"... — прошептала Маринетт. — Она защищает его имя. Ему хочется оставаться незамеченным.

— Разумеется. Кто бы он ни был, он умён.

Она закрыла глаза на секунду. Сердце бешено билось в груди.

— Мы обязаны выяснить, кто это. Теперь это далеко выходит за рамки школьных интриг.

Прежде чем Маттьё успел ответить, неподалёку раздался взрыв смеха, как сигнал окончания их тайного разговора.

— Нам пора вернуться, — сказал он. — Если будем отсутствовать долго, начнут подозревать, что замышляем переворот.

Маринетт выдавила слабую улыбку.

— А разве это не так?

Он усмехнулся.

— Всего-то навсего цивилизованный и очень приличный переворот.

Маринетт прижалась к плечу Маттьё и они вернулись на бал. Впрочем, сияющее притворство элегантности продолжалось, словно они никуда и не уходили. Гости продолжали пить шампанское. Камеры парили около люстр. Но теперь Маринетт замечала гораздо больше деталей.

Вот кто-то вздрогнул, увидев её проходящей мимо. Вот другая женщина бросила взгляд, на Маттьё, и тут же отвернулась, едва заметив их близость. Люди о них говорили.

Маттьё наклонился ближе.

— Ты тоже видишь это, а?

— Чувствую себя, будто надела платье из предупреждающих знаков.

Он хмыкнул себе под нос.

— Им слишком лестно твоё присутствие.

Пока она собиралась ответить, знакомый голос назвал её по имени.

— Маринетт! — ласково произнесла Лила.

Всё тело Маринетт сразу напряглось.

Медленно развернувшись, она постаралась придать своему лицу нейтральное выражение.

— Лила.

Рядом стоял Габриэль Агрест, статный в строгом чёрном костюме. Его очки поблёскивали под лучами хрустальных люстр.

— Не знал, что вы так близки, — произнёс он.

— Мы знакомы давно, — небрежно махнула руками Лила. — Она очень... талантлива.

Маринетт улыбнулась.

— Стараюсь.

Лила продолжала мягким голосом, похожим на мурлыканье.

— Она ещё и настоящая душа компании, месье Агрест. Всегда востребована. Думаю, последнее время у неё вообще не было вечера без кавалера. Или двух. — Её улыбка стала ледяной. — Совсем непросто совмещать, верно ведь?

Маринетт решила проигнорировать этот выпад.

Но Габриэль слегка наклонил голову, изучающе глядя на неё, словно рассматривая особо сложную головоломку.

— Скажи мне, — спокойно продолжил он, — думала ли ты о стажировке в моей компании?

Вопрос застал её врасплох.

Несколько голов немедленно повернулись в их сторону — министры, директора компаний, члены правления конгломератов Лоран-Сельвиг. Предложение повисло между ними, мерцая, словно приманка.

Маринетт почувствовала напряжение момента. Выбор времени. Игру слов. Прозрачную попытку манипуляции. Потому что Габриэль Агрест мог позволить себе подобные провокации здесь и сейчас исключительно благодаря собственной известности.

Лила, стоящая рядом с ним, казалась мягкой и утончённой, ничуть не говоря лишнего. Она и не обязана была это делать.

Адриан застыл на месте, заметно сжимая челюсти.

— Эм-м...— промямлила Маринетт.

— Вы победили в моём конкурсе дизайнеров несколько лет назад, — напомнил Габриэль. — Я слежу за вашим прогрессом с тех пор. Уверяю вас, фамилия Агрест значительно украсит ваше портфолио. Вы будете работать непосредственно под моим руководством. Это значит — признание в индустрии, мадемуазель Дюпен-Чен. Вам бы не помешало отстраниться от... хаоса.

Рука Маттьё под пальцами Маринетт напряглась, готовая защитить её, но она осторожно ответила жестом: не стоит.

— Я польщена, — медленно проговорила Маринетт, — однако в данный момент я уже связала себя обязательствами с проектом модного показа Лоран-Сельвиг. Мне придётся отказаться, месье, несмотря на глубокое сожаление.

Воздух изменился.

Не резко. Недостаточно ощутимо, чтобы привлечь внимание оркестра, официантов или гостей, увлечённых беседой о жилищной политике на противоположной стороне зала. Однако изменение почувствовалось. У кого-то перехватило дыхание. Чей-то бокал завис в воздухе. Чьи-то глаза сузились. Тонкие потоки сомнений и интереса протекали между собравшимися, оценивая лояльность, здравомыслие и смелость Маринетт.

— Ах, — сказал он, словно это была простая неудачная попытка согласовать графики.

Маринетт подарила ему улыбку, которую обычно берегла для самых трудных клиентов их кондитерской.

Неприятная тишина грозила затянуться, но вдруг...

— Что ж, — вмешался ясный и остроумный голос, — какое облегчение.

Мадам Лоран вошла в их круг так, будто владела им, с бокалом шампанского в руке, и Маринетт испытала такое облегчение, что готова была расплакаться.— Я начала волноваться, что можем потерять нашего лучшего дизайнера из-за такого соблазна с вашей стороны.

Некоторые гости вокруг добродушно посмеялись — осторожно, проверяя реакцию. Атмосфера изменилась.

Улыбка Габриэля осталась той же, но Маринетт уловила за ней вспышку напряжения.

Мадам Лоран нежно положила руку на плечо Маринетт, успокаивающе и ободряюще.

— Честно говоря, — продолжила она, — я давно хотела официально предложить это. Почему бы не сделать это сейчас? Маринетт и Маттьё уже назначены руководителями творческого отдела нашей компании. Модная индустрия, брендинг, публичный дизайн. Остальные займутся технологической стороной дела.

Маринетт чуть не подавилась.

Несколько человек посмотрели на неё, поражённые открытым проявлением благосклонности. Один пожилой министр поднял бровь, явно заинтересовавшись.

— Руководителями? — вскрикнула Маринетт тонким голосом.

— Именно. В вашем возрасте повышение ранга уже запоздало.

— Мам, ей восемнадцать, — пробормотал Маттьё, хотя улыбка играла на его лице.

— А мне было столько же, когда я возглавила первый проект, — сказала мадам Лоран. — Признаться честно, вы оба отстаёте от графика.

Легкая волна вежливого смеха прокатилась по комнате. Кто-то поднял бокал.

Один из членов совета директоров Лоран-Сельвиг одобрительно кивнул:

— У неё особый взгляд. Концепции свежие, оригинальные, но, как вы сами выразились, мадам, весьма изящно ломающие каноны.

— Верно сказано, — легко отозвалась Ева Лоран-Сельвиг. Затем добавила, небрежно поясняя:

— И вдобавок этому совершенно не мешает то, что она могла бы стать ослепительной невесткой.

Маринетт почувствовала, как Маттьё напрягся, стараясь сохранять приветливую улыбку.

Адриан заметно вздрогнул.

Габриэль бросил острый взгляд в её сторону.

— Впрочем, — она перевела тему, машинально поводя бокалом шампанского,— это, безусловно, зависит от самих молодых людей. Некоторые союзы приносят выгоду бизнесу.

Смех зазвучал снова, громче и раскованнее. Он казался забавным и игривым, но под внешней лёгкостью скрывал напряжённость.

То был не просто комплимент.

Это было заявление.

Ева защищала Маринетт не просто как талантливого дизайнера. Она публично заявляла на неё права, демонстрируя всей аудитории, что Маринетт Дюпен-Чен принадлежит дому Лоран целиком — и профессионально, и лично.

Другая женщина, глава частной инвестиционной компании, тепло улыбнулась Маринетт:

— Смело поступили, отказавшись от Агреста, дорогая. Должна признать, вы оставили яркое впечатление. Ждём с нетерпением показ Лоран.

Габриэль хранил молчание. Но вокруг него витала острая напряженность.

Маттьё, справившись с собой, положил руку на плечо Маринетт привычным очаровательным жестом.

— Моя мать известна своими романтическими фантазиями, — негромко объяснил он. — Проигнорируйте её нелепые слухи. Хотя одно она сказала верно: творения Маринетт превосходят всё, что я видел в этом сезоне.

Другой член совета, господин Обэр, вставил полушуточное замечание:

— Значит, вы планируете разделить компанию между вашими проектами и высокой модой?

— Разумеется, — легко ответила мадам Лоран. — Маринетт и Маттьё будут заниматься творческой стороной, привнося свежесть и молодость в нашу коллекцию. Наши старшие сотрудники сосредоточатся на техническом проекте против Бражника. Городской совет просит уделить этому приоритетное внимание, естественно, если совет утвердит наше предложение.

Подтекст был очевиден: совет утвердит.

Выражение лица Габриэля не изменилось.

Но Маринетт уловила мельчайшую судорогу его челюстей. Слишком стремительно исчезнувшую вспышку эмоций.

— Действительно, — поддержал господин Обэр, нахмурив брови. — Невозможно жить в таком положении. Парижане годами живут в страхе под властью Бражника. Невозможно чувствовать себя свободно, когда любые эмоции рискованны. Совет наверняка поддержит любые меры по защите города.

— Насколько продвинулись ваши исследования? — спросил один из министров.

— Мы обновляем технологии, используя предыдущие проекты, — небрежно объяснила мадам Лоран. — К концу месяца в нашем прототипе будет запущено моделирование, в основном направленное на поиск закономерностей в атаках акум.

По группе пробежала дрожь. Что-то похожее на облегченный выдох. Что-то похожее на надежду.

— На следующей неделе состоится еще один раунд пресс-конференции, — добавила она. — Мы планируем официально начать после того, как мэрия одобрит наше предложение.

— Захватывающе, — прокомментировал Габриэль, скользя взглядом. — Интересный проект.

— Очень интересный, — сухо откликнулась мадам Лоран.

Сердце Маринетт громко стучало в ушах.

Может ли это быть концом власти Бражника?

Тут Лила сделала шаг вперёд, притворно обеспокоенно отмечая холодный тон беседы:

— Мы ведь все заодно, не так ли?

— Некоторые из нас, — ответил Маттьё с лёгкостью в голосе и ледяным взглядом.

Мадам Лоран оглядела Лилу и формально улыбнулась ей:

— Согласна. Напомните, пожалуйста, чью сторону занимаете вы, дорогая?

Лила промолчала.

Их разговор затих, плавно перейдя в другое русло. Нервозность нашла себе новых жертв среди участников иной беседы.

Толпа постепенно рассеивалась, смех и звон бокалов удалялись, словно туман, исчезающий под уличными фонарями. Но Маринетт, стоя неподвижно, моргала, будто обстановка бала внезапно переменилась каким-то невидимым, решающим образом — словно ковёр старой жизни вырвали у неё из-под ног, и никто не удосужился предупредить её об этом.

Затем она почувствовала прикосновение пальцев к локтю.

— Нужно поговорить, — тихо пробормотал Маттьё, оглядывая группу.

Они незаметно миновали пару беседующих групп, оставив позади сотрудников совета и министров, поглощенных светскими разговорами, пока не добрались до более тихой части зала. Здесь освещение было мягче, теплее. Более уединённая часть праздника, такая же роскошная, но оставляющая место для искренних слов.

Маринетт впервые за долгие минуты выдохнула.

— Это было... ужасно, — пробормотал Маттьё, нервно теребя край рукава.

— Не то слово, — слабо возразила Маринетт. — Твоя мама заявила, что я стану великолепной невесткой.

— Я заметил.

— Она сказала это в присутствии Габриэля Агреста.

— Да, — криво усмехнулся Маттьё. — Это было наименее приятным.

— Мне показалось, моя душа покинула тело.

— Ты прекрасно справилась с этой проблемой.

Она не то посмеялась, не то простонала, откинувшись на прохладный каменный подоконник окна.

— Не могу поверить, что она говорила всё это вслух, на глазах у всех.

— Я могу. Это было предупреждение.

Маринетт подняла взгляд.

— Кому? Габриэлю?

— Всем, — коротко пояснил Маттьё. — Мама рисовала границу единственным известным ей способом. Правда, признаю, переборщила с комментарием о невестке. Ты на нашей стороне. Попытаются тронуть тебя — пострадают все.

Наступила пауза.

— Думаешь, именно поэтому Габриэль выглядел столь... напряжённым? Дело ведь не только в уязвленном самолюбии.

— Нет, — ответил Маттьё. — Подсчитывал ущерб. Кстати, что будем делать с записью?

— Не знаю, — неуверенно произнесла Маринетт, разглаживая складки платья.

— Мы не можем разоблачить её на основании этой записи. Там нет ничего конкретного.

— Надо предпринять что-то, — настаивал Маттьё. — Она не просто ставит палки в колеса тебе или фирме. Она устраивает спектакль, рассчитанный на максимальное число зрителей. Рассчитывает, что ей ничего не грозит.

— Потому что ей ничего и не грозит, — горько заметила Маринетт, устремляя взгляд в садовые аллеи, где мелькали фигуры в блеске вечерних нарядов. Лила Росси была неуязвима в высшем обществе, где хитрые слова вели людей куда угодно. — Сейчас она играет многоходовую партию.

— И действует не самостоятельно.

Взгляд Маринетт метнулся к нему.

— Ты уверен?

— Абсолютно, — подтвердил Маттьё. — Доступ к расписанию заседаний совета Лоран, внутренним меморандумам и маршрутам моей матери она получила не благодаря одному очарованию.

— Габриэль, — прошептала Маринетт.

— Он кружит возле тебя, — добавил Маттьё. — Даже когда улыбается, он просчитывает следующий ход. Твоя стажировка была только частью плана. Сегодняшний вечер — очередной этап. Вероятно, он внедрил кого-то и внутрь нашей компании, просто ради сбора информации. Пока дело не зашло слишком далеко.

— Хотят видеть меня либо пешкой, либо наглядным примером, — мрачно резюмировала Маринетт.

— Ты представляешь неизвестный фактор для них, — с лёгким смешком отметил Маттьё. — Новенькая, уязвимая, талантливая. Это пугает их.

— Отлично, — решительно отрезала Маринетт. — Потому что я чертовски устала быть удобной целью.

Маттьё улыбнулся.

— Ты ею не стала. Ты выглядела так, будто родилась для этого места.

Щёки Маринетт покраснели.

— Это заслуга платья.

— Нет, — искренне уточнил Маттьё. — Заслуга твоя.

Она легонько толкнула его плечом.

— Спасибо.

Некоторое время они стояли молча. Из глубины зала доносился приглушённый гул торжества.

Из-за спины неожиданно раздался голос:

— Надеюсь, я не мешаю?

Оба обернулись, увидев приближающегося Адриана, тихого и осторожного. Несмотря на идеальный костюм, выглядел он чуть человечнее обычного — ворот рубашки был расстёгнут, волосы слегка растрепаны, словно он нервно ерошил их рукой. Он задержал взгляд на Маринетт. Она смотрела на него.

— Я имел в виду сказанное ранее, — начал он, остановившись напротив них.

— Знаю, — тихо подтвердила Маринетт.

— Позвольте помочь, — попросил Адриан. — Я видел, что случилось, и хочу помочь. Чем смогу.

Маринетт взглянула на Маттьё, встретившего её понимающим взглядом. Он едва заметно кивнул.

Маринетт подошла ближе.

— Хорошо. Тогда давай поговорим.

Адриан сидел перед блестящим черным фоном, студийные светильники были установлены таким образом, чтобы мягко подчеркивать скулы и избегать бликов от манжет его рубашки. Стилист поправлял линию воротника. Кто-то припудривал Адриану лоб. Микрофон держали прямо перед ним.

— Только пара вопросов, — сказала Натали интервьюеру вне кадра. — У господина Агреста плотный график.

Адриан заранее знал, зачем всё это затеяли.

Ночью ранее он стоял рядом с Маринетт и Маттьё, пока отец публично получал отказ. Он видел, как мадам Лоран объявила Маринетт своей протеже — возможно, даже больше, чем протеже, — улыбаясь так, будто стояла на грани миров. Он заметил напряжение в челюсти отца, жесткость взгляда за блеском очков.

Утром Габриэль, чуть подняв глаза от чашки эспрессо, сказал сыну:

— Будь безупречен. Держись отстраненно. Нет никаких оснований думать, что ты вовлечён каким-либо образом во всё это.

— Маринетт здесь ни при чём, — ответил Адриан.

— Она молодой дизайнер, оказавшийся в центре политического шторма, — спокойно сказал Габриэль стальным тоном. — Твоя близость к ней может выглядеть неуместной и излишней.

Теперь интервьюер сладким голосом тараторила вопросы, камера уже вовсю работала.

— Итак, Адриан, вчерашний вечер был великолепен! Вас видели общающимся с крупными политиками, инвесторами, членами правления Лоран-Сельвиг. Каково вам находиться в самом сердце будущего Парижа?

Улыбка Адриана была натренированной. Горло пересохло.

— Я считаю важным осознавать, где пересекаются мода и общественное благо, — произнес он. — Бренд моего отца всегда олицетворял элегантность и чувство гражданской ответственности.

— Конечно, конечно! И возвращаясь к пересечениям… Были слухи касательно вашей связи с Маринетт Дюпен-Чен. Вы ведь её одноклассники, верно?

Адриан не дрогнул.

Он слегка пожал плечами, небрежно:

— Мы знакомы много лет. Она талантлива и добилась впечатляющих успехов.

— Но говорят, вас заметили танцующими на балу, вы были так близки...

— Она моя ровесница, — тихо проговорил Адриан. — Важно поддерживать молодых талантов независимо от личной истории.

Независимо.

Это не то слово! Чёрт.

— Абсолютно согласна, — немного поспешила сказать ведущая. — Прекрасно, что молодые таланты Парижа хорошо знают друг друга. Несомненно, это принесёт Парижу пользу в ближайшем будущем.

— Спасибо, — кивнул Адриан.

За камерой отец почти незаметно одобряюще кивнул.

Адриан позволил плечам расслабиться только после того, как погасили свет и съёмочная группа начала собираться. Он достал телефон и быстро набрал сообщение, пока Натали не увела его прочь.

— Только закончил интервью.Отец велел держать дистанцию.

Маринетт:

— От меня или от Лоран-Сельвига?

— И от тебя, и от них.Прости.

Пауза. Появился значок набора текста. Исчез.

Потом:

— Извиняться не за что. Мы же договорились. Всё норм!!! Не переживай.

— Чувствую себя виноватым. Ещё раз прости. Ненавижу это :(

— Знаю.Ты в порядке?

— Да, спасибо.

Подняв голову на звук приближающихся каблуков Натали, Адриан увидел в её руках блокнот, наверняка полный комментариев о его поведении. Да пошло оно всё!

— Ты выглядела потрясающе прошлой ночью.

"Маринетт набирает сообщение"

— Спасибо :)И ммм...Ты тоже смотрелся неплохо.

Адриан откинулся на спинку кресла, ощутил, как кровь бросилась в лицо, закрыл лицо рукой и улыбнулся.

* * *

Позднее утро осветило ухоженный газон поместья Агрестов длинными полосами света. Адриан сидел на террасе с полупустым стаканом апельсинового сока и заполненным расписанием, которое демонстративно игнорировал.

Ему открылось что-то важное.

Именно поэтому, когда охранник сообщил, что Нино неожиданно пришёл, Адриан сразу попросил впустить его.

Нино приехал в худи и джинсах, его наушники болтались на шее. Адриан встал поприветствовать его, и чувство уюта, возникшее в груди, когда Нино быстро обнял его, почти заставило забыть обо всех тревогах.

— Бро, — уселся Нино напротив него в кресло на патио. — Давно не виделись.

— Знаю, — согласился Адриан и спустя мгновение добавил: — Прости, что редко появляюсь в школе. Отец пытается втянуть меня в бизнес.

— Понимаю. Ты словно живёшь в чёрной дыре богатых и занятых фигнёй людей.

Адриан хмыкнул. — Согласен.

Они поговорили какое-то время, как раньше, легко и непринуждённо. Нино рассказывал ему о последних музыкальных проектах, о том, как учитель музыки на выступлении случайно включил трэп⁽¹⁾ вместо Шопена. Адриан рассмеялся вслух — искренне рассмеялся — и почувствовал облегчение.

Но когда они добрались до последнего круассана, Нино заговорил о том самом и очень легкомысленно.

— Много ты пропустил в школе, знаешь ли. Например, на днях Лила рассказывала подробности о своих отношениях с Котом Нуаром. А ты этого не слышал.

Адриан моргнул.

— Она продолжает утверждать, что встречается с ним?

Нино ухмыльнулся, засовывая руку в пакет с выпечкой. — Да. Говорит, они видятся тайно. Полуночные свидания на крышах, цветы, весь этот романтический и супер-женский сюжет.

Адриан подавился напитком.

Нино расхохотался.

— Эй, осторожно! Нельзя помирать такому красавчику.

— Она не встречается с Котом Нуаром, — выдавил Адриан, наконец отдышавшись.

Нино приподнял бровь.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я уверен.

— И откуда тебе знать?

— Потому что Лила постоянно лжёт. Вот и всё.

Нино откинулся на спинку стула, его голос оставался игривым.

— Ладно, но почему она должна лгать именно об этом?

— По той же причине, по какой врёт, что она треплется с принцем Али по телефону или спасла котёнка Джаггеда Стоуна?

— Хорошо, ладно. Предположим, ты прав, — сдался Нино, поднимая руки. — Но вот про это я не знаю, чувак. Мне показалось, она говорила серьёзно, когда сказала, что Кот посылает ей красные розы. Даже показала одну.

Адриан уставился на него.

— Красные...розы?

— Да.

— Она могла купить их сама, Нино.

Нино пожал плечами.

— Может быть. Но выглядело реально.

— Всё, что она говорит, выглядит реально.

— Она утверждает, что они держат всё в секрете потому, что Кот боится, что Бражник нападёт на неё.

Во рту Адриана стало сухо.

— Она правда это сказала? — спросил он тихим голосом.

— Да, — подтвердил Нино. — Довольно мило, честно говоря.

Адриан так сильно сжал стакан в руке, что тот скрипнул.

— Она лжёт.

-Ты продолжаешь это повторять, — сказал Нино, нахмурившись. — В чем дело, чувак? Ты злишься, потому что она ушла?

Адриан вскинул голову.

— Что?

— Потому что она тебе понравилась, не так ли? Когда она только появилась в классе? Она рассказала нам о том, как вы заигрывали с ней во время ваших совместных фотосессий.

— Она меня никогда не интересовала, Нино. Ты же знаешь. — Адриан потер шею, ненавидя то, что ему приходится оправдываться перед своим лучшим другом.

— Значит, она, должно быть, неправильно это истолковала.

-Она лжёт, — сказал Адриан.

-Или, может быть, ты просто злишься, что она выбрала Кота Нуара, а не тебя, в отличие от всех остальных девушек в Париже?

Адриан резко поднялся, стул шкрябнул по полу.

— Дело совсем не в этом.

Нино посмотрел на него снизу вверх, неверие медленно разливалось по его лицу.

— Чувак... ты буквально кипишь от злости.

— Потому что она вовлекает имя Кота Нуара в свою игру!

Адриан отвернулся, глубоко вдохнув.

— Просто не люблю, когда герои становятся объектом чьих-то фантазий, чтобы поднять собственный рейтинг, — пробормотал он. — Их задача защищать Париж, а не устраивать пиар-кампании.

Нино тоже встал, но гораздо медленнее.

— Так ты хочешь стоять тут и настаивать, что Лила просто придумала всю историю?

— Именно.

— Но разве это не разумнее, чем предположить, что она просто влюблена?

— Ровно настолько же разумно, — огрызнулся Адриан. — Ведь именно так она поступает всегда.

Наступила пауза. Затем Нино сказал:

— Знаешь что, приятель? Возможно, ты прав. Или же Маринетт обработала тебя сильнее, чем ты думаешь.

— Чего?

— Маринетт завидует Лиле, — заявил Нино так уверенно, будто говорил очевидную истину. — Лила рассказала нам, что сделала Маринетт. Угрозы, словесные издевательства — на протяжении последних пары лет. А я вчера вечером просмотрел видео с бала. Видел, как Маринетт повлияла на тебя.

— Маринетт ни за что такое не сделает...

— Хватит, бро, я сюда не для споров приходил.

— Нет, — процедил Адриан сквозь зубы, — ты пришёл распространять проповедь Лилы, потому что предпочёл поверить ей, а не здравому смыслу, своему лучшему другу и девушке, которую знаешь с детства. Вместо объективного взгляда ты выбрал слепую веру.

Нино молча смотрел на него.

Затем, ничего не сказав, развернулся и ушёл.

Ворота за ним закрылись с мягким, окончательным щелчком.

Адриан застыл на месте.

Тишина звенела громче любого шума.

Где-то позади раздалось лёгкое движение. И потом:

— Эх, ну это было эффектно!

Адриан не повернулся. Ему и не надо было.

Плагг парил, скрестив лапки, как придирчивый чертёнок, самодовольный и забавляющийся одновременно.

— Правда, зрелище редкостное, — продолжил Плагг, лениво направившись к своему тайнику с сыром. — Надо было захватить попкорн. Ничего подобного я не видел со времён Наполеона!

Адриан зашёл в комнату и опустился на диван, обеими руками закрывая лицо.

— Убью Лилу собственными руками.

— Можешь попробовать, — прожевывая сыр, предложил Плагг, — но будет слишком много кошмарной бумажной волокиты.

Адриан простонал.

— Зачем она всё это устраивает?

Плагг пожал плечиками.

— Потому что работает. Сам слышал своего друга. Достаточно одной фальшивой розы и любовной истории, и люди готовы верить всему подряд.

— Разве она не могла выбрать какого-нибудь другого поддельного парня?

— Ммм, — задумчиво произнёс Плагг. — Забавно получается, правда?

Адриан взглянул на него сердито.

— То есть, — продолжал Плагг, снижаясь к лицу Адриана, — она «встречается» с Котом Нуаром — тем самым парнем, который пытается сорвать её корпоративный шпионаж.

— Плагг!

— Нет, погоди, дальше ещё круче. Ты притворяешься, что не влюблён в Маринетт, будучи Адрианом, и одновременно встречаешься с ней как Кот Нуар. Теперь ты втянут в ситуацию дважды, потому что не смог удержаться от пекарки. Между тем, Лила утверждает, что встречается с Котом Нуаром, одновременно испытывая симпатии к Адриану — одному и тому же человеку.

Адриан тупо смотрел на него.

Плагг отправил последний кусочек сыра в рот и ухмыльнулся.

— Короче, у тебя жизнь покруче любого сериала.

Адриан откинул голову на подушки.

— Как я вообще оказался в таком положении?

— Некуда деваться. Проклятие предков. Или, может, ты просто безнадежен. Кто разберётся? Зато теперь обошлось без помешанности на Ледибаг, благодарю мои вонючие носки!

Адриан бросил на него взгляд.

Плагг глотнул кусок сыра.

— Кстати, — продолжил квами, направляясь к окну, — не собираешься отправиться на горячее притворное свидание? Знаешь, покрутить ручку пиар-машины? Чтобы отвлечь внимание от бурлящей ярости внутри?

Адриан застонал.

— Она посмеётся надо мной, если я опоздаю.

— Да она так и так посмеётся, — весело заметил Плагг. — Но зато потом будешь выглядеть отлично.

Адриан встал, провёл рукой по волосам и потряс руками, пытаясь физически сбросить накопившееся за последний час напряжение.

— Ладно, — пробормотал он. — Отправляемся играть роль обаятельного городского защитника, который, по мнению Лилы, принадлежит ей.

Плагг отдал честь лапой.

— Вот это настрой!

— Вперёд, Плагг, выпусти когти.

Яркий зелёный свет вспыхнул вокруг него, мерцающими вспышками отражаясь на мраморных стенах. Кольцо сияло, магия нарастала, тяжесть бытия Адрианом Агрестом растворялась, уступая место легкости, присущей Коту Нуару.

Один раз крутанув шест, он критически осмотрел себя в зеркале, приглаживая непослушные волосы, насколько мог. Нужно выглядеть идеально, если город должен поверить, что Маринетт может встречаться с ним.

Прыжком из окна он отправился в путь — с каждым ударом сердца ближе к той единственной, благодаря которой весь этот хаос стоил того.

Тени и крыши мелькали в тумане.

Он не знал, куда приведёт их сегодняшнее фальшивое свидание. Но подозревал, что оно станет лучшей частью его недели.

А может быть, если он разыграет карты правильно, среди всей этой игры проявится нечто настоящее.

1) Трэп (Trap) — это музыкальный жанр, который возник в конце 2000-х годов и стал популярным в 2010-е годы. Основные характеристики жанра включают тяжёлые басы, ритмические ударные элементы, синтезаторы и специфическое звучание вокала, часто искажённое и механизированное. Изначально стиль развивался в андеграунде американской хип-хоп сцены, ассоциируясь с уличной культурой, наркоторговлей и криминальной жизнью южных штатов США (например, Атланта).

Со временем трэп вышел за пределы субкультуры и превратился в популярное направление электронной танцевальной музыки, став основой для многих современных продюсеров и исполнителей. Примеры известных артистов и треков в стиле трэп: Future, Travis Scott, Migos, Lil Uzi Vert и многие другие.

Вернуться к тексту

⁽¹⁾Ветер свистел вокруг него, пока он ловко перескакивал с крыши на крышу, его шест весело рассекал воздух. Город простирался внизу, сверкая крышами и переливаясь золотистыми лучами позднего полдня, но Кот Нуар даже не смотрел на этот пейзаж.

Его взгляд был прикован к окну булочной.

И вот она появилась там.

Маринетт Дюпен-Чен стояла внутри, склонившись над маленьким блокнотом, волосы собраны в низкий пучок, вокруг её шеи дважды обмотан бордовый шарф, а ещё на ней нежно-розовая курточка, в которой она выглядела... он ненавидел себя за эту мысль — невероятно мило.

Кот Нуар мягко приземлился на её балкон, присев возле края. Легонько постучал коготком по металлической дверце люка.

Через минуту он скрипнул.

Глаза Маринетт сузились.

— Опоздал.

Он ухмыльнулся:

— Но как стильно опоздал!

— Ты уж совсем распоясался, уличный кот.

Она исчезла обратно по лестнице. Он последовал за ней, опустившись рядом с той же лёгкостью кошки и сделав нелепый поклон, от которого она закатила глаза.

— Новый шарф?

— Да, новый, — ответила она, дернув шарф назад. — А теперь скажешь, что он идеально подходит к цвету моих глаз?

— Нет, хотел сказать, что он заставляет твои щёчки выглядеть, как макаруны. Такие же розовые. И такие же аппетитные.

Маринетт одарила его абсолютно невозмутимым взглядом.

— Ты специально провоцируешь меня, чтоб я тебя стукнула, или это твоё обычное состояние?

Кот просиял.

— Только когда флиртую с Опасностью.

— Ну, Опасность уже готова спихнуть тебя с четырёх этажей лестницы.

— Только если пойдёшь со мной.

Она хмыкнула и схватила сумку.

— Давай, Ромео. Мы уже выбиваемся из графика.

Они вернулись на крышу, и Кот Нуар поднял её с непринуждённой лёгкостью, пока Маринетт обвивала руками его шею.

— Куда мы направляемся? — спросила она.

— Мне казалось, ты планируешь свидание.

— Мне показалось, это твоя задача.

Они переглянулись.

Маринетт закатила глаза.

— Ты буквально прыгал через здания, чтобы забрать меня, и ничего не спланировал?

— Я думал, ты захочешь выбрать сама, — обиженно ответил он. — Не хотел навязываться.

Она театрально вздохнула.

— Мы — самая неуклюжая и несогласованная фальшивая пара в истории пиара.

— Можно сходить в парк, — предложил он. — Или на набережную. Как насчёт пикника на закате?

— У меня нет еды для пикника.

— Могу украсть.

— Только попробуй.

— Ладно, — вздохнул он. — Как насчёт кафе на крыше около остановки? Там, где пастельных цветов стульчики?

Её глаза загорелись.

— О, оно довольно милое.

Он улыбнулся.

— Тогда договорились.

Оставив район булочной, они двинулись вперёд, пересекая оживлённые улицы Парижа. Добравшись до ближайшего угла, Кот Нуар бережно спустил Маринетт на землю. Затем Нуар начал эффектно прыгать по стенкам переулков и фонарям, делая ненужные сальто и приземляясь рядом каждые пару шагов лишь для того, чтобы усмехнуться, словно вовсе не пытался впечатлить её акробатическими трюками.

— Выпендриваешься, — сказала она.

— Просто дарю людям зрелище.

— Никто не хочет видеть, как ты кувыркаешься возле продуктового магазина.

— Неправда! Одна старушка даже похвалила меня, показала большой палец вверх.

— Она ещё дала тебе шоколад и велела больше кушать.

— Я так и сделал! Съел всё целиком!

Маринетт засмеялась настоящим смехом, ярким и искренним.

— Ты невыносимый.

— Невыносимо обаятельный?

— Нет, просто невыносимый.

Кафе было наполовину заполнено, золотые лучи солнца падали на маленькие кованые столики, а тихий джаз плыл откуда-то сверху. Кот Нуар вежливо попросил столик на крыше, игнорируя взгляды (и восторженные вздохи) двух девушек у стойки.

Маринетт бросила им полуулыбку, одновременно милую и опасную, и взяла его руку, поднимаясь по ступенькам.

— Тебя любят, — заметила она небрежно.

Он моргнул.

— Ревнуешь?

— Нет, — фыркнула она. — Просто наблюдаю.

Кот спрятал улыбку за меню.

Их столик располагался в уютном уголке с прекрасным видом на Эйфелеву башню, сияющую вечерними огнями. Они делали вид, будто не замечают случайных вспышек камер.

— Итак, — произнесла она, опершись подбородком на руку. — Какая у нас вообще предыстория?

— Предыстория?

— Ну знаешь, — пояснила она. — Как мы познакомились? Сколько встречаемся? Чем увлекаемся?

Он наклонил голову набок.

— Увлекаемся?

— Каждая пара имеет своё хобби, — продолжила она. — Например, встречаемся ли мы на крышах? Шлём друг другу дурацкие смс-ки? Вяжу ли я тебе шарфы с кошачьими ушками?

— Я бы носил такое.

— Знаю, — вздохнула она.

Он притворился задумчивым.

— Хорошо, допустим, мы встретились после патрулирования. Ты обработала мои раны после боя с вооружёнными преступниками, и я влюбился в тебя благодаря бинтам.

— Фу.

— Метонимически, конечно, не буквально, — добавил он, подмигивая. — Короче говоря, начали общаться. Оказалось, что нам обоим нравится сыр.

— Я не переношу лактозу.

— Ужасный недостаток моей второй половинки.

Маринетт закатила глаза, но губы дрогнули в улыбке.

— Что дальше? Тайные встречи в катакомбах? Посылки любовных записочек голубиной почтой?

— Ух ты. Романтично и антисанитарно. Плюс хочу заметить, что у меня аллергия на голубей.

Они добрались примерно до середины клубничных тартинок, лёгкая эйфория плавно перешла в тихое, тёплое умиротворение. Маринетт откинулась на стуле, лениво постукивая вилкой по тарелке. Шарф теперь покоился на её плечах.

Кот Нуар внимательно посмотрел на неё.

— Скажи-ка, кажется, я ни разу не спросил, какой тип парней тебе обычно нравился. Ну, когда ты не вынуждена встречаться ради удобства.

Она удивлённо заморгала.

— Что?

— Свой типаж, понимаешь? — пояснил он, воровато хватая кусочек её пирога. — Любишь мрачных героев? Высоких загадочных мужчин? Плохишей с шикарными волосами и отличным чувством юмора?

Она фыркнула.

— Эти описания относятся к тебе?

Он широко улыбнулся.

— Совпадение.

Маринетт снова закатила глаза.

— Не знаю. Раньше у меня не было какого-то определённого типа. Очень долго нравился один парень из школы. Ну… я какое-то время встречалась с другим парнем, но это точно не мой типаж...

— Раньше? — деликатно вмешался Нуар, пока она не ушла далеко в размышлениях.

— Ну... — начала она, потом посмотрела на него. — Ты не успокоишься, пока не узнаешь, правда?

Он изобразил, как застёгивает губы и выбрасывает ключ.

— Кошачья честь.

Она тяжело вздохнула, очевидно жалея о всех принятых решениях.

— Ладно. Когда я была моложе, у меня была огромная симпатия к одному мальчику в школе.

Он насторожился.

— Правда? Расскажешь подробнее?

— Никаких имён, — немедленно заявила она, угрожающе подняв вилку. — Это правило.

Он издал драматический вздох.

— Как скучно.

— Он был добрым. Вежливым. Уважительным. До нелепости воспитанным. Даже не понимал, насколько приятно он поступал, открывая двери, первым помогая поднять упавшие учебники или уступая зонтик, хотя сам промокал насквозь. Каждый день я смущалась перед ним, но он оставался удивительно терпеливым.

Кот подавился печеньем.

— И у него была солнечная улыбка, — добавила она почти мечтательно, смягчая голос. — Такая красивая, будто он сам не осознавал своей привлекательности. Постоянно старался сделать окружающих счастливыми, даже когда сам грустил.

Наступило молчание.

Затем Нуар прочистил горло и сказал чересчур спокойно:

— Похож на порядочного парня.

Маринетт кивнула.

— Да, именно такой он и был.

Ещё пауза.

Потом она подняла взгляд, поймав миг, когда его уши дрогнули.

Её брови сошлись.

— Ты вдруг подозрительно молчишь.

— Проявляю уважение к твоей трагической предыстории.

— Ты странно ведёшь себя, — отметила она. — Подожди... почему ты улыбаешься так хитро?

Он тут же принял серьёзный вид.

— Улыбаюсь как?

— Как наглый кот, узнавший, кто был предметом моего восхищения.

Он слегка откинулся назад, изображая невиновность.

— Думаю, догадался.

— Я уверена, что угадал!

— Возможно, у меня есть предположение.

Маринетт закрыла лицо руками.

— Ой нет. То были давно прошедшие времена, хорошо? — быстро добавила она, краснея. — Ещё подростковые годы. Было глупо. Мне тогда было четырнадцать. Теперь я повзрослела.

Ей нравился он! Именно он! Он-он, а не он-Нуар!

Сам Адриан Агрест!

Нравился ей!

Кот попытался скрыть улыбку. Безуспешно.

— Значит... всё ещё испытываешь чувства к этому сверхвежливому парню, чьё имя начинается на «Адриан» и заканчивается на «Агрест»?

Она выглянула из-за рук.

— Пользуюсь правом пятого пункта. ⁽²⁾

— Мы во Франции, принцесса.

— Тогда воспользуюсь своим правом хранить молчание. И это был всего лишь этап моей жизни. А теперь веди себя прилично.

Но она смеялась сейчас, с румянцем на лице, и дрожащими плечами. А он сидел напротив неё с кремом на носу и сердцем, которое кружилось в вальсе, решив, что смех её — лучшая музыка в мире.

— Я веду себя безупречно!

— Ты вскарабкался на фонарь, чтобы написать "Кот Нуар ♥️МДЧ"!

— Повторяю: я безупречен и романтичен!

Они задержались здесь до наступления сумерек, обмениваясь самыми абсурдными фантазиями о своих фальшивых отношениях. Один сценарий включал страстное признание под дождём перед Лувром. Другой — борьбу за последний круассан с шоколадом, закончившуюся взаимной любовью посреди битвы.

Маринетт смеялась так искренне, как очень давно не смеялась.

А когда официант принёс счёт, Кот настоял оставить щедрые чаевые за их терпение к ним.

Когда они вернулись на крышу, луна уже всходила позади них. Маринетт остановилась у самого края.

— Кот, — тихо сказала она. — Спасибо.

— За что?

— За сегодняшний день. За то, что заставил меня смеяться.

Кот Нуар улыбнулся.

— Это в моем духе.

— И все же, — сказала она. — Это было приятно. Все остальное в последнее время было... очень напряженным.

Он посмотрел на нее, теперь уже мягко, без ухмылки. Только та открытая, щемящая нежность, которую он никогда не позволял себе, когда она знала, кто он такой, когда он был без маски.

— В любое время, сладенькая.

Она поморщилась.

— Тебе запрещено называть меня так на людях.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда только наедине.

— Тогда твои привилегии фальшивого парня будут аннулированы.

Он слегка наклонился к ней.

— Ты будешь скучать по мне, когда я уйду.

Она в ответ толкнула его плечом.

— Не испытывай судьбу, котёнок.

Он рассмеялся. И когда он нес домой в объятиях девушку, которая так легко завладела его сердцем, он осознал нечто потрясающее:

Ему больше не нужно было притворяться.

Ни капельки.

1) Пояснение к названию главы. В швейном деле слово biased переводится как «косой срез ткани». Это значит направление среза материала под углом примерно 45 градусов относительно долевой нити. Косой срез позволяет добиться эластичности и облегания изделия, делая ткань мягкой и гибкой.

Вернуться к тексту

2) Правило пятого пункта ("pleading the Fifth") — это отсылка к пятой поправке Конституции США, которая даёт право человеку отказаться свидетельствовать против себя, чтобы избежать самообвинения. Таким образом, фраза «Я пользуюсь правом пятого пункта» означает отказ отвечать на неудобный или потенциально компрометирующий вопрос.

Здесь Маринетт шутливо применяет американскую юридическую практику, уклоняясь от прямого ответа на неловкий вопрос Кота Нуара. Однако поскольку действие происходит во Франции, Кот Нуар замечает несоответствие юрисдикции и Маринетт добавляет французскую версию аналогичного правила — «droit de garder le silence» (право хранить молчание)

Вернуться к тексту

Букет уже ждал Маринетт на её столе, когда она вошла,— розы и календулы, спрятанные в коричневую бумагу и перевязанные чёрной шёлковой лентой. Казалось, будто цветы расцвели прямо из воздуха, лепестки были ещё влажными от росы. Её дыхание перехватило. Она медленно подошла ближе.

Она взяла карточку.

"Принцесса, эти цветы напомнили мне о вас. Не переживайте, скоро они перестанут ревновать. Кот Нуар"

Её сердце нелепо затрепетало. Конечно, он бы подписал именно так. Конечно, он прислал ей цветы в самый неподходящий день, лишь бы напомнить, что даже на расстоянии он способен заставить её улыбнуться.

— Это становится ежедневным ритуалом? — спросил Маттьё, наклоняясь понюхать букет. — Я бы начал конкурировать, если бы любил поэзию.

Маринетт прижала карточку к груди, едва заметно улыбаясь.

— Ты проиграл бы.

— И справедливо.

От кофейного столика раздался голос Лилы, слишком небрежный.

— Ого, снова букет? Как мило. Похоже, вы с Котом Нуаром действительно… близки.

Слова были тонко завуалированы. Слишком сладкими. Слишком острыми.

Маринетт лишь хмыкнула в ответ, ничего больше не отвечая.

Но тут один из стажёров поднял взгляд.

— Разве ты сама не говорила, что встречаешься с Котом Нуаром, Лила? Неделю назад?

Валери даже не подняла глаз от своей строчки.

— Она сказала, что он подарил ей браслет.

Лила моргнула.

— Это была шутка. В смысле, ну да ладно вам! Кот Нуар известный соблазнитель.

— Но ты выглядела убедительно, — пробормотал кто-то ещё.

Маринетт не повернулась. Не отреагировала. Но напряжение в плечах Лилы было очевидно даже издалека.

— Очевидно, теперь Кот Нуар интересуется кем-то другим, — произнесла Лила голосом, полным сиропа.

Маринетт улыбнулась холодно и вернулась к работе. Ей не нужно было выигрывать эту битву. Воздух вокруг Лилы уже стал прохладнее.

Это неважно. Всё равно оставался показ. График вышивки. Работа Колетт.

Она сосредоточилась. Рассортировала образцы. Проверила специфику отделки. Достала планшет. В третий раз проверила слои эскизов. Нужно было двигаться дальше, оставаться собранной.

— Жакет — солнце ⁽¹⁾ Колетт должен быть завершён к пяти, — тихо произнесла она, главным образом себе самой.

Маттьё наклонился над столом.

— Хочешь, просмотрим заметки вместе?

— Да. Только вот... где же мой… — начала Маринетт, протягивая руку за портфолио. — Я просто…

Его там не оказалось.

Она обернулась кругом. Посмотрела под стол, под рулоны ткани. Ничего. Чёрный альбом формата А4 с потертым уголком исчез.

Она проверила примерочную комнату. Склад. Зал ожидания. Повсюду. Нигде. Вернувшись обратно, она чувствовала, как колотилось её сердце.

— Кто-нибудь видел моё портфолио? — спросила она. — Альбом формата А4, застёгнутый клипсой?

Лила взглянула вверх, ангельски невинная.

— Разве оно не было здесь раньше?

— Оно лежало вот здесь, — резко ответила Маринетт. — Я его положила перед тем, как мы с Маттьё… — Она замолчала. — Это неважно. Оно должно быть здесь.

Лила сделала преувеличенное пожатие плечами.

— Может, проверить возле вырезок для прессы?

Она уже проверяла. Об этом она не сказала.

Колетт пришла тогда, когда Маринетт всё ещё не нашла его. Воздух, казалось, похолодел на десять градусов, когда та зашла в помещение. Колетт ни на кого не смотрела, вешая свой солнечный жакет на манекен.

— У тебя были записи для меня? — сухо спросила она.

— Да. Только… произошло кое-что. Моё портфолио пропало.

Колетт не моргнула.

— Пропало.

— Я попытаюсь восстановить его по памяти...

— Значит, ты ожидаешь, что я изменю расположение бисера, основываясь на твоей памяти.

— Нет! То есть… я могу набросать. Смещение было полсантиметра от левого плечевого шва, чтобы учесть...

— Этого изменения не было в моём исходном эскизе.

— Знаю. Я хотела показать вам исправленную версию...

— Но не показала.

— Хотела показать...

— Так ты дала себе разрешение изменять мою работу без подтверждения.

— Нет! Я бы никогда...

— Я привыкла, чтобы мои работы редактировали, — коротко заметила Колетт. — Но обычно не дети такого возраста.

Щеки Маринетт пылали. Она кивнула один раз, отступила назад.

— Вы правы. Простите.

— Дело не в том, права я или нет.

Позади неё Маттьё сделал шаг вперёд.

— Мы подтвердим всё до финального пошива. Никаких изменений не будет сделано без вашего одобрения.

Колетт ничего не ответила. Руки уже разглаживали подкладку куртки, движения напряжённые.

Маринетт отвернулась, притворившись, что смотрит цветовые наложения на планшете, её зрение затуманилось.

Голос позади, слишком спокойный, прорезал тишину.

— Наверное, Маринетт просто устала, — сказала одна из стажёрок, одна из подружек Лилы на кофе-брейках. — Она так много работает. Между семейством Лоран, Адрианом и, знаете… Котом Нуаром.

Маринетт замерла.

Руку Колетт свело судорогой около шва.

— Я имею в виду, — продолжила девушка, не подозревая ни о чём, — что это впечатляет. Она реально занята.

Что-то лопнуло в воздухе.

Маринетт медленно повернулась. Губы Колетт сжались в жёсткую линию. Пальцы дрожали, сжимая блестящий бисер.

— Мне надо было бы… — начала Маринетт, потянувшись вперёд.

Колетт дернулась прочь.

Комната вновь изменилась.

Маринетт почувствовала нарастающее напряжение, словно статическое электричество на коже. Волоски на руках встали дыбом. Свет мигнул раз, мигнул другой...

Слабая волна жара. Едва ощутимый металлический привкус в воздухе.

Затем раздался крик.

Маринетт успела заметить, как тени закрутились из броши Колетт, глаза расширились, когда черная энергия закрутилась вокруг неё, искажая силуэт в нечто резкое, гладкое и светящееся гневом.

До того, как кто-либо успел сдвинуться с места, она трансформировалась.

Она стала выше. Её пальцы превратились в серебряные иглы. Блузка свернулась в строгие геометрические линии, похожие на разбитое стекло. За спиной парили пары вращающихся ножниц, похожих на лезвия.

— Я Критика, — прогремела она, голос эхом отразился по студии. — И меня больше никто не проигнорирует! Никто не уволит!

Практиканты закричали. Люди бросились бежать. Маттьё схватил руку Маринетт.

— Беги! — прошипел он. — Быстро добирайся до лестницы!

— Да-да. Ты тоже спрячься, — глупо повторила она, пятясь к коридору.

Она нырнула в коридор и побежала.

— Тикки, пятна!

Через пять секунд Ледибаг вновь оказалась в студии, прыгнув через разбитое окно, крутя йо-йо вокруг запястья посреди прыжка.

Критика сразу повернулась.

— Пришла защищать свою драгоценную подружку? — съязвила она. — Маринетт Дюпен-Чен очаровала и тебя?

Ледибаг не ответила. Швырнула своё йо-йо в крутящиеся ножницы и поймав одни в воздухе, дёрнула изо всех сил.

Лезвие взвыло, ударившись о стену.

Критика нанесла удар. Длинная игольная рука рассекла витрину, пригвоздив манекены к стене.

Ледибаг перекатилась, подпрыгнула, приземлилась в полуприседе.

— Ты не можешь ясно мыслить!

— Я мыслю яснее, чем когда-либо! — зарычала она. — Они отдают славу детям, пока остальные истекают кровью в погоне за признанием!

Раздался треск от люстры.

Кот Нуар приземлился подобно золотистой молнии, шест наготове, глаза суженные.

— Ножницы и драма. Кажется, я чуть не пропустил это сочетание.

Критика развернулась к нему.

— Вот и игрушка.

Ледибаг метнула ему взгляд.

— Отвлеки её!

— Чем? Своим чувством стиля?

— Это она тоже ненавидит.

Они сражались упорно.

Оружие Критики было ужасающим — точное, элегантное и жестокое. Она разрезала стенды с тканями, заставляя бисер вышивки разлететься с шумом, подобным оглушительным выстрелам. Она не размахивала лезвиями беспорядочно. Она целилась. И продолжала целиться именно в неё — Ледибаг. Каждый выпад становился острее. Каждое оскорбление становилось острее.

Дыхание Ледибаг сбилось, но она не замедлялась. Йо-йо сорвало последнюю пару плавающих ножниц и обвилось вокруг тела Критики.

— Талисман удачи! — выкрикнула она.

Из воздуха выпал маленький инструмент для удаления швов.

Быстро проведя рукой, она запустила его в чёрные нити, скрученные вокруг броши Критики. Один разрез, чистый и совершенный. Слишком просто. Так редко бывает.

Она очистила акуму.

Всё остановилось.

Колетт рухнула на колени среди обломков, руки её дрожали.

Ледибаг опустилась рядом.

— Ты не невидима, — мягко сказала она. — Ты очень важна. Твоя работа важна. Но тебе не нужно доказывать это при помощи чужой боли.

Колетт не ответила. Лишь отвернулась.

Ледибаг ушла, прежде чем кто-либо смог внимательно приглядеться, выпрыгнула через то же самое разбитое окно. Сердце колотилось.

Она пробежала три квартала, прежде чем детрансформироваться.

* * *

Вернувшись в студию, Маттьё обнаружил её портфолио.

Молча передал ей, держа его, словно спасённую реликвию.

— Оно было под коробкой с ленточками, — объяснил он. — Но некоторые страницы отсутствуют. У меня есть копии, так что мы можем воссоздать их заново, хорошо? Не переживай.

Маринетт приняла папку, её руки дрожали.

— Конечно.

— Ты в порядке?

— Не знаю.

Он нежно прикоснулся к её руке.

— Правда откроется. Одним способом или другим.

* * *

Маринетт не могла уснуть.

Её пальцы продолжали подрагивать.

Она провела половину ночи, составляя письмо с извинениями Колетт, а вторую половину притворялась, что её грудь не раскалывается на части.

Утро следующего дня началось с взрыва сообщений на телефоне.

"Маринетт Дюпен-Чен: талантливый дизайнер или интриганка?"

"Девушка Адриана Агреста — или последняя пассия Кота Нуара?"

"Помощница Маттьё Лорана втянута в любовный треугольник?"

"Кто вообще встречается с Маринетт Дюпен-Чен?"

"Слишком хорошенькая, слишком большие связи— что она скрывает?"

Кто-то выложил фотографии, точно так, как планировали Маринетт и Кот Нуар.

Её лицо. Его улыбка. Тот единственный момент, пойманный в ужасающей чёткости.

Она пролистывала ленту.

Этот пост с фото набрал вирусную популярность за ночь. Размытый снимок крыши, запечатлевший их смех, его руку, непринуждённо лежащую на её талии. Ещё одно фото поймало их слишком близко в кафе. Освещение делало всё мягким и тёплым — интимным.

Проблема заключалась вовсе не в изображениях. Их совместный план сработал, хотя и в плохо выбранный момент. Проблема была в комментариях внизу.

Именно они определяли, какой она является девушкой.

"Итак, теперь это Адриан, Маттьё и Кот Нуар? Она собирает парней, как покемонов"

"Три парня за две недели? Должна обладать какими-то особыми талантами, которые не указаны в резюме"

"Вот что случается, когда позволяешь симпатичным девушкам проникать повсюду. Ясно, что она пользуется всеми ими"

"Лила была права. Парни, а вдруг Маринетт ответственна и за атаку акумы сегодня тоже? Ведь именно так Лила и сказала?"

"Если бы обычная девушка совершила такое, её разорвали бы на куски. Но поскольку она милая и носит миленькую одежду, ей прощают?"

"Она поднимается в мире моды с помощью мальчиков, а не таланта"

"Честно говоря, жалко Маттьё. Представьте, ваша девушка тайно флиртует с героем"

"Это не драма моды. Это, ###, настоящий сериал. Девочке лучше вернуться к пирогам и держаться подальше от кутюр"

Хуже всего было не то, что незнакомцы думали так.

А то, насколько легко они верили этому, целиком и полностью, верили настолько, чтобы часами и часами продолжать препираться друг с другом в комментариях.

Маринетт заблокировала телефон. Тишина в комнате звучала громче голосов в голове. Она свернулась под одеялом, натянув его поверх глаз, пытаясь перестать существовать. Тикки уютно устроилась рядом, тёплая и успокаивающая.

Маринетт приказала себе не плакать.

И всё равно заплакала.

1) Термином sunburst jacket называют куртку или пиджак с особым дизайном, вдохновленным лучами солнца ("sunburst" переводится как солнечный взрыв или солнечные лучи).

Ключевые характеристики такого фасона включают:

Яркую цветовую палитру, преимущественно насыщенные оттенки жёлтого, оранжевого, красного цветов, символизирующие солнце.

Радиальную симметрию рисунка или деталей, создавая иллюзию лучей, исходящих от центра.

Иногда наличие декоративных элементов, напоминающих солнечные блики или искры света.

Часто встречается сочетание ярких красок с минималистичным силуэтом.

Данный стиль популярен в винтажной моде, рок-н-ролльной культуре и стиле хиппи. Sunburst jacket нередко ассоциируется с ретро-эстетикой 60-х годов XX века, когда яркие краски и свободолюбивый дух определяли модные тенденции.

Вернуться к тексту

Адриан никак не мог решить, что хуже: то, что Маринетт пригласила и Маттьё обсудить стратегию, или тот факт, что парень выглядел совершенно естественно в её комнате. Словно он здесь был своим человеком и бывал тут раньше.

Комната Маринетт была тёплой и уютной, мягко освещённой, наполовину завешанной образцами ткани и эскизами бумаги, приколотыми к пробковым стенам. Катушки ниток выстроились вдоль углов стола, словно солдаты; коробочка булавок лежала рядом с кучей домашних заданий. Запахи лавандового спрея для ткани и кофе витали в воздухе, переплетаясь с ароматами сахара, поднимающимися снизу из булочной. Потёртая подушка лежала рядом с Адрианом на шезлонге, на ней была корявенько вышита крошечная божья коровка. Если бы он не знал правды, то подумал бы, что они просто трое друзей, которые просто общаются после школы.

Но кофе давно остыл. И взгляд Маринетт был слишком нервным. Адриан сидел на шезлонге напряжённо, теребя на пальце кольцо.

Напротив него Маттьё оперся локтем о стол Маринетт, уверенно жестикулируя другой рукой с длинными пальцами.

— Ладно, предположим, мотивы Лилы очевидны. Она хочет популярности. Хочет подняться. Хочет… — его глаза мельком взглянули на Адриана с лёгкой усмешкой, — принца.

Адриан даже глазом не моргнул.

— Не получит.

— Ей это вовсе не обязательно, — спокойно вставила Маринетт. Её голос звучал чётко, холодно, но выдавал усталость человека, плохо спавшего последние дни. — Достаточно, чтобы люди думали, будто у неё он уже есть.

Она прошла через комнату, дрожа, рассеянно отпивая из потрескавшейся кружки. Адриан узнал свитер, который был на ней. «НеКОТируемое совер-ршенство». Один из его подарков, сделанных много лет назад. От Кота Нуара. Радость видеть, что она всё ещё носит его подарок, смешивалась с горькой душевной болью.

— Значит, ей достаётся слава, социальный капитал, — кивнул Маттьё, глядя на фотографии, прикрепленные к доске Маринетт. — Возможно, близость к власти, возможно, деньги от её покровителя. Но Агрест — Габриэль — разве ему важна популярность? Он ведь не станет бесплатно оказывать услуги. Какой у него мотив?

Адриан вздрогнул, потом заставил себя слабо улыбнуться.

— Его волнует бренд.

Маринетт уловила его реакцию. Её взгляд скользнул к нему осторожно, изучающе. Она часто читала его чувства в последнее время. Те слова, которые оставались невысказанными, постоянно ощущались в каждом их взгляде.

Она поставила свою кружку.

— Но почему вообще он должен интересоваться этим проектом? Это ведь технология, а не мода. Никакого пересечения.

Маттьё наклонился вперёд.

— Значит, дело не в самой компании. Не в технологии. Но, может быть... в том внимании, которое проект привлекает?

Адриан нахмурился.

— Ты думаешь, это соревнование?

— Нет. Стратегия, — поправил Маттьё. — Наша технология вызывает шумиху. Данные об эмоциях транслируются публично? Это переворот. Если компания Лоран-Сельвиг ассоциируется с таким видом инноваций, империя Габриэля выглядит устаревшей.

Маринетт слегка покачала головой.

— Нет, он не настолько уязвим. Речь не о потере внимания.

В комнате вновь повисла напряжённая тишина, и Адриан продолжал нервно крутить своё кольцо. Им срочно нужны были ответы.

— За исключением, — медленно протянул Маттьё, хмуря брови. — того, что он хочет закрыть проект по другим причинам.

Адриан придвинулся ближе, стараясь казаться полезным помощником.

— Из-за чего же?

— Я не знаю. Контроль? — предложил Маттьё. — Ведь это система регистрации человеческих эмоций. Если технология окажется успешной, то в чужих руках она сможет манипулировать реакциями людей на него. На его империю. Может, это пугает его.

Маринетт скептически посмотрела на него.

— Он не занимается политикой. Или обороной.

— Но имидж — это сила, — тихо пробормотал Адриан себе под нос.

Они оба повернулись и посмотрели на него.

Адриан уставился в мутные остатки своего нетронутого кофе.

— Мой отец... контролирует каждую деталь своего бренда. Не только ткань, не только дизайн. Саму концепцию бренда. Если он думает, что что-то может угрожать восприятию людей — восприятию его самого или того мира, который он продаёт, — он бы принял меры.

Маринетт нахмурилась.

— Но разве он станет саботировать целую компанию лишь потому, что боится плохой прессы?

Маттьё приподнял бровь.

— Может, дело вовсе не в страхе. Может, это рычаг давления.

— Объясни, — попросил Адриан, стараясь смягчить резкость тона.

Маттьё встретил его взгляд спокойно.

— Представьте себе ситуацию: он не хочет владеть самой технологией. Он хочет контролировать разговор вокруг неё. Если он сможет похоронить её сейчас, а потом возродить позже через кого-нибудь другого — скажем, через партнёра, возможно, "Цуруги Индастрис", — значит, она принадлежит ему.

Горло у Адриана сжалось.

— Ты думаешь, он хочет украсть её?

— Нет, — быстро сказала Маринетт, резко повысив голос. — Габриэль Агрест многое из себя представляет, но он не настолько низок. Он не настолько падок на деньги.

Маттьё вздохнул, покачав головой. Он встал со стула и подошёл туда, где висела пробковая доска.

— Верно. Моя теория не имеет смысла. Если бы он хотел эту технологию исключительно для себя, почему бы тогда не опорочить её репутацию? Зачем нападать именно на тебя?

Внезапная тишина.

Маринетт даже не подняла глаз. Её пальцы сильнее сжали чашку.

— Возможно, речь идёт о преемственности. Я лёгкая мишень, — наконец произнесла она.

Адриану было неприятно слышать, как она произносит это — словно факт, а не борьбу. Как будто она уже приняла всё это, как должное.

— Это совсем не...- начал он, но Маттьё мягко перебил его.

— Звучит разумно, — сказал он. — Атакуя тебя, они дискредитируют всю нашу команду. Затем компанию. Затем саму технологию.

— Меня слишком видно, — ответила она, пожимая плечами. — Кто я? Да просто школьница. Студенточка-практикантка. Девочка, получившая слишком много внимания слишком быстро. Я вне системы. Я без денег. Без связей. Никакого наследства. Но недавно моё имя начали регулярно упоминать в статьях рядом с именем Адриана и твоим именем, Маттьё. А вдруг я кажусь угрозой... традициям?

Руки Адриана похолодели.

Теперь Маринетт говорила тише. — Я не принадлежу к его окружению. Он не может мной управлять. Так что, может, он решил доказать, что способен раздавить меня. Двух зайцев одним выстрелом.

Её губы были сжаты в жёсткую линию.

— Лила могла снабжать его информацией, — добавила Маринетт. — Она большую часть дня крутится возле офиса Лоран-Сельвига, постоянно разговаривает по телефону. Она вполне готова уничтожить меня.

— И достаточно опасна, чтобы оказаться полезной, — добавил Маттьё. — Мы слышали запись. Она звонит. Разбрасывает намеки в зале инвесторов. Играет сразу на обе стороны.

— Всё равно это не объясняет полностью его мотивы, — пробормотал Адриан.

Воздух изменился — напряжение стало чувствоваться таким же натянутым, как струны. Маринетт медленно посмотрела на него.

— Значит, ты не хочешь считать, что он замешан.

Адриан замялся.

— Я думаю... он играет долгими играми. Наблюдает. Планирует. Но это кажется...нелогичным.

Маттьё поднял бровь.

— Ничуть на то не похоже. Скандальные публикации, подрыв дизайнера, исчезновение портфолио. Это идеальная буря — медленная, невидимая.

Адриан поднялся и зашагал вперёд-назад. Сердце билось слишком быстро.

Ни одна мысль не имела смысла. Или, наоборот, всё было верно и логично — вот в чём проблема. Каждая теория подходила настолько хорошо, что казалась возможной. Но ни одна не ощущалась правильной.

— Хорошо, — сказал Маттьё, проведя рукой по своим непослушным кудрям и остановившись около белой доски. — Давайте составим список. Что получает каждый из них?

Он схватил маркер с пола и принялся лихорадочно писать.

"Лила: Слава. Близость к власти. Возможно, месть"

"Габриэль: ???"

Адриан открыл рот, но прежде чем он успел заговорить, телефон Маринетт запиликал.

Маринетт пересекла комнату и взяла аппарат, задержавшись пальцем над экраном. Её плечи напряглись.

— Начинается, — сказала она.

Видеообращение Маринетт. Заявление.

Адриан снова сел, теперь уже на диванчик рядом с Маринетт. Маттьё расположился с другой стороны. Все трое склонились к экрану телефона, когда записанное ею видео открылось на нём.

В своём заявлении Маринетт выглядела спокойной. Уверенной. И держала себя уверенно. Голос её звучал твёрдо, хотя костяшки пальцев белели за кадром. Слова были ясны. Она говорила о честности, важности независимой творческой свободы и ценности эмоциональной связи в дизайне.

Она не упомянула ни Кота Нуара, ни Адриана, ни Лилу. Но ей и не нужно было. Сама истина вибрировала в каждом слове, пронизывая обращение, словно статическое электричество.

Когда видео закончилось, в комнате воцарилась тяжёлая и напряжённая тишина. Адриан понял, что его руки дрожат.

— Похоже, я знаю, что делаю, — прошептала она.

— Да, знаешь, — поспешно ответил Адриан.

Она удивлённо взглянула на него.

Он говорил искренне. Даже если её голос и дрогнул слегка в последней фразе, даже если она сжимала край юбки внизу за границей кадра — она стояла там и заявляла миру, что не боится. И он восхищался этим.

Раздался тихий стук в люк, и Сабин заглянула внутрь с понимающей улыбкой, едва уловимо пахнущей цитрусовыми и маслом. Адриан почувствовал, как Плагг забеспокоился внутри куртки.

— Опять строите планы против злых корпораций? — спросила она, ласково подтрунивая над ними.

Маринетт виновато подняла глаза.

— Прости, мам, что шумим.

— Совсем нет. Просто хочу убедиться, что вы ещё помните о существовании внешнего мира. И еды.

Сабин вошла в комнату, взглядом окидывая троих — напряжённого Адриана на диване, свернувшуюся клубочком Маринетт и Маттьё, который нервно теребил волосы, словно одержимый.

— Знаете, — сказала она, поднимаясь по лестнице и лукаво изогнув бровь, — если бы я получала евро каждый раз, когда вы трое выглядите, как команда переутомившихся шпионов, мы бы давно открыли вторую пекарню.

Маттьё усмехнулся своей фирменной мальчишеской ухмылкой, которая всегда срабатывала слишком уж легко.

— Вся вина лежит на мне, госпожа Дюпен-Чен. Именно я принёс доску для планирования тайных заговоров.

Сабин рассмеялась и легонько шлепнула его по плечу.

— А вот в прошлый раз ты принёс закуски. Ты сдаёшь позиции.

— Так точно, мадам, — серьёзно отозвался Маттьё. — В следующий раз никакого шпионажа без шоколада, слово даю!

Это вызвало неожиданный смех у Маринетт.

Адриан не улыбнулся. Он внимательно наблюдал за происходящим, особенно за тем, как нежность появилась в глазах Сабин, когда она смотрела на Маттьё. Словно она уже доверяла ему. Словно он заслужил это доверие. Впрочем, да, заслужил.

Последней Сабин взглянула на Адриана, улыбнувшись и ему.

— А ты, Адриан, — тихо произнесла она, так тепло и бережно, словно хотела защитить его, спрятав от всех бед под уютным покрывалом. — Спасибо тебе, что пришёл.

Он моргнул.

— Конечно...

— Она мастерски притворяется сильной, — добавила Сабин нежно. — Такие, как Маринетт... держат слишком многое в себе. Ей очень нужны люди, которые верят в неё, даже если она сама этого и не скажет.

— Мама! — возмущённо воскликнула Маринетт, покраснев.

У Адриана перехватило горло.

— Они у неё есть.

— Я знаю, — шепнула Сабин, уже спускаясь по лестнице. Потом хитро подмигнула и добавила:

— Ну ладно, возвращайтесь к своим планам. Но не позволяй этому всему отбить свой аппетит. Ужин ждёт тебя в духовке, если останешься здесь ещё на час, но ничего не обещаю, если Том доберётся до него первым.

Адриан пожалел, что не сказал ничего больше. Да вообще хоть что-нибудь!Он должен был бы сказать что-то такое, что означало бы: «Я верю в неё тоже. Клянусь, она больше никогда не останется одна. Я защищу её от всего».

Маттьё посмотрел на часы.

— О, сигнал. Мне пора идти. Выставка...

Маринетт тоже встала.

— Пойду провожу тебя.

Адриан остался сидеть, спина чересчур прямая, челюсти чересчур крепко сжаты.

Он смотрел, как они немного задержались у люка, видел, как он наклонился к ней, слушая её слова, головы близко друг к другу. Их голоса стали мягче и вскоре растворились в отдалении. Адриан мог представить, насколько легко она идёт, когда сопровождает Маттьё к двери кондитерской, как склоняется к нему, когда устаёт.

Спустя мгновение телефон Адриана зазвенел.

"6 часов вечера. Мой кабинет".

Он долго смотрел на сообщение, чувствуя, как тяжесть комнаты стала невыносимой.

* * *

Кабинет Габриэля Агреста всегда был холоднее, чем следовало бы.

Адриан вошёл внутрь, отметив привычную обстановку: чёрные кресла, обсидиановый стол, окно с видом город. Его отец стоял рядом, словно статуя самому себе.

— Ты опоздал, — сказал он, не поворачиваясь.

— Я пришёл, как только получил сообщение, — ответил Адриан.

Повисло молчание.

— Ты проводишь много времени с мадемуазель Дюпен-Чен.

Адриан не вздрогнул.

— Её атакуют.

Габриэль поправил:

— За ней наблюдают.

Адриан напрягся.

— Кто?

— Все, — просто ответил тот. — Вот цена известности.

— И вы помогаете этому?

Габриэль слегка улыбнулся.

— Мы — ничего не говорили. Общественность делает собственные выводы.

Адриан сказал тихо, не веря его словам:

— Вы распространяете слухи.

Агрест-старший сделал шаг ближе.

— Мы направляем события. Так и работает контроль.

Адриан глубоко вдохнул.

-Почему именно она? Почему сейчас?

— Когда всё рухнет, — продолжил Габриэль, — Маринетт станет случайной жертвой. И ты — тоже, если будешь невнимателен.

Эти слова ударили Адриана, словно осколки стекла.

— Нельзя спасти каждого. Но можно выбрать, чьё падение ты ускоришь, встав на его сторону.

Его тон не содержал угрозы. Лишь холодную неизбежность.

Руки Адриана сжались.

-Ты угрожаешь ей!

-Я помогаю тебе, — ответил его отец. — Преданность хрупка. Чем ближе будешь к ней, тем страшнее будут последствия.

Воцарилось короткое молчание.

— Адриан, — тихо проговорил Габриэль, почти сочувственно. — Некоторые вещи рушатся сами собой. Но если стоять слишком близко, гарантированно упадёшь вместе с ними.

— Ты уничтожаешь компанию, с которой даже не конкурируешь. Почему? Что ты выигрываешь?

Габриэль слегка наклонил голову.

— Есть разные виды силы, Адриан. Видимость. Молчание. Эмоции. Страх. Иногда выигрыш заключается не в продукте. Это позиция. Поверь, я делаю ровно то, что считаю необходимым для нашей семьи.

Адриан захотел кричать. Вместо этого он замер.

— Ты научил меня думать об имидже, — сказал он. — Что скажут люди, если увидят, как ты уничтожаешь её?

Габриэль Агрест слегка улыбнулся.

— Они увидят, как дым поднимается от огня, о начале которого никто не помнит.

Адриан вышел, прежде чем смог сказать нечто непоправимое.

Снаружи воздух словно бил по лицу. Телефон вновь затрещал заголовками, которые наверняка перевернут историю, оболгав Маринетт и превратив её в ту девушку, какой она никогда не была.

Он прикрыл глаза.

Отец не отрицал обвинений.

Потому что ему не надо было.

Он уже переписывал сюжет.

А Адриан, стоящий слишком близко, имел лишь два выбора: или отступить — или сгореть вместе с девушкой, которую поклялся защищать.

Маринетт всегда нравилась тихая атмосфера корпоративных организаций — отполированные плитки пола, четкие линии столов и витрин, мягкий гул кондиционеров и чересчур дорогие кофемашины. Но утром, войдя в штаб-квартиру Лоран-Сельвиг, она почувствовала, что тишина здесь была иной. Напряженной. Как будто задержавшей дыхание.

Её каблуки тихо цокали по мраморному холлу, пока она крепко прижимала портфолио к груди, сердце стучало сильнее, чем ей хотелось бы. Она кивнула секретарше, та даже не посмотрела ей в глаза. Странно.

Поездка на лифте оказалась ещё хуже. Одна из ассистенток — Эллен? — едва кивнула, когда Маринетт вошла, и пробормотала что-то себе под нос, когда двери закрылись. Маринетт взглянула на своё отражение в зеркальной панели лифта. Губная помада не растеклась. Волосы уложены идеально. Серо-голубая льняная блузка была в порядке. В чём дело-то?

Когда она достигла этажа творческой команды, холод стал очевиден.

Обычно сотрудники улыбались, шутили, хвалили её выбор тканей, интересовались силуэтами. А сегодня? Они едва поднимали взгляд. Один из дизайнеров сдвинул портфолио по общему столу, освобождая пространство... но не для неё, а чтобы обойти её стороной.

— Извините меня, — попыталась привлечь внимание Маринетт ровным голосом. — Я пришла передать исправления по коллекции для показа. Те модели с переливающейся вышивкой…

Женщина в строгом тёмно-синем костюме сделала шаг вперед — шаги громче необходимого, аромат духов дороже любого приличия. Маринетт не знала её раньше — вероятно, представитель пресс-службы или связи с советом директоров. Женщина выдавила натянутую улыбку:

— Мисс… Дюпре, верно?

— Дюпен-Чен, — мягко поправила Маринетт.

— Конечно. Моя ошибка. — Выражение лица женщины никак не изменилось. — Я всего лишь консультирую проект, но удивлена, узнав, что вы продолжаете вносить вклад в дизайн. После недавних… событий.

— Событий? — Маринетт моргнула.

— Есть опасения, — спокойно произнесла женщина, — что ваше дальнейшее участие в проекте может создать впечатление неоправданного влияния корпорации на нашу бренд-идентичность. Близость мистера Агреста…

— Я не понимаю, о чём речь, — замотала головой Маринетт. — Габриэль Агрест никоим образом не причастен к этому проекту. Моё творчество вообще никак с ним не связано.

— Разумеется, — ответила женщина, словно ничего не услышав. — Тем не менее заголовки говорят громче намерений.

Она развернулась прежде, чем Маринетт успела возразить, громко застучав каблуками, будто поставив точку в разговоре. За спиной кто-то прошептал: — Разве она не агент Агреста? Кто-то рассмеялся — мерзким, ломким смехом.

Руки Маринетт судорожно сжали край папки.

Спокойствие. Крик, слезы или падение в обморок прямо на манекены ничем не помогут. Дыши глубже. Всё хорошо. Не позволяй втянуть тебя в провокацию.

Она старалась сосредоточиться на ритме собственных мыслей, но и он казался ненадежным. Горячая волна поднялась вдоль шеи — не смущение, а странный острый укол чувства одиночества среди множества лиц, которые вроде бы молчат, однако решение уже давно принято.

— Дорогая Маринетт, — раздалось сбоку тёплое, ироничное и несомненно весёлое обращение.

Маринетт резко обернулась и увидела мать Маттьё, стоящую в дверях своего кабинета с прозрачными стенами. Руки скрещены на груди, бровь приподнята. Она выглядела элегантно в аккуратном кремовом пиджаке асимметричного кроя и с тонкой серебряной цепочкой, играющей светом, — ухоженно, но не театрально.

— Перестань драматично маячить в коридоре, — сказала она, чуть наклонив голову набок. — Входи сюда, пока окончательно не раздавила свою бедную папочку.

Маринетт сглотнула комок в горле, быстро кивнула и двинулась к двери, как к спасательной шлюпке.

Госпожа Лоран — Ева, как она попросила называть себя — легко положила руку ей между лопаток, приглашая войти.

— Игнорируй сплетни снаружи. Если кто-то шептался, значит, сам не уверен в своём положении. Страх заставляет людей вести себя гадко.

Кабинет внутри оказался уютным, мягким, выполненным в нейтральных оттенках и чистых линиях, с роскошным уголком, украшенным каскадом растений. "Уютно", — подумала Маринетт с благодарностью. Словно кто-то пытался превратить это помещение в убежище, а не крепость.

— Кофе? — спросила Ева, направляясь к встроенной эспрессо-машине.

— Да, пожалуйста. Покрепче.

— Ах вот оно что. Значит, двойной. Ты не первая просишь такой сегодня.

Маринетт опустилась в удобное кресло возле окна, по-прежнему прижимая папку к груди, словно броню.

— Я не ожидала такого приёма. То есть, конечно, понимала, что люди начнут говорить. Только думала, что хотя бы некоторые подождут, чтобы убедиться, правда ли это.

Прежде чем Ева успела ответить, дверь снова открылась — без стука.

Маттьё вошёл, выглядя человеком, которого слишком долго мучают бессонные ночи. Его волосы были немного всклокочены, бейджик съехал набок, планшет плотно прижат к груди. Тон голоса сухой, но взгляд его сразу устремился к Маринетт с заметной тревогой.

— Я видел твоё лицо на записи камеры наблюдения в лифте, — сказал он, кивнув в сторону девушки. — Такое выражение лица бывает, когда хочется забраться в вентиляционную шахту.

— Не уговаривай меня, — пробормотала Маринетт в чашку. — Там куда тише и спокойнее.

Мать Маттьё фыркнула и протянула ей эспрессо.

Сам Маттьё бросил на обоих женщин смешанный взгляд — наполовину забавляющийся, наполовину обеспокоенный — и плюхнулся на стул напротив.

— Сказал кто-нибудь что-то обидное?

Маринетт поведала о случившемся.

— Идиоты, — проворчал он, когда Маринетт замолчала. — Можно было ожидать подобного. Каждый раз паникуют, стоит чему-либо проколоть их идеальный пузырь из глянцевых медиа. Ты можешь пожертвовать собственное лёгкое, и они всё равно назовут это подозрительным, если неподалёку кашлянет Адриан Агрест.

Маринетт скривилась.

— Ты не помогаешь.

— Верно. Прости.

— Уже лучше, — вмешалась Ева мягко, усаживаясь за столом. — Хотя оба ошибаетесь. Дело тут не столько в Адриане. Совсем не в нём одном.

Маринетт испуганно подняла взгляд.

— Им страшно, — начала Ева, голос стал серьёзнее. — Не тебя боятся. Не Адриана. Прессы. Они изображают тебя в самом плохом свете — девушка с излишней амбициозностью и связями с ключевыми игроками Парижа. Совет директоров нервничает потому, что обнаружен саботаж, наша техника подверглась манипуляциям, и расследование ещё продолжается. Инвесторы отступают, а заголовки, которые они видят, связывают твоё имя со скандалом и с Габриэлем Агрестом — до некоторой степени.

У Маринетт упало настроение.

— Вы думаете, они уберут меня с показа?

— Думаю, если сочтут, что отказавшись от тебя, смогут остановить это кровотечение, они не задумываясь, поступят именно так.

— Но, мам... Лила ведь его агентша! — возмутился Маттьё.

— Знаю, — мягко ответила Ева. — Правда движется медленнее страха. Этот совет не любит ждать. Даже если они поверят, что ты действительно не виновата, они сделают то, что лучше для имиджа.

Наступила пауза.

Маттьё накрыл своей рукой ладонь Маринетт. Та не отстранилась.

— Я не позволю им сделать тебя козлом отпущения, — заявил он. — Мы слишком много работали над этим проектом.

Девушка одарила его маленькой благодарной улыбкой. Внутри же зародилось другое чувство. Маленький горячий уголь, вспыхивающий всякий раз, когда кто-то пытается унизить её.

Если они хотят видеть её тихой, незаметной, стереть её присутствие — увы, не получится! Она пережила атаки акум, четырёхлетнюю бесплодную влюблённость в этого долбаного Адриана Агреста и бессонницу школьных ночей не для того, чтобы оказаться теперь отброшенной в сторонку!

Ева Лоран-Сельвиг прислонилась к краю стола, окидывая взглядом обоих молодых людей, взгляд одновременно тёплый и серьёзный.

— Хорошо, ребята. Давайте обсудим меры по устранению ущерба.

Голос её звучал размеренно и точно, умиротворяя комнату, не повысившись ни разу. Маттьё инстинктивно выпрямился в кресле. Маринетт выдохнула.

— Первым делом, — продолжила Ева, складывая руки на груди, — выясним, как прекратить внутренние саботажные действия. Техника была взломана. Наши инженеры обнаружили вмешательство поздно — ровно настолько, чтобы злоумышленники успели испортить калибровку тестовых прототипов. Нам повезло, что изменения не дошли до производства. Вопрос в другом: кто это сделал?

— И когда, — мрачно добавил Маттьё. — Три недели назад система была абсолютно защищённой.

Мысли Маринетт понеслись вперёд.

— Значит, злоумышленником является кто-то изнутри компании?

— У кого есть доступ. Либо действует самостоятельно, либо...

— Передаёт информацию кому-то извне, — закончила она мысль. — Например, Лиле.

Ева слегка кивнула, уголок её рта тронула слабая улыбка. — Остроумно.

Маттьё придвинулся ближе, оперев локти на колени.

— Нужны доказательства. Если мы предъявим обвинения без них — особенно человеку с такими способностями к пиару, как у Лилы, — выглядеть безумцами будем именно мы.

— Говори за себя, — еле слышно пробормотала Маринетт.

Маттьё ухмыльнулся.

— А я всегда так делаю.

Маринетт обратилась к Еве.

— Вы знаете, есть ли у Лилы какое-то особое рабочее место? Где она принимает звонки? Мне кажется, она долгое время оставалась незамеченной здесь — делала достаточно, чтобы оставаться видимой, но недостаточно, чтобы оставить следы.

Ева задумчиво нахмурилась.

— Иногда она пользуется комнатой для съёмок. Предполагается, что она предназначена для фотосессий и внутренних встреч с прессой, но большую часть дней пустует. И... теперь, когда ты упомянула это, похоже, она проводит там подозрительно много времени.

— Идеально, — отозвался Маттьё, уже доставая из кармана изящное устройство прослушивания размером с макарун. — Я прихватил это на прошлой неделе из исследовательского отдела, когда увидел, как она прокралась туда в пятый раз подряд. Хранил для чего-то интересного, но, похоже, лучшего момента для нашей разоблачительной кампании не подобрать.

Ева приподняла бровь.

— Это легально?

— Нет, — хором ответили оба.

— Отлично. Тогда наверняка сработает.

Это вызвало короткий смех у Маринетт — внезапный, но приятный. Смех развеял часть напряжения, накопившегося в животе.

Всё походило на установку ловушки для акум, ветер трепал кончики её хвостиков, ожидая появления тени злодея в лучах света. Маска другая. Ставки прежние.

Ева медленно кивнула.

— Если мы зафиксируем её разговоры с кем-то, подтвердим, что она делится нашими файлами с посторонними лицами...— особенно касающиеся доступа или информации, — этого хватит, чтобы обратиться в совет директоров. Они перестанут обращать внимание на её очарование, увидев твёрдые улики. И... имя Маринетт тоже будет очищено.

— Нужно установить прослушивающее устройство незаметно. Могу отвлечь Лилу, — предложил Маттьё. — Скажу, что нужен помощник для координации звонка прессе или что-то подобное. Ей понравится эта идея.

— Она... не клюнет. Она догадывается, что ты раскусил её, Маттьё. Надо каким-то образом завоевать её доверие, — негромко заметила Маринетт, словно её мысль ещё не сформировалась полностью. Но едва произнеся это вслух, поняла, что это верное решение.

Ева перевела взгляд с одного на другого.

— Ты хочешь заманить её в ловушку?

— Она думает, что умнее всех присутствующих в комнате, — тихо добавила Маринетт. — Значит, хочет почувствовать, что ей удаётся скрыть что-то важное.

Глаза Маттьё сузились.

— Ну и что? Мы дадим ей укрытие?

— Не просто укрытие, — пояснила Маринетт. — Доступ.

Его глаза расширились.

Ева склонилась вперёд, сложив пальцы домиком.

— Продолжай.

Маринетт сглотнула, адреналин начал закручиваться вокруг сердца, словно начало бури.

— Если она решит, что похитила внутренние учётные данные — что-то незначительное для нас, но не слишком очевидно второстепенное, — мы сможем отслеживать каждое её действие. И самое главное — узнать, кто ещё воспользуется этими данными. На приёме мы слышали, как она говорила с кем-то из Лоран-Сельвиг, вероятно, человеком, способным саботировать технику для неё. Скорее всего, это стажёр или младший сотрудник, помогающий ей получать информацию.

Маттьё мгновенно уловил суть идеи.

— Ладно. Создадим фиктивный профиль. Сделаем так, чтобы казалось, будто мы случайно предоставили доступ сотруднику вспомогательной группы дизайнеров. Имя — А. Делакруа. Я займусь интерфейсом входа. Ограниченные права доступа, изолированная среда разработки. Пусть она полагает, что нашла тайный ход.

— А устройство прослушивания? — поинтересовалась Маринетт.

Он вновь поднял маленькое устройство, держа его на ладони, словно фокусник показывает публике очередной трюк.

— Установим его в зале для пресс-конференций. Сегодня вечером пойдём туда, когда этаж опустеет.

Ева медленно кивнула.

— Договорились. Я прикрою вас. Если спросят, скажете, что готовитесь к шоу для прессы после рабочего дня. Что, кстати, мы и делаем.

Маринетт выдохнула, ощущение облегчения пока отсутствовало — острое, светлое чувство возникло вместо него. Спина распрямилась.

— Она хотела выставить меня угрозой. Пусть попробует. Но она не увидит, как мы к ней подойдём.

Маттьё ухмыльнулся.

— Посмотрим, насколько искусно она лжёт, когда наконец найдутся слушатели.

Оставшийся день пролетел стремительно. Маринетт осталась одна в мастерской, доводя до совершенства одну из главных работ для предстоящего показа.

Вечером здание Лоран-Сельвиг опустело, словно море отошло от берега.

После дневного шума — стука каблучков, сигналов дверей, постоянного приглушённого ропота устройств, людей и всеобщей напряжённости — стало слишком тихо. Призрачная тишина, будто здание расслаблялось, сбросив маску притворства.

Комната для пресс-конференции располагалась на восточном конце творческого этажа, позади стеклянной стены экспозиции и вертикального сада. Большая часть помещений управлялась датчиками движения, поэтому освещение включалось вслед за ними — ряд за рядом, словно следуя за парой.

Маринетт шла осторожно, сменив туфли на удобные балетки. Вместо портфеля — потёртая сумочка, в которой лежали запасные инструменты и два больших фальшивых альбома с эскизами. Несмотря на уверенность, она приготовилась услышать сигнализацию тревоги, хотя знала, что сейчас её не будет.

Ещё не настало время.

Этот тип адреналина отличался от ощущения порывистого ветра, когда она спасала Париж, будучи Ледибаг. Теперь он пульсировал глубоко в грудной клетке, вибрируя подобно электричеству. Маринетт заставляла себя идти медленно по коридору, хотя ноги хотели бежать.

Маттьё шёл впереди уверенно, словно пантера, двигаясь плавно. Его пропуск работал без сбоев — никаких предупреждений. Ведь он наследник семьи, значит, его появление нигде не должно вызывать вопросов.

Попав внутрь, они начали действовать быстро. Маттьё поставил планшет и активировал камеру студии — чтобы на случай проверки позже видящим запись могло показаться, что кто-то просто проверял оборудование.

Маринетт осмотрелась опытным взглядом.

— Где она обычно сидит?

Он указал на дальний стол около затемнённого окна.

— Притворяется, что работает над рекламными кампаниями. Никогда не сдаёт никакого реального результата. Зато постоянно на звонках.

— Прекрасно.

Она подошла к столу, взяла миниатюрное устройство у Маттьё и, не колеблясь, прикрепила его снизу лампы, прямо у основания гибкого штатива. Оно закрепилось беззвучно, микрофон направлен чётко на поверхность стола.

— Как нитку в иглу вдеваешь, — пробормотала она, отходя.

— Фитиль бомбы, — откликнулся Маттьё вполголоса.

Маринетт криво усмехнулась.

Следующим этапом стали учётные данные.

Они расположились на противоположных концах стола, подсвеченные мягкими студийными лампами. Маттьё открыл систему портала и приступил к созданию ловушки: поддельный профиль сотрудника под именем А. Делакруа, якобы временного помощника одного из визуальных мерчандайзеров. Электронная почта, пароль, ограниченный доступ к внутренним фотографиям для прессы, фирменному стилю бренда и одной защищённой папке базы данных, обозначенной "Прототипы чертежей". Разумеется, всё это было подделкой — тщательно подготовленной, закрытой испытательной средой, имитирующей реальную систему, но не раскрывающей опасных сведений.

Маттьё мельком посмотрел на неё.

— Почти поэтично звучит. Мы предоставили ей декорацию.

— Она не узнает, что за ней пустота, пока мы не пройдём по её следу.

Он закончил ввод текста. Курсор мигнул единожды. Профиль активировался.

— Готово, — сообщил он. — Зарегистрировано в внутренней системе творческого отдела. Осталось дождаться, пока она обнаружит его.

— Что она обязательно сделает, — уверенно подтвердила Маринетт. — Вероятно, она уже отслеживала каждый доступный аккаунт. Я уверена, что она уже сканировала пропуска сотрудников.

Он поднял бровь.

— Ты говоришь это так, будто восхищаешься ею.

Маринетт пожала плечами.

— Она хороша. Хороша в этом деле с тех пор, как я знаю её.

Маттьё повернулся к девушке, серьёзно глядя на неё. Его выражение лица было столь необычным, что Маринетт почти захотелось засмеяться, но он неожиданно заключил её в объятия, бережно коснувшись её макушки подбородком.

— Скоро она перестанет быть хороша. И ты будешь в безопасности. Обещаю.

Маринетт ничего не сказала. Но подумала о Маттьё и госпоже Лоран, которые верят в неё вопреки всему. Затем вспомнила Адриана — как озабоченно он смотрел. Как замерла его улыбка на приёме, когда Маттьё объяснил, что Габриэль сотрудничал с Лилой. Как пристально он наблюдал за ней, словно боялся увидеть её сломанной.

Но она не собирается ломаться. Маринетт проглотила возникший комок в горле, пока Маттьё оставался неподвижным, окружая её теплом, успокаивая, даря безопасность.

Им удастся добиться успеха.

Это обрушилось ещё до обеда.

Просто нишевый блог, ничего в нём не было особенного, лишь бы хватило для причинения вреда.

"Утечка Лоран-Сельвига подтверждает причастность бренда Агрест: почему корпорация всё ещё молчит?"

Статья была скудна на доказательства, но заголовка было достаточно. Она цитировала анонимный источник, подтверждающий, что Маринетт была «привлечена под давлением совета директоров», намекая этим на влияние Маттьё, а вся ситуация в целом выглядела, как тихий скандал, наконец-то ставший достоянием общественности. Из статьи было очевидно, что именно Маринетт утвердила планы благодаря своим связям с «такими важными людьми».

Адриан увидел эти новости на своём телефоне, находясь в одиночестве в лестничном пролёте между вторым и третьим уроком. Утечка начала набирать обороты, становилась вирусной настолько, что ущерб был неизбежен. «Ошибка обслуживания» — это расплывчатое выражение, которым прикрывался инцидент с пропавшими строками кода, теперь преподносилось как доказательство некомпетентности Лоран-Сельвига. Пальцы Адриана зависли над экраном. Перед его глазами буквы окрасились в красный цвет.

Он перечитал заголовок. Ещё раз. И снова.

Прокрутил страницу вниз — увидел цитату, узнал ритм речи.

Лила.

Это должна была быть она.

Адриан схватился за подоконник, часто и неровно дыша. Ведь Маттьё обещал усилить безопасность, защитить Маринетт от возмездия. Исключить всякую угрозу для неё. А это означало…

Что они не сказали ему.

Они расставили ловушку. Маринетт и Маттьё. И даже не удосужились предупредить его.

Его их отношение вообще не должно было задеть. Это ведь и не предательство вовсе... Просто он для этого был им не нужен.

Но разум Адриана мгновенно наплевал на любые рациональные доводы. Он почувствовал, как боль резанула прямо в сердце при мысли о душевных страданиях Маринетт. Опять. Из-за него. Из-за его фамилии.

Следующий урок Адриан пропустил.

Коридор, на счастье, пустовал. Отголоски смеха с двора едва пробивались сквозь окна. У всех были дела поважнее. Нино предпочёл сесть сзади, заметив, как вошёл Адриан, и хотя и больно было видеть причину такого его поступка, он понимал, почему Нино так себя вёл.

Подходило время обеда, и Адриан нервно мерил шагами пустынный дворик, крепко сжимая кулаки под пиджаком. Слухи уже вовсю ходили — оказалось, Лила представила инцидент как внутреннюю утечку информации, возложив вину на аккаунт рядового сотрудника, прозрачно намекая на Маринетт Дюпен-Чен. Отдел связей с общественностью Лоран-Сельвиг тут же выпустил заявление, выражая сожаление и сообщая, что идёт проверка прав доступа сотрудников.

Никто не потрудился оправдать Маринетт. Двух зайцев одним выстрелом. И оба мертвы.

Может, хорошо, что Маринетт сегодня не пришла на занятия. Да и Маттьё, кстати, тоже отсутствовал.

Мадам Бюстье приветливо ему улыбнулась, когда он проходил мимо учительской, словно знала обо всём. Она сочувственно наклонила голову.

— Они занимаются дистанционно до выставки, — мягко сказала она, — по просьбе мадам Лоран. Некоторая свобода, учитывая недавние события.

Голос её стал тише, рука осторожно опустилась на плечо юноши.

— Не согласишься отнести им задания домой? Знаю, это немало, но думаю, она будет рада тебя увидеть.

Адриан кивнул раньше, чем успел подумать.

Мадам Бюстье проявляла доброту к нему. Доброту, которой он совсем не заслуживал.

Он понятия не имел, чего ожидать, добравшись до дома семьи Лоран-Сельвиг. Может, тишины. Или испуганной Маринетт, потрясённой случившимся. Или отсутствия Маттьё.

А вот свечения он точно не ожидал.

Они сидели вместе за длинным столом вдоль задней стены — перед ними раскинулись чертежи и эскизы, разбросанные беспорядочной волной. Маринетт склонилась над каким-то листком бумаги, нахмурившись сосредоточенно, волосы собраны заколкой, съехавшей набок. Маттьё указал пальцем куда-то рядом, смеясь, и она ответила широкой улыбкой, озаряющей всё лицо.

Они выглядели настоящими партнёрами.

Друзьями.

Он постучал громче, чем хотел бы.

Оба подняли головы. Маттьё помахал рукой в знак приветствия. Маринетт моргнула, удивлённо глядя, потом встала.

— Адриан, — произнесла она, слегка задыхаясь. — Что ты тут делаешь?

— Я принёс твои домашние задания, — сказал он, протягивая стопку бумаг, словно предлагая перемирие.

— О, — тихо отозвалась она, принимая папку кончиками пальцев, случайно коснувшись его руки. — Спасибо.

Наступила тишина.

Маттьё коротко кивнул ему.

— Ты видел статью?

— Видел, — ответил Адриан. А потом добавил тише:

— Вы могли бы рассказать мне заранее.

Маринетт поморщилась.

— Я хотела сказать. Но мы просто... не успели. И я не хотела втягивать тебя в это дело.

Слишком поздно.

Адриан медленно кивнул, стиснув зубы.

— Мне надо идти.

Маринетт поколебалась, вставая.

— Адриан...

Но он уже уходил прочь.

Дойдя до берега Сены, он превратился в Кота Нуара.

Маска принесла ему облегчение. Прохладный воздух обжёг лицо, одновременно наказывая и утешая.

Дважды нажав на шест, он вызвал интерфейс, быстро перелистал патрульные отчёты и обновления службы безопасности, пока не достиг зашифрованной системы связи. Лишь секунду колебался, прежде чем набрать новое сообщение одному из двух номеров, которые знал наизусть.

Кому: Маринетт Дюпен-Чен

Отправитель: Кот Нуар

"Принцесса, встретимся возле Сены? Обещаю, займёт не больше часа. Надень тёплую одежду."

Он отправил сообщение. А потом ждал, ждал, ждал.

Небо приобрело оттенок лаванды над крышами домов. Кот стоял на берегу Сены, считая удары сердца и глупые варианты развития событий. Что, если она не придёт? Что, если приведёт Маттьё? Что, если это окажется самой идиотской идеей, какую он только мог придумать?

Но вдруг — звук шагов.

Нуар обернулся, сердце подпрыгнуло быстрее, чем он сумел придать лицу достаточно равнодушия.

Маринетт появилась в конце аллеи, укутанная в тёмно-синее пальто, её щеки порозовели от ветра, а брови сдвинулись в осторожном недоумении.

Она остановилась, увидев его.

— Ладно, я здесь. Если начнётся музыкальное представление, я уйду.

Кот картинно вскрикнул:

— Я вижу, моя ненастоящая девушка сомневается в моих талантах организатора свидания? Музыкальная сцена будет всего за десять минут до финала.

Она скрестила руки на груди.

— Ты прислал сообщение впервые за три дня молчания. Прости, если твоя театральная хандра антигероя не произвела на меня мгновенного впечатления.

— Хандрю, как могу, спасибо большое. А ты тем временем играешь Джеймса Бонда в паре с очаровательным заговорщиком. Поздравляю, кстати, я слышал, Лила клюнула на приманку.

Маринетт широко раскрыла глаза, растерявшись.

— Ты знал?

Здесь было тихо.

Старинные здания плавно спускались к берегам реки. Лодки скользили, словно забытые воспоминания.

Он первым спрыгнул вниз, предложив руку. Она последовала за ним.

Они уселись на край низкой каменной стены, болтая ногами чуть выше воды.

— Я догадался утром, — сказал он спустя некоторое время. — Насколько бы сильно я не ненавидел твоего лучшего друга, я уверен, что он бы не позволил никакой утечке произойти, особенно если бы это касалось тебя.

Её взгляд смягчился.

— Почему ты ничего не сказал?

Он пожал плечами.

— Не хотелось рушить ваш сюжет.

Её голубые глаза ярко блестели, изучая его лицо.

— Ты обижен.

— Нет, я не обижен.

— Обижен.

— Мне больно, — признался он наконец, понижая голос. — Ты мне не рассказала.

— Я не хотела заставлять тебя думать обо всём этом. Твоё имя тоже подверглось нападкам, — прошептала она.

Он взглянул на неё, зелёные глаза сверкали в сумерках.

— Ты постоянно защищаешь других.

— Старая привычка.

Тишина.

— Я просто... не хотела, чтобы ты чувствовал себя ответственным. За всё это. Чтобы ты думал, что обязан исправить ситуацию.

— Я хотел бы исправить, — голос его прозвучал немного грубо. — Дай мне заботиться о тебе. Пожалуйста. Только у меня не получится, если я всегда буду последним всё узнавать.

— Прости.

Они продолжали сидеть молча, вечер нежно окутывал их. Легкий ветерок нес запах влажного мха и городской пыли. Париж светился сонным и вечным светом. Здесь ничто не могло их тронуть, подумал Адриан. Ничто и никто.

Маринетт вздохнула и откинулась назад, опершись руками.

— Ты иногда думал о том, чтобы стать кем-нибудь другим?

— Каждый день.

— Кем-то, кому не пришлось бы ходить на собрания правления и попадать в скандалы в прессе?

Он фыркнул.

— Похоже на мечту.

Она улыбнулась.

— Хорошо, загадочный кот. Кем бы ты стал, если бы не был супергероем?

— Джазовым пианистом.

Она моргнула.

— Правда?

— Нет. Но ты поверила на мгновение?

— Поверила.

Он ухмыльнулся.

— Теперь твоя очередь.

— Дизайнер костюмов, — сказала она таким тоном, будто это само собой разумеется.

— Всё равно будешь заниматься дизайном?

— Конечно. Но я проектировала бы костюмы для театра. Для сцен, а не брендов и заседаний советов директоров.

Он помолчал.

— Ты была бы великолепна.

Она бросила на него быстрый и удивлённый взгляд.

— Ты даже не знаешь, что я создавала.

Кот пожал плечами.

— Мне и не нужно. Я знаю тебя. Ты талантлива, умна. Ты можешь стать тем, кем захочешь.

Тогда Маринетт слегка отвела взгляд, обратив его к небу, хотя щёки её зарделись лёгким румянцем.

Забавно.

Знакомый звон прорезал воздух.

Маринетт замерла.

— Это...

— Мороженое, — улыбнулся Нуар, глядя, как загораются её глаза. — Андре работает. Подожди, я вернусь.

Вскоре он пришёл обратно на набережную, и вид её широкой улыбки, полной детского восторга, стоил всего кошмара последних дней.

— Клубника и белый шоколад для принцессы, — Кот Нуар вручил ей мороженое. — Чёрная вишня и карамель для рыцаря.

Маринетт приняла угощение с негромким смехом.

— И ты уверен, что это не свидание?

Только если хочешь, чтобы это было так.

Кот Нуар ухмыльнулся, подмигивая ей.

— Возможно, так всё и планировалось изначально, Мур-рцесса.

— Глупый котёнок, — произнесла Маринетт, закатывая глаза, однако уголки губ улыбались. Попробовав мороженое, она добавила:

— Хотя я правда скучала по такому.

Он бросил взгляд сбоку.

— По чему именно?

— По спокойствию. По абсурдности. По тому, как ты... странным образом помогаешь почувствовать, что всё будет нормально.

Он надолго затих.

— Ты так добра ко мне.

— Совсем серьёзно говорю, — подтвердила она. — Даже несмотря на всю твою назойливость.

Они обменялись улыбками.

Ветер усилился. Маринетт плотнее натянула пальто, а Кот — без единого слова — незаметно придвинулся ближе. Она не отодвинулась.

— Можно узнать у тебя кое-что? — спросил он, продолжая смотреть в небо.

— Давай.

— Если бы ты могла начать сначала... со всеми обстоятельствами. Что бы ты поменяла?

Она нахмурилась.

— Ты имеешь в виду... если бы ничего этого не произошло?

— Нет. Если бы ты могла изменить одну вещь. Любой отдельный момент. Какой бы он был?

Маринетт долго хранила молчание.

Потом шепотом призналась:

— Я бы кого-нибудь поцеловала. Много лет назад. Когда мы вдвоём стояли на моём балконе. До того, как мир стал таким громким.

Его дыхание перехватило.

Теперь он смотрел на неё, сердце колотилось где-то под горлом, маска показалась невыносимо тесной.

— А сейчас? — спросил он.

— Не знаю, — честно и тихо призналась она. — Кажется, я всё ещё этого хочу.

Он наблюдал за её профилем — нежной линией подбородка, блеском заходящего солнца в глазах. Она устала, хотя сама себе в этом никогда не признается.

— Ты достойна лучшего, — тихо произнёс он.

Она не смотрела на него.

Он придвинулся чуть ближе, едва заметно соприкоснувшись плечом.

— Чего-то лучше, чем те, кто видит в тебе инструмент давления. Лучше историй, искажающих правду. Лучше парня, который прячет свои чувства и заставляет тебя гадать.

— Кот... — её глаза стали мягкими и напряжёнными одновременно, глядя на него.

— Тебе нужен тот, кто действительно тебя видит, — внезапно резко заявил он. — Кто выбрал тебя.

Её дыхание дрогнуло, совсем чуть-чуть.

— Тот, кто... любит тебя.

Закат окрасил её губы, полуоткрытые и розовые.

Она приблизилась, самую малость.

Он не двигался.

Не смог.

Мир замедлился.

Она моргнула, словно выходя из транса, и снова отстранилась, делая тихий вдох.

— Прости, — прошептала она. — Я... это было...

— Нет, — сказал он. — Не извиняйся.

Они снова погрузились в молчание.

Вода внизу лениво плескалась. Где-то далеко раздался сигнал автомобиля, нарушивший тишину.

— Мне лучше вернуться, — сказала она, наконец.

— Да.

Он встал и помог подняться ей.

Их руки задержались друг на друге.

Всего на миг.

Она робко посмотрела на него снизу вверх.

Желание вновь вспыхнуло у него внутри, дикое, громогласное, вопиющее из глубины: "Скажи ей. Скажи ей. Скажи ей!" И он... он хотел поведать ей абсолютно всё. Что он — Адриан. Что он был тем глупым мальчишкой, который влюбился в неё слишком поздно и слишком сильно. Что его убивало то, что он держал её на расстоянии вытянутой руки. Что он выбрал бы её на всю оставшуюся жизнь, если бы только она позволила ему, выбирал бы снова и снова, изо дня в день.

Но слова застряли в его горле.

Слишком серьёзные. Слишком опасные слова.

Поэтому он сказал другое:

— В следующий раз, когда планируешь тайную операцию под прикрытием, позволь мне поучаствовать.

Маринетт скромно улыбнулась.

— Договорились.

Он смотрел, как её силуэт растворяется среди пробуждающегося к жизни города.

Затем он прыгнул в ночь.

Звезды казались бесконечно далекими, город шумел слишком громко, а боль была слишком велика, чтобы можно было описать её словами.

Второй акума за три дня взорвался над улицей Монфор, и был подобен тени, раскалывающей стекло. Студенты закричали, почувствовав ударную волну, сотрясающую окна школы. Само здание устояло, но Маринетт казалось, будто трещина прошла прямо сквозь нее.

Пока осела пыль и подъехали телевизионщики, новость уже успела стать популярной.

«Акума замечен рядом с коллежем Франсуа Дюпон: третья атака за две недели»

Заголовки не называли её имени. Но в этом не было нужды. Пользователи сети скоро сделают выводы сами, и снова всё окажется её виной.

Она тихо трансформировалась, и сказала, что больна. Убедить Маттьё оказалось несложно: пот струился по её лицу, дыхание перехватывало каждый раз, стоило ей попытаться заговорить. Акума, как и в прошлые дни, легко попалась и была быстро очищена, словно ожидала именно её. Ледибаг устранила последствия атаки раньше, чем появился Кот Нуар — теперь ей стало сложно вести себя естественно перед ним даже в геройском образе. Можно было заделать пару растрескавшихся плиток, заменить разбитую скамью. Но страх, застывший туманом на коже окружающих, невозможно было смыть никакими усилиями.

Когда позже днем они с Маттьё вошли в офис Лоран-Сельвиг, Маринетт молча провела два часа. Маттьё тоже не проронил ни слова, весь день держась поблизости, поддерживая её своим присутствием.

Только устроившись на диване, сгорбившись над ноутбуком, он наконец заговорил:

— Думаю, нам надо больше сосредоточиться на том, кто стоит за Лилой.

— Габриэль Агрест? — нахмурилась Маринетт.

— Нет, — покачал головой Маттьё, открывая кадры видеонаблюдения офиса Лоран-Сельвиг на ноутбуке. — Не он. Человек из нашей компании. Просматриваю записи, чтобы выяснить, с кем чаще всего общается Лила в офисе. Помнишь, что мы слышали на балу?

Прижав колени к груди, Маринетт смотрела, как Маттьё прокручивает видеозапись штаб-квартиры Лоран-Сельвига снова и снова, кадр за кадром.

— Вот здесь, — шепотом указал Маттьё, останавливая кадр коридора главного сервера. — Это тот день, когда исчезла твоя папка. Прямо тут... эта временна́я метка. Записи за это время отсутствуют.

— Отсутствуют? — эхом прошелестела она.

— Перезаписаны намеренно.

Её кожа покрылась мурашками.

— Кем?

— Мы думали, Лила связана с каким-то случайным ассистентом, помнишь? Но взгляни сюда... — Он указал курсором на журнал активности. — Этот логин? Один из пропусков инвестора. Высший уровень доступа.

Во рту у Маринетт мгновенно пересохло.

— Тут дело куда серьёзнее, чем мы предполагали...

Маттьё откинулся назад и потер переносицу.

— Мы смотрели не туда. Дело вовсе не только в Лиле. Кто-то вышестоящий расставляет фигуры. Как бы много денег ни пришлось вложить Габриэлю Агресту, он хочет помешать твоему успеху и успеху этой технологии. Информатор среди инвесторов совсем не то же самое, что стажёр, распространяющий слухи.

Маринетт долго молчала, голова работала стремительно, тело — наоборот. Она чувствовала себя фарфоровым чайником, полным пороха. Одна неверная дрожь — и произойдёт взрыв.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Давай разложим всё по полочкам.

Наступила тишина.

Она пересекла комнату, открыла сумку и достала складную пробковую доску, которую засунула туда несколько недель назад. Прочно прикрепив её к стене, Маринетт начала записывать всё, что помнила.

Пресс-релизы. Даты мероприятий. Ложь Лилы. Встречи с инвесторами. Слухи совета директоров. Протоколы интервью. Личные заметки.

Маттьё наблюдал, как она протягивала цветные нити между записями. Голубые — вспышки внимания прессы. Красные — события с акумами. Жёлтые — саботаж. Фиолетовые — эмоциональные триггеры.

Карта росла быстро, расползаясь во все стороны.

Из центра, там, где было её фото, расходились линии, похожие на паутину.

Наконец, спустя часы, сделав последнюю отметку, она смогла озвучить единственное оставшееся заключение.

— Они пытаются сломать меня, чтобы компания рухнула вслед за мной, — тихо произнесла она. — И сделать это публично.

Она повернулась к Маттьё. Глаза были широко раскрыты, полны тревоги.

— Они хотят моей акуматизации.

Каждое слово отзывалось болью и напряжением.

Маттьё не дрогнул.

Медленно кивнув, он сказал:

— Я думал точно так же.

Маринетт встала и зашагала перед картой заговора, словно та могла вспыхнуть физически.

— Но откуда Бражник вообще мог обо всём этом узнать? О компании, расписании пресс-конференций, заседаниях правления...?

Маттьё выдохнул.

— Только если он получает информацию изнутри.

— От кого? — потребовала она ответа.

Его взгляд встретился с её взглядом. Спокойный. Тихий.

— От кого-нибудь вроде Габриэля Агреста.

Она замерла.

Холод сковал кровь внутри неё.

— Ты думаешь... они работают сообща?

— Я не знаю, — ответил Маттьё. — Но у него есть мотив. Доступ. И время совпадает. Это объясняет, почему он не хочет, чтобы наша технология работала, почему он продолжает саботировать работу компании. Габриэль Агрест уничтожит дизайнера, который осмелился процветать вне его влияния, а Бражник полностью дискредитирует компанию и, возможно, превратит тебя в одного из самых сильных злодеев Парижа, как одну из немногих людей, которые когда-либо сопротивлялись этому. Это, ###, гениально.

Он начал перечислять, загибая пальцы.

— Подумай об этом. Габриэль Агрест знал твоё имя ещё до того, как проект стал публичным. Назвал тебя «неизбежной жертвой», говоря с Адрианом. Его богатства и власти достаточно, чтобы влиять на инвесторов, прессу и общественное мнение. Теперь выясняется, что инвестор высокого уровня стёр видеозапись, которая могла раскрыть факт саботажа против тебя.

Маттьё замолчал.

— Если Габриэль не сам Бражник... значит, помогает ему.

— Или они одно и то же лицо, — тонко добавила Маринетт.

Маттьё не сразу ответил. Её сердце сжалось. Адриан...!

Вместо ответа он сел рядом с ней на полу. Их плечи слегка соприкоснулись. Он рассматривал случайно выбившуюся нитку на конце ковра.

— Мне кажется, — медленно начал он, — кто-то следит за тобой. Мониторит не просто доступ к проекту или нашу технологию, а именно тебя, Маринетт.

Она посмотрела на него.

Что-то невысказанное чувствовалось в его словах. Будто наконец щелкнул пазл в голове — теория, слишком хрупкая, чтобы проверять. Но он произнёс это вслух.

— Думаю, Бражник смотрит на тебя.

Повисло молчание.

Затем едва слышно добавил:

— Думаю, потому что ты Ледибаг.

Это был первый раз, когда кто-то сказал ей это вслух.

Не обвинял. Не требовал. Просто сказал.

И она застыла.

Грудь сдавило, словно воздух покинул комнату. Пульс застучал в горле. Маринетт отступила назад.

— Нет, — автоматически ответила она. — Это... Маттьё, перестань...

— Я не обвиняю тебя. Говорю лишь возможно... кто-то вычислил тебя. Не Лила. Не Габриэль Агрест. Но если Бражник знает, подозревает хотя бы немного — тогда многое становится понятным, верно?

Он не настаивал далее. Просто позволил фразе повиснуть в воздухе. Маринетт схватилась за край стола, тяжело дыша.

Невозможно дышать.

Невозможно думать.

— Стой, — в панике взмолилась она. — Прошу, остановись. Я не могу...

Маттьё сделал шаг вперёд. Медленно. Без резких движений.

— Эй. Всё нормально. Не следовало говорить так резко. Дыши, Маринетт. Просто дыши.

Тикки появилась из воздуха, и Маттьё издал звук, похожий на испуганный писк. Квами улыбнулась ему на секунду, потом приземлилась на плечо Маринетт. Она выглядела спокойно. Ни следа беспокойства. Ни следа удивления.

— Тикки, — срывающимся голосом сказала Маринетт. — Прости меня. Я должна была лучше защитить свою личность. Можешь забрать мой талисман, если хочешь...

— Не вини себя, Маринетт, — мягко сказала квами. — Эта ситуация невозможно трудная, и учитывая обстоятельства, мы можем доверять Маттьё. Плагг и я давно подозревали подобное, но не хотели пугать тебя.

Маттьё моргнул.

Квами приблизилась ближе.

— Маттьё прав. Возможно, Бражник действительно наблюдает. Но это не означает, что он знает, кто ты такая. Он ищет уязвимости. И недавно...

— Все стало уязвимым, — прошептала Маринетт.

Тикки кивнула.

— Но ты сильна. Сильнее, чем он думает.

Некоторое время она ничего не говорила. Пальцы дрожали, зависая над планом заговора, словно она была неготовой к выступлению пианисткой. Её сознание вновь проигрывало каждое слово, каждый осуждающий взгляд, каждую статью, превратившую её из дизайнера в угрозу.

Не потому, что она была связана с Адрианом.

А потому что кто-то проверял, насколько она сможет согнуться, прежде чем сломается.

— Я не подписывалась становиться объектом охоты, — прошептала она.

— Знаю.

— Я хотела лишь защищать Париж. Всего-навсего. Я не просила об этом.

— Знаю, — снова повторил он.

Картон слабо светился в тёплом свете настольной лампы. Десяток линий тянулся через временные рамки и имена, но одну нить они не могли зафиксировать — единственно невозможную линию — Габриэля Агреста.

Нет доказательств. Пока нет, но отрицать нельзя.

Нападения акум. Публикации прессы. Подозрение общественности сжималось теснее вокруг её горла каждую неделю. То, как всё идеально выстроилось. Словно кто-то не просто смотрел со стороны, а дирижировал её падением.

Она снова подняла глаза на карту — красные нити торчали, словно кровеносные сосуды. Многие начинались с фотографий её лица. Заголовков. Блогов, разбирающих выражение её лица, телодвижения, тон голоса.

— Подходит, — тихо сказала она. — Каждый раз, когда утечка выходит наружу — каждый раз, когда меня загоняют в угол — вскоре следует нападение акумы. Иногда в течение часов. Порой в течение минут.

Маттьё наклонился ближе, изучая.

— И большинство из них не имеют отношения непосредственно к тебе.

— Именно, — согласилась она. — Но происходят рядом со мной. Возле моей школы. Рядом с нашей пекарней. Недалеко от этого офиса. Так, словно... словно кто-то расставляет эмоциональные ловушки на моём пути. Даже когда акума не нацелена конкретно на меня, разрушения следуют за мной по пятам.

Тишина звенела в ушах.

Наконец нарушила её Тикки, сидящая на лампе позади них.

— Ты ведь ощущала это, правда? — спросила она мягко.

Маринетт посмотрела на неё.

— Что ощущала?

— Этот шаблон, — пояснила Тикки. — Ты же видела такое ранее, с другими людьми. Людей постепенно доводили до отчаяния. Акуматизация происходила не в мгновение ока, а растягивалась на дни. Недели. Правильные триггеры в нужное время.

— Со мной происходит то же самое, — прошептала Маринетт.

Тикки не шевелилась.

— У нас нет никаких доказательств. У Бражника слишком много союзников. Но точность эмоциональной манипуляции... вызывает тревогу.

Опять наступила тишина. Никто не смеялся. Даже чтобы разрядить напряжение.

Тикки подплыла ближе, зависнув между ними.

— Габриэль Агрест всегда действовал из тени. Если он не сам Бражник, то позволяет действовать кому-то другому.

Маринетт тяжело опустилась обратно на стул. Казалось, за двадцать минут она постарела на пять лет.

Её орло горело.

— Я не могу позволить этому продолжаться.

— Не позволишь, — тихо подтвердил Маттьё.

Она покачала головой.

— Если меня акуматизируют, Бражник исполнит своё желание. Победит Габриэль Агрест.

Руки бессильно сжались в кулаки на коленях.

Маттьё внимательно изучал её некоторое время — настолько долго, что момент смягчился, несмотря на сохранявшийся страх, ставший теперь их общим переживанием.

Он поднял ручку и крутил её в руках, глядя вдаль.

— Помнишь, как мы познакомились?

Маринетт моргнула.

— На форуме дизайнеров. Когда нам было, кажется, тринадцать?

— Нам было двенадцать, — поправил он с кривоватой улыбкой. — Ты исправляла мою схему вышивки крестиком. Я использовал неправильный счёт нити, а ты сказала, что выглядит ужасно.

— Боже мой, — слабым смехом отозвалась она, — я такого не делала.

— Ещё как сделала. Ты была довольно жестока в оценках.

— Я не была жестока!

— Нет, нет, не совсем жестока, — поспешил успокоить он. — Просто... откровенна. Тебе было незачем притворяться. Ты просто знала, что правильно, и говорила мне.

Он постукивал ручкой по колену.

— Меня только перевели в школу-интернат. Академия недалеко от Гренобля. Там было так холодно и тихо. Родители оставили меня посреди семестра и вернулись только через несколько недель. Папа считал, что мне необходима дисциплина.

Она смотрела на него мягко.

— Маттьё, ты был таким одиноким, да? — тихонько спросила она.

— Да, — согласился он. — Тогда появилась ты. На случайном дизайнерском форуме со своими честными отзывами, лучшими идеями и совершенно нелепыми палитрами цветов. После уроков я мчался в компьютерный класс, только чтобы увидеть, ответила ли ты.

Маринетт раскрыла рот, но звука не последовало.

— Ты стала первым человеком, воспринявшим меня всерьёз, — продолжил он. — Не родители. Не учителя. Ты. Друг. Аватарка по имени "NettaDC", заставившая меня поверить, что даже если я недостаточно хорош для семьи, я вполне хорош для чего-то другого.

Её глаза наполнились слезами. Он посмотрел вниз, его щеки покраснели, и он продолжил:

— А когда ты рассказала, что живёшь в Париже — тогда я понял, что однажды мы сможем встретиться, потому что папа вечно говорил о культуре Франции — это дало мне нечто, чего можно было ждать, некое подобие будущего. Уже тогда я решил, что не дам Лиле обидеть тебя, как только попаду сюда.

Маттьё опять поднял взгляд, твёрдо смотря на неё.

— Ты всегда была непреодолимой силой, — сказал он. — Даже когда боялась. Вспомни, как Лила пыталась стереть тебя. Эти злодеи пытались разрушить тебя. А ты не сдаёшься.

От этого она негромко рассмеялась.

Он продолжал:

— И ты являлась для своей команды, как Леди Баг. Для друзей, как Маринетт. Ради города. Даже когда никто не знал. Даже когда взамен ничего не получала. Ты сгораешь с обоих концов и всё равно даришь всем свет.

Теперь Маринетт плакала, слезы тихо стекали по её щекам. Но не отводила взгляда.

— И плевать, что у Габриэля Агреста миллиард долларов или Бражник дышит тебе в затылок, — закончил Маттьё. — Я всё равно верю в тебя.

Маринетт открыла рот. Закрыла снова.

— Я не знаю, что должна делать, — прошептала она наконец. — Всё уходит из-под контроля.

Маттьё отрицательно качнул головой.

— Держись. Составь план. Пусть люди помогают тебе. Поговори с Котом Нуаром, который уничтожит целый мир ради тебя. Адриан развяжет ради тебя войну. Позволь мне помогать тебе.

Её голос слегка сорвался.

— Я никуда не уйду.

Они просидели так какое-то время. Рука об руку на полу, под нависающей картой заговора и мерцающей лампой рабочего стола, в городе, ставшем кипящим котлом заголовков прессы, страха и невидимых чудовищ.

Ничего ещё не разрешилось.

Но уже было похоже на начало.

Затем Маринетт тихо пробормотала:

— Тебе следовало раньше сказать мне, что ты мой фанат.

Маттьё моргнул.

— Что?

— Что ты считаешь меня сильной. — Она высморкалась. — Это могло бы сэкономить мне кучу времени и нервных клеток.

Он ухмыльнулся.

-Я люблю драматизировать. Мне нужен был идеальный момент.

— Ну, вот и всё.

Она вытерла лицо, слегка рассмеявшись сквозь слезы.

— Ладно. Хорошо. Итак, каков наш следующий шаг?

Ему следовало было действовать быстрее. Надо было вовремя заметить формирование акумы, услышать этот еле уловимый треск перед криком, наполняющим воздух, пока здание ещё не превратилось в хаос и обломки.

Это была единственная мысль, бившаяся в голове Кота Нуара, когда он стоял на вершине трубы, тяжело дыша, со всё ещё вытянутым шестом, словно барьером, который он не знал, как опустить. За ним половина района мерцала роем ремонтирующих разрушения божьих коровок. На сей раз ситуация оказалась чересчур близкой — слишком громкой, быстрой и жестокой. Если бы он повернул голову чуть-чуть, то увидел бы дом напротив пекарни Дюпен-Чен с выдранным углом и разбитыми окнами.

Дом Маринетт. Её комната прямо там.

Этот вид заставил его сердце сжаться. Он никак не мог избавиться от образа взрывающегося стекла, дикого водоворота разрушения, разворачивающегося подобно крику в горле, и Маринетт, оказавшейся посреди всего этого. Одинокой. Хрупкой.

— Ты в порядке? — Голос Ледибаг послышался сквозь треск обгоревшей черепицы.

Он обернулся. Она стояла неподалёку, прислонившись к фронтонному свесу крыши, йо-йо спокойно свисало с руки, волосы растрепаны, грязь полосами покрывала щёки, будто боевая раскраска.

— Нормально, — выдавил он.

Она подняла бровь.

Он прикусил внутреннюю сторону щеки.

— Хотя не совсем.

Она двумя быстрыми прыжками пересекла расстояние между ними и приземлилась рядом с глухим стуком.

— Ты весь вечер выпадаешь из ритма.

— Знаю. Я пытался исправить это.

И действительно старался. Из последних сил. Каждое её движение он пытался повторить, снова поймать тот беззвучный ритм, в котором они привыкли сражаться вместе. Но это походило на попытку танцевать под сломанный метроном. Обычно они двигались синхронно, как пульс — его движения совпадали с её движениями, один удар плавно переходил в следующий. Однако сегодня вечером Ледибаг пригнулась, когда он подумал, что она прыгнет. Она бросилась вперед, а он отступил, чтобы отразить атаку. И когда она, наконец, нейтрализовала акуму, это был чистый рефлекс, а не гармония.

Он тянул их обоих ко дну. А в голове всё кружились мысли, повторяющиеся бесконечным заклятием: «Что, если бы она была дома? Что, если бы я опоздал? Что, если...»

Ледибаг ничего не сказала. Никогда не говорила лишнего, когда видела его таким — душевно ранимым, обнажённым, раскрытым. Просто молча ждала, слушая его дыхание, словно надеясь проникнуться тяжестью его переживаний.

Годы их совместной службы растворялись, сменились молчаливым взаимопониманием.

— Я всё время думал об одном, — наконец сказал он, уставившись взглядом в кровельные плитки. — Акума находился всего в трёх зданиях от дома Маринетт. Окна были выбиты. Я видел это сам. Хорошо, что её там не оказалось, но...

Пальцы Ледибаг дрогнули на струне йо-йо.

— Её там не было.

— Но ведь могло случиться иначе. — Его голос сорвался раньше, чем он успел остановиться, охрипший от страха и чего-то похуже. — Я…я не умею сражаться, когда мне так страшно. Постоянно терял концентрацию. Если бы ты не остановила ту балку…

— Кот. — Её голос оставался спокойным, хотя в глазах мелькнула тревога. — Мы победили сотни акум. Нельзя отвлекаться.

Она права. Конечно же, права. Но это не утихомирило грызущую боль в груди. Не заглушало вопль внутри него, кричащий, что он едва не потерял нечто драгоценное — не абстрактное понятие, не незнакомца, не простого гражданского человека. Маринетт.

— Просто… я не могу спокойно смотреть, как близкие мне люди становятся мишенями.

Прошла секунда. Две. Ледибаг смотрела на него. Он сглотнул.

— Мне небезразлична она. Маринетт. Небезразлична больше, чем должно быть.

Наступившая тишина не была тяжёлой — она была мягкой, словно снег. Ледибаг не ахнула, не отвернулась, не произнесла ни единого слова. Только смотрела на него непонятным глубоким и неподвижным взглядом.

А он даже не понимал, на что надеется. Одобрения? Осуждения? Чтобы Ледибаг сказала, что он совершает ошибку? Или что не может быть ничего такого, пока они ведут войну против Бражника?

Тишину нарушил он, негромко произнеся:

— Понимаю, не стоило говорить вслух. Нам нельзя знать детали личной жизни друг друга. Но я должен сказать тебе это, вдруг ей понадобится защита именно потому, что мы связаны. Твоя задача защищать её первой. Маринетт — воплощение добра. Всегда стремится увидеть лучшее в людях, даже когда они этого не заслуживают. И я не знаю точно, когда это произошло, но между фальшивыми свиданиями, настоящими разговорами и наблюдениями за тем, как она справляется со всеми испытаниями…

Его горло перехватило. Слова застряли под грузом реальности. Но он заставлял себя продолжать, потому что им нужен был выход наружу. Потому что теперь это больше не чувство. Это истина.

— …кажется, я начинаю влюбляться в неё.

Ледибаг тихо улыбнулась, слегка и незаметно. Она не дала ему ложных надежд. Но взгляд её был твёрдым и тёплым, как свет свечи.

— Ты разберёшься, Кот Нуар. Тебе хватит сил. — вполголоса сказала она.

Затем ушла.

А он остался стоять на месте ещё минуту, позволяя тишине проникнуть внутрь. Ночь окутывала его, словно вторая кожа. Но от этого сердце болело ещё сильнее.

Нужно было увидеть её. Маринетт. Прямо сейчас.

Пекарня была закрыта, погружена в тишину, и когда он постучал в дверь, прошла долгая пауза, прежде чем раздалось поскрипывание шагов.

Потом открыла Маринетт. Волосы собраны в пучок, который наполовину рассыпался, глаза покраснели по краям, толстовка висит мешковато. И она улыбнулась, увидев его. Без вежливости. Без дистанции. А так, будто была рада, что он здесь.

— С тобой всё в порядке, — сказала она первым делом.

Он глуповато заморгал.

— Ты беспокоилась обо мне?

Её губы дёрнулись.

— Ещё бы, глупый кот. Но да, со мной тоже всё хорошо. Меня не было дома.

Облегчение нахлынуло на него настолько сильно, что голова пошла кругом. Он почти осел на месте. Руки дрожали, и он сжал их в кулаки за спиной.

— Я боялся ужасно, — мягко признался он.

Она тепло улыбнулась.

— Проходи. Я приготовила горячий шоколад. Похоже, тебе это сейчас нужно.

Он последовал за ней вниз, удивляясь, насколько обыденным казался мир сейчас. Как его пульс успокоился, как только он убедился, что она невредима.

— Сегодня придётся вести себя тихо. Папа и так напряжён из-за всей этой истории с отношениями, — подмигнула Маринетт. — Может наброситься на тебя со скалкой. Он уже угрожал репортёрам возле пекарни вчера.

Кот Нуар усмехнулся.

— Твой отец страшен.

— Только внешне. — Маринетт устроилась на полу, скрестив ноги, приглашая его сесть рядом. — Зато это так помогает, что вся семья заодно.

Он сел. Принял чашку, которую она протянула. Наблюдал, как пар поднимается вверх, пытаясь подобрать слова. Найти способ выразить то, что сидело в груди, ставшее слишком огромным для неё.

Маринетт спасла его, заговорив первой.

— Хочешь посмотреть финальный дизайн показа коллекции?

— Да, — благодарно выдохнул он.

Она оживилась, вскочила к столу и схватила толстую папку. Лицо её засияло, когда она стала рассказывать о цветовой гамме, тематиках возрождения и восстановления. О том, как швы пальто повторяют естественные линии человеческого тела, изгибаясь, словно броня. Некоторые аксессуары сделаны из осколков зеркала, заново обработанных и сглаженных.

— Я хотела, чтобы коллекция давала надежду, — проговорила она, слегка смущенно держа рисунок на свету. — Словно мы вышли с другой стороны.

Надежда. Вот кем она была. Кем всегда оставалась. Надежда в мире, постоянно рвущемся на части.

Кот Нуар не мог отвести взгляда. Она сияла — усталая, немного шатающаяся, но яркая. Внутри него что-то раскрывалось. Тихое, но уверенное.

Он любил её. Вопрос исчез сегодня окончательно. Ни страха, ни сомнений. Нет, не абстрактно, не той недосягаемой любовью, какую он проецировал некогда на образ Ледибаг.

Нет — он любил Маринетт. Полностью.

И это пугало его гораздо больше, чем любая акума.

Она перевернула страницу и взглянула вверх.

— Слишком драматично?

— Нет, — ответил он, поставив чашку, сердце громко колотилось в груди. — Нет, Маринетт. Идеально.

Она улыбнулась тепло и непринуждённо.

— Ты уверен? Ты ведёшь себя странно.

Он вздохнул.

— Я так растерялся сегодня ночью.

Она моргнула.

— Правда?

Он кивнул.

— Во время сражения. Оно случилось слишком близко отсюда. Я представлял себе — что, если бы ты была дома? Что, если бы я не успел вовремя? Я был в замешательстве.

Маринетт чуть нахмурилась и придвинулась ближе.

— Ты всех спас.

— Но не тебя. — Эти слова вырвались прежде, чем он смог удержать их. — После битвы я рассказал Ледибаг… что испытываю чувства к тебе. Очень сильные чувства. Сильнее, чем надо.

Дыхание её замерло.

Он не остановился. Не мог.

— Знаю, мы притворяемся. Знаю, вся эта затея должна была быть ненастоящей. Но это не так, не для меня. Я хотел поцеловать тебя на мосту. Желал целую ночь. Но не сделал этого, потому что… боялся сделать хуже.

Она пристально посмотрела на него, румянец выступил её на щеках.

— И знаешь, тебе ведь вроде нравится Маттьё, — добавил он дрогнувшим голосом. — Понять можно. Легко полюбить такого парня.

Брови её взлетели вверх.

— О чём ты?

— Я просто говорю. — выдохнул он. — Тебе подходит парень открытый. Без секретов. А я хочу стать таким человеком для тебя. Просто не понимаю, как.

Повисло долгое молчание.

Маринетт отложила папку в сторону. Сначала она молчала. Затем осторожно сказала:

— Думаю… я тоже испугана. Думаю, я начала влюбляться в человека, которого не знала, как и желать.

Он поднял взгляд, дыхание оборвалось.

Она встретилась с ним глазами.

— И это никогда не был Маттьё, — прошептала она.

Это было похоже на вспыхнувшую спичку. Между ними возникло нечто электрическое и яркое.

Он наклонился вперед. Осторожно, медленно.

Она не отстранилась.

И потом он поцеловал её.

Нежно, уверенно, благоговейно.

Её пальцы нашли его запястье. Большой палец скользнул по её щеке. Теплый, неспешный поцелуй, который не просил большего, кроме честности.

Когда они разомкнули объятие, она дышала учащённо, глядя снизу вверх.

— Ты дрожишь, — заметила она.

— Я испуган.

— Чем?

Он улыбнулся.

— Тем, что люблю тебя слишком сильно.

Её губы тронула улыбка.

— Такое невозможно.

— Кажется, возможно.

Она рассмеялась коротко, потом прижалась лбом к его плечу. Он обнял её.

За окном Париж восстанавливался, как делал всегда. Город любви не позволяет какому-то безумцу разрушить свою магию. Но здесь, среди мягкого света лампы комнаты Маринетт, среди её эскизов и фотографий тех, кто нанес им обоим раны, и в пространстве, которое они создали друг для друга, Адриан перестал бояться.

Потому что независимо от того, что случится дальше, он знал одно: она будет здесь, прямо рядом с ним.

Маринетт сто раз репетировала это утро в своей голове, и всё равно реальность ощущалась сейчас слишком острой, слишком громкой, слишком хрупкой. Воздух закулисных помещений дрожал от нервозности и жары. Каждый мазок тональника на её коже казался ей броней. Каждая шпилька, удерживающая её волосы, чувствовалась так, будто вот-вот сломается под тяжестью ожиданий.

Это должно было стать именно таким моментом. Её моментом.

Она пригладила край своего идеально скроенного пиджака глубокого алого цвета — архитектурный крой, чётко очерченные плечи — и попыталась дышать ровнее. За бархатными занавесями слышалось бормотание зрителей. Важное бормотание. Правительственные чиновники, пресса, корпоративные акулы в костюмах дороже чьей-то годовой зарплаты.

Маринетт чувствовала напряжённое гудение, проникающее сквозь подошвы туфель, пока ходила туда-сюда, теребя цепочку на шее в поисках успокоения. Что-то шло не так. Что-то будто ждало, чтобы пойти наперекосяк. Подвеска в виде четырёхлистного клевера стала тёплой от прикосновения — талисман удачи от её парня... её парня! Словно он стоял рядом с ней прямо здесь и сейчас.

Маринетт задаётся вопросом, не стоило ли ей все-таки послать ему приглашение, наплевав на риск.

— Эй, — тихо сказал Маттьё, подойдя к ней. — Ты в порядке?

Она кивнула, хотя плечи оставались зажатыми, а руки продолжали стряхивать невидимую пыль с пиджака. Имя тонко выгравировано серебром на бейдже. "Маринетт Дюпен-Чен. Дизайнер". Это должно было привести её в восторг. Но не приводило.

— Папа тут, — добавил Маттьё, и она подняла взгляд. — Хочешь встретиться с ним, пока ещё не стало слишком людно?

Она снова напряглась — теперь совсем по иной причине.

— Ты же не говорил, что он действительно придёт. Ты сказал, что теперь он общается только посредством голограммы! — прошипела она.

— Мама убедила его. К тому же, тогда ты бы переживала из-за того, что надеть, — улыбнулся уголком рта Маттьё. — Твой проект уже покорил его сердце, знаешь ли. Он видел портфолио.

Верно. Портфолио. То самое, которое пропало. То самое, из-за которого они всё ещё гоняются за тенями. Маринетт разгладила юбку и попыталась проглотить комок, образовавшийся в горле. Если Габриэль Агрест сможет присутствовать здесь сегодня — даже будучи лишь тенью влияния — тогда отец Маттьё станет противоядием. И если он хоть немного похож на её друга, она знала, каким он окажется.

Маттьё провёл её среди групп людей: журналистов, спонсоров, инвесторов, преподавателей. Освещение было слишком белым, слишком больничным. Маринетт заметила пустой подиум позади себя краешком глаза, ожидающий, ожидающий суда.

Он стоял в дальнем конце зала, окружённый двумя мужчинами в тёмных костюмах. Мужчина примерно пятидесяти лет, высокий, худощавый, седовато-тёмные, словно соль с перцем, волосы аккуратно уложены, осанка устрашающе прямая. Он повернулся, услышав голос Маттьё, и Маринетт приготовилась.

— Папа, — произнёс Маттьё мягче обычного голоса. — Это Маринетт Дюпен-Чен. Мой партнёр по проекту.

Взгляд мужчины упал на неё и заставил автоматически выпрямиться.

— Мисс Дюпен-Чен, — протянул он руку. — Я много слышал о вас.

Она пожала его руку — крепкое рукопожатие, две секунды, никакого тремора.

— Надеюсь, ничего плохого, месье Лоран.

Месье Лоран не улыбнулся, но линия губ чуть смягчилась. Немного. Он слегка кивнул — одобрение, возможно, или простое признание.

— Скоро увидим. Если это правда, — сказал он.

Маринетт почувствовала, как воздух, о существовании которого она даже не подозревала, выскользнул из неё подобно воздуху из воздушного шарика. Она не могла понять месье Лорана — не было намёков на тепло, открытого одобрения. Только прохладное, почти аналитическое присутствие, заставлявшее чувствовать себя объектом исследования под микроскопом.

Маттьё стоял рядом с ней молча, словно был привычен к этому напряжению. Его отец обратил внимание на сына всего на мгновение.

— Надеюсь, ты меня не опозоришь, — сказал он.

— Постараюсь опозорить тебя настолько сильно, насколько смогу, — ответил Маттьё спокойно, хотя его челюсть была напряжена. Маринетт взглянула на него. Он не шутил.

Двое мужчин, стоящих за спиной месье Лорана, извинились и ушли, а сам он последовал за ними, не сказав больше ни слова, удалившись так, будто остановился лишь проверить часы на запястье.

Плечи Маттьё сразу поникли, едва отец вышел из зоны слышимости.

— Он… непрост, — осторожно сказала Маринетт.

— Да, — голосом, лишённым эмоций, отозвался Маттьё. — Но впечатление ты произвела хорошее. Такое редко случается.

Маринетт вновь коснулась подвески на шее. Приказала себе: "Успокойся. Ты сталкивалась с худшим. Акума. Злодеи. Лила. Ты справишься с несколькими загадочными миллиардерами и слепящими огнями сцены".

— Кстати, Адриан тоже здесь, — тихо добавил Маттьё.

Её желудок перевернулся.

— Вместе с Габриэлем, — продолжил он. — Они только что пришли. Первый ряд, центральная проходная.

Она не знала, что сказать на это. Просто смотрела на него, пока он не поднял брови.

— Ты в порядке?

— Просто… перевариваю информацию, — пробормотала она. — Он пришёл?

— Думаю, хотел сделать сюрприз. Ну, зная твой послужной список, конечно, я боюсь, что ты споткнёшься на дорожке, увидев его застрахованное на миллион долларов лицо.

Так оно и было. Это был сюрприз. Сердце Маринетт сильно забилось. Адриан был здесь. Хотя теперь она знала, что он терпеть не мог быть частью окружения Габриэля Агреста.

— Мне кажется, он пытался прийти анонимно, — сказал Маттьё, — но у Габриэля были другие планы. Лила тоже с ними.

Маринетт моргнула.

— Подожди. Что?

— Лила. Посол компании Агреста, — пояснил Маттьё. — Что-то там насчёт «связывания молодёжи нашего города» или типа того. Пиар-пустышка. Ещё она прекрасно знакома с нашими моделями.

— Я... конечно, она здесь, — пробормотала Маринетт, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, как от дыма.

Она попыталась незаметно заглянуть за кулису. Только мельком. Адриана она нашла почти мгновенно. Его поза была идеальной, но выражение лица — нет. Даже с такого расстояния было видно, что ему не по себе. Лила прижималась к нему, как сверкающая ракушка, её рука небрежно обвивалась вокруг его руки. Алья сидела рядом с ними, листая программу мероприятия с притворным интересом.

От этого зрелища хотелось кричать.

Адриан внезапно пошевелился — словно почувствовал её взгляд. Их взгляды встретились буквально на полсекунды, прежде чем он достал телефон из кармана.

А потом завибрировал её собственный телефон.

Адриан: "Ты будешь невероятна"

Она набрала в ответ: "Так рада, что ты смог прийти"

Потом засомневалась. Удалила сообщение. Переписала заново: "Спасибо. Надеюсь, ты переживёшь Лилу"

Появились три точки. Потом исчезли. Появились снова.

"С трудом"

"Но у меня отличная мотивация ;)"

Резкий выдох вырвался из неё, нечто вроде полуусмешки. Пальцы зависли над экраном, но Маттьё позвал её по имени.

— Время, — сказал он. — Готова?

Она была совсем не готова. Но кивнула.

Когда она, наконец, вернулась за кулисы, все превратилось в настоящий оркестровый хаос из выкрикиваемых указаний, внесенных в последнюю минуту поправок и нервозности. Огни над головой были белыми и ослепительными, в воздухе пахло тревогой и лаком для волос. Модели выстроились в ряд, как костяшки домино, отсчитывая время до выхода. Курьер вручил ей микрофон на случай, если она пожелает что-нибудь сказать, когда объявят её имя. Она отказалась.

Она хотела, чтобы работа говорила сама за себя.

Гул аудитории превратился в благоговейную тишину. Или полную ожидания. Или жестокую.

— Представляем нашу дебютную коллекцию... — раздался голос из динамика, — Маринетт Дюпен-Чен.

Всё внутри замерло.

Ноги двинулись сами собой. Она не помнила, чтобы отдавала им команду двигаться.

Она ступила в свет, прошла до конца дорожки, встав рядом с ведущей и Маттьё, последний сделал небольшой шаг ближе к ней, насколько возможно незаметный.

Мир расплылся.

Ослепительные вспышки камер.

Аплодисменты, которые звучали вовсе не как аплодисменты.

Когда вышла первая модель, она сохраняла нейтральное выражение лица, заставляя себя не смотреть прямо на первый ряд, где сидел задумчивый Габриэль Агрест. Толпа взорвалась аплодисментами, когда ведущий описал её видение, зал наполнился гулом и вспышками фотокамер. Маринетт чувствовала пристальный взгляд Адриана на себе, и медленно начала расслаблять кулаки.

Позже она посмеётся над фактом, что мальчик, из-за которого она начинала заикаться и спотыкаться, превратился в друга, способного одним мягким взглядом успокаивать её.

Голос ведущей прозвучал ясно, мелодично и точно, натренированный специально для вечеров такого рода.

— Эта дебютная коллекция, — произнесла она, — называется "Reprise". Разговор между разрушением и восстановлением, между обыденностью и экстраординарностью. Вдохновлена стойкостью молодых художников в эпоху упадка — это рассказ о возрождении, а не выживании. Рассказ о надежде.

Толпа затихла.

Модель была одета в пепельно-серое шифоновое платье, рукава которого выглядели словно поднимающийся дым — прилегающие у запястий, расширяющиеся вверх подобно крыльям. Видение Маринетт заключалось в преображении, как небольшом поклонении всем обладателям камней чудес: горе, превращённое в силу, хрупкость, ставшая формой. Зал зашептался с одобрением, когда модель развернулась в конце подиума, поворачиваясь с безупречной грацией.

Но вдруг...

Каблук застрял. Слишком длинный подол платья. Что казалось невозможным, потому что оно было сделано по меркам модели...

Раздался вздох удивления. Резкий выдох прокатился по толпе.

Модель споткнулась, поймав равновесие благодаря многолетним тренировкам, но не прежде, чем края платья зацепились за дорожку. Ткань лифа натянулась, нити лопнули с тихим шипением. Одна из слоистых складок открепилась и волочилась теперь сзади, словно открытая рана.

Маринетт вздрогнула. Всё тело окаменело. Но она не двинулась.

Никаких криков. Лишь молчание. Щёлканье камер и тихое перемещение людей, наклоняющихся вперёд.

Она наблюдала, как модель продолжала идти дальше — профессионально, уверенно, — но задняя сторона платья начала обвисать, швы начали расходиться, словно лепестки цветка на ветру.

Рядом с ней Маттьё напрягся. Ногти Маринетт впились в ладонь, рот пересох.

Вторая модель появилась.

Она сияла — облачённая в цитриновый наряд с конструктивной отделкой и изящной вышивкой, имитирующей трещины, заполненные золотом. Но стоило ей сделать второй шаг, как что-то ослабло около её плеча. Рукав опустился неестественно низко. Желудок Маринетт ухнул.

Ещё один недостаток.

Теперь кто-то в зале громко шептал. Другой попросил замолчать, но ущерб уже был нанесён.

А третий...

Третий экземпляр был разработан для динамичного показа, объёмное платье оттенка сланцево-синего с волнистой вставкой на спине, которая развевалась, словно сюжет в движении. Она отделилась, когда модель повернулась. Буквально. Она соскользнула, как будто была прикреплена магнитами.

Возгласы. Кто-то резко рассмеялся.

Затем опять наступила тишина. Маринетт задержала дыхание, чувствуя себя словно стекло, готовое расколоться.

Её кожа похолодела.

Саботаж.

Осознание пришло, словно капнули чернил в воду — распространяющееся, расцветающее, необратимое.

Она не плакала. Не кричала. Даже не посмотрела на первый ряд.

Ей не пришлось.

Она знала, что Лила улыбается.

И знала, что Габриэль сделает...

И вот настал тот самый момент.

Тот проект, который она запомнила до ниточки. Тот, который она переработала в спокойствии после панической атаки, пытаясь воссоздать утраченную конструкцию наилучшими доступными средствами. Тикки тогда была с ней, свернувшись клубочком в её шарфе и нашёптывая тихие ободрения. Потребовались недели, три испорченных макета и нечаянно простроченный кончик пальца. Заказанная одежда: основа из белого шёлка, линии из мягкого золота, воротник в форме раскрытых крыльев. Пуговицы были изготовлены вручную из смолы и расписаны созвездиями. Её надежда. Её истина.

Модель шла, словно сама светилась.

И однако...

Чей-то голос прорезал тишину словно лезвием.

— Этот дизайн, — сказал Габриэль Агрест, поднимаясь с переднего ряда. Голос его был спокойным. Острым. Выдержанным. Тон человека, ожидающего повиновения зала.

— Это оригинал Агреста, — повторил он, держа высоко одну ламинированную страницу эскиза. — Я признаю этот эскиз, поскольку нарисовал его сам более года назад. На самом деле, вот оригинальный концепт. Я веду подробнейшие архивы. Никогда не думал, что увижу свою работу выставленной на студенческом показе.

Все остановились.

Модель замерла посреди шага. Камеры разом повернулись к нему. Маринетт осталась неподвижной. Не смогла сдвинуться. Рот открылся. Ни одного слова не вышло наружу.

Габриэль шагнул в проход.

Несколько возгласов. Шёпот.

"Прошу. Только не это."

Холод пополз вверх по позвоночнику Маринетт.

Она знала эту страницу. Знала каждую деталь вплоть до пятна возле манжеты и диагональных линий карты созвездия. Знала свой эскиз, нарисованный ею в студии. Он исчез тогда вместе с папкой ранним утром, и его не было уже в ней, когда Маттьё её нашёл — в тот же день, когда журналы файловой системы таинственным образом оказались пусты.

А теперь Габриэль демонстрировал его публике, играя роль пострадавшего и ограбленного художника.

— Господин Агрест, — резко вмешался Маттьё, делая шаг вперёд, — возможно, это мероприятие неподходящее место…

— Нет, — отрезал Габриэль, обращая взгляд на Маринетт. — Эта сцена подходит идеально. Здесь всё публично, здесь всё фиксируется, и здесь находятся профессионалы, заслуживающие знать, когда интеллектуальная собственность искажается.

Сердце Маринетт билось так сильно, что она едва различала перешёптывания. Лила откинулась на своём месте, выглядя, словно открыла бутылку вина.

Адриан тоже стоял, застыв, его губы слегка приоткрылись, на лице отразился ужас. Он ничего ещё не говорил, но его челюсть была крепко сжата. Его руки были прижаты к бокам. Ведущая, запинаясь, пробормотала что-то в микрофон. Камеры сменили ракурс. Маринетт шагнула вперед. Ее туфли казались ей каменными.

— Это я придумала, — сказала она тонким, но ровным голосом. — Это моя работа. Этот эскиз пропал из моего портфолио несколько месяцев назад. Я сообщила об этом.

— Сообщала, — спокойно парировал Габриэль. — Кому? Есть записи об этом якобы украденном изделии?

Слово «якобы» зазвучало, словно удар колокола.

— У меня есть, — раздался голос из задних рядов.

Это был месье Лоран.

Все повернулись.

Он медленно приближался к сцене, двигаясь с величественной серьёзностью, заставляя всех прислушиваться. Маттьё смотрел на него так, словно разрывался между тревогой и облегчением.

— Я просмотрел этот эскиз, — продолжил месье Лоран низким предупреждающим голосом. — В её портфолио.

Выражение лица Габриэля не изменилось.

— Это могло быть подделано. Мисс Дюпен-Чен хорошо знакома с моими коллегами. Простительная невнимательность с моей стороны, должен признать.

— Ничего подобного, — заявил Маттьё.

— Или он изменён.

— Ничего подобного, — заявила Маринетт, громче на сей раз.

— Тогда полагаю, позволим зрителям решить, — спокойно заключил Габриэль, возвращаясь на своё место.

Но что-то в комнате словно дало трещину. Люди снова заговорили, но теперь шёпот был наполнен подозрением. Журналисты лихорадочно строчили. Модель на подиуме медленно завершила свой путь, плечи твёрдые, спина прямая, словно она шла сквозь грозу.

Ведущая откашлялась.

— Пока этот вопрос изучают, — быстро добавила она, — снова обратим наше внимание на наряды. Каждое изделие исследует тему возрождения и восстановления, укоренённую в естественных изгибах — броня, сотканная дыханием.

Следующая модель выступила на подиум. Платье было создано из прозрачных и зеркальных вставок, каждый фрагмент которых когда-то был сломан, а теперь отшлифован и выглядит как стеклянные лепестки.

— Аксессуары созданы из переработанных материалов — выброшенного стекла и зеркал, обработанных, оформленных, сделанных безопасными. Возможно, это визуальная метафора исцеления.

Исцеление. Переделанное. Переосмысленное.

Эта модель едва успела пройти половину пути по подиуму, прежде чем зеркальные пуговицы полностью отпали и рассыпались по полу, словно разбросанные монеты.

Глаза Маринетт защипало.

Эта коллекция родилась из руин. Из страха, ненависти и боли от необходимости восстанавливать каждый проклятый день. Каждый стежок был историей её выживания, как Маринетт, как Ледибаг. Маринетт уставилась на свои руки. Она всё ещё стояла. Она не сломалась. Ещё нет. Но она чувствовала дрожь под своей кожей.

⁽¹⁾Он едва помнил, как встал.

Казалось, тело двигается на инстинкте, словно физическое усилие могло заставить его забыть обидные слова Габриэля, вытеснить их обратно туда, откуда они пришли, и выпрямиться, восстанавливая достоинство. Но тишина в зале была не той, что оставляет пространство для героизма. Она была угнетающей, наполненной подозрениями и жаром неприязни.

И она всё ещё стояла там. Маринетт. Стояла в ослепительном свете рампы, руки напряжённо прижаты к бокам, словно малейшее движение заставило бы её рассыпаться на кусочки. Стояла, пока что-то внутри неё не дрогнуло от объявления ведущей о перерыве, и тогда она повернулась, направляясь назад к кулисам неуверенными шагами.

Адриан попытался шагнуть вперед, но занавес, ведущий за кулисы, был закрыт. Кто-то с планшетом в руках попытался вежливо перенаправить его, сказав что-то о правилах поведения в СМИ, профессионализме. Он не расслышал. Просто отошёл. Толпа все еще перешёптывалась, когда Адриан протиснулся через бархатную перегородку, чувствуя, как от того, что сделал Габриэль, у него во рту пересохло. Воздух за кулисами был влажным, напряжённым, наполненным резкими голосами и металлическим жужжанием микрофонов. Огни сверкали над головой, как молнии. Рабочие сцены пробегали мимо с вешалками запасных нарядов и приколотых эскизов. Никто не смотрел на него. Никто его не останавливал.

Кроме одного человека.

Маттьё ждал.

Он не заговорил. Не сдвинулся с места. Просто стоял в узком коридоре перед гримёрками, крепко скрестив руки на груди, весь дрожа, как натянутая струна.

— Только попробуй, — прорычал он, схватив его за руку, когда тот попытался пройти мимо.

Адриан моргнул. У Маттьё всегда была язвительная элегантность, но сейчас лицо его утратило обычную маску и чистая ярость рвалась наружу каждой клеточкой тела.

— Где она? — тихо спросил Адриан.

Хватка Маттьё усилилась.

— Ты не можешь пойти к ней прямо сейчас. Только не после того, что только что произошло.

— Я пытаюсь быть рядом с ней, Маттьё...

— Тогда почему ты не встал на защиту? А? Почему не сказал ни слова, когда Габриэль лгал напропалую и унижал её перед целым залом судей и инвесторов?

Челюсть Адриана сжалась.

— Потому что не знал, что сказать, чтобы не стало хуже.

— О, ну разве... — Маттьё провёл рукой по волосам, глаза безумно сверкнули. — Это же твоя вечная отговорка, верно? Что ты не хочешь усугублять ситуацию. Что защищаешь кого-то. Ты вечно защищаешь кого-то, Адриан, вот только никогда не защитишь того, кому действительно больно.

Эти слова ударили сильнее, чем следовало бы. Возможно потому, что были правдой.

Рот Адриана открылся раньше, чем он успел остановиться. Внутри что-то дрогнуло. Отчаяние, вина, гнев.

— Твоей защите Маринетт тоже не принадлежит.

Маттьё замер.

Затем сделал один шаг вперёд, сузив глаза, словно натягивая тетиву лука.

— Ну-ка повтори это снова.

Его голос звучал ужасающе мягко. Слишком спокойно. Слишком опасно.

Адриан заколебался, но жар в груди — стыд, беспомощность, паника последних десяти минут — был невыносимым. Он не хотел провоцировать Маттьё на драку, особенно сейчас.

— Она не твоя собственность, Маттьё. Ты ведешь себя так, как будто... как будто у тебя есть право защищать её от всего. Но она не один из твоих маленьких художественных проектов, она не проблема, которую нужно решать.

Что-то в лице Маттьё дрогнуло. Что-то в нём сломалось.

— Ты высокомерный, бесхребетный маленький трус.

В коридоре повеяло ледяным холодом. Адриан почувствовал, как Плагг напрягся под его курткой.

Голос Маттьё, всегда игривый и ироничный, теперь прозвучал низко и смертельно опасно, пропитанный отвращением.

— Думаешь, речь идёт о владении? Думаешь, я охраняю её, как сундук сокровищ, который она не умеет запирать? Я её друг, Адриан. Один из немногих оставшихся, похоже. И последний человек на земле, имеющий право ставить это под сомнение, — это ты.

Адриан сжал кулаки.

— Так будь ей другом. Дай ей самой решать, с кем она хочет поговорить.

— Ах, пожалуйста, — горько рассмеялся Маттьё. — Типа того, как ты уделял ей столько внимания за последние четыре года, правда? Как позволял ей страдать по тебе, пока сам хлопал ресницами и делал вид, что ничего не замечаешь?

Адриан вздрогнул.

— Да, — прошипел Маттьё, делая шаг ближе, — не смотри так удивлённо. Она тебя любила, Адриан. Любила настолько сильно, что готова была умереть. Ты был её первой несчастной любовью, причиной её разбитого сердца, и даже не заметил. Занят был разглядыванием своего отражения в зеркале, размышляя, как оставаться золотым мальчиком для всех, не замарав рук.

— Это неправда.

— Нет, это точно. Теперь, когда у неё карьера, когда она сияет без тебя, когда у неё появился парень, люди, которым небезразлична её судьба, вдруг ты начинаешь заботиться.

Горло Адриана стянуло.

— Я всегда заботился.

— Нет. Всегда заботился о том, чтобы о тебе заботились. Это совсем другое. Ты появляешься лишь тогда, когда внимание больше не сосредоточено на тебе. Когда она начала двигаться дальше, нашла кого-то, кто способен относиться к ней как к человеку, а не пьедесталу...

— Я пытался защитить её от моего отца…

— Чушь собачья! — взревел Маттьё. — Никогда ты не пытался её защитить. Твоё жалкое обещание помощи и — ты исчезаешь. Сегодня ты позволил своему отцу уничтожить её работу. Сидел молча, пока он рушил её мгновение… опять. Всё, что у тебя есть, — это «я не знал, что сказать».

Адриан открыл рот, но слова застряли.

— Конечно, конечно. Ведь бедному Адриану Агресту всегда так тяжело, не так ли? — Маттьё плевался ядом, изящная ярость раскрывалась с каждым слогом. — Со своим особняком, модельным личиком и несчастными проблемами с папашей. Знаешь, кто ты такой, Адриан?

— Не смей.

— Ты самовлюблённый, — отрезал Маттьё, сделав последний шаг вплотную, грудь к груди. — Ты эгоцентричный, помешанный на себе, хрупкий мальчик, который знает, как проявить себя, только тогда, когда на него больше не обращают внимания. Ты пришёл сюда не ради неё. Ты пришёл, потому что твое эго не смогло смириться с тем фактом, что ты ей больше не нужен.

Голос Адриана дрогнул.

— А тебе стало лучше? Думаешь, я не заметил, как ты выжидал, притворяясь её другом, в то время как все, что тебе было нужно, — это она?

И в этот момент Маттьё ударил его.

Без колебаний. Без подготовки.

Всего один резкий, жестокий удар в челюсть, от которого голова Адриана откинулась в сторону. Он прислонился к стене, стараясь, чтобы его тело не приняло атакующую стойку, к которой оно привыкло за годы сражений с акумами. Маттьё ведь не был злодеем.

— ###, ты... — глаза Маттьё расширились, словно он не мог поверить собственным ушам. — Ты думаешь, это обо мне? Ты думаешь, что поскольку не умеешь быть её другом, поскольку не знаешь её, никто другой не сможет? Ты пришел сюда, чтобы поспорить о том, кто будет стоять рядом с ней, как жалкий, неуверенный в себе...

И тут Адриан ударил его в ответ.

Это было не элегантно, совсем не элегантно, а всего лишь безрассудная, отчаянная попытка доказать, что Маттьё не прав. Маттьё со стоном врезался спиной в стену из ящиков с реквизитом, из его легких выбило весь воздух. Секунду они просто смотрели друг на друга, тяжело дыша, с напряженными мускулами.

Маттьё получил удар коленом в бок. Адриан схватил его за воротник и дернул их обоих вниз, в путаницу конечностей и разорванного тюля. Локоть. Плечо. Кулак. Кто-то закричал вдалеке. Может быть, шаги. Грохот чего-то падающего. Ни один из них не обратил внимания.

Адриан едва удерживался от призыва трансформации. Этот человек — гражданский, услышал он тихий голос в голове. Голос одновременно похожий и непохожий на Маринетт.

Гражданский.

Они столкнулись вновь — резко налетели на тесный коридор. Маттьё оттолкнул его назад. Адриан схватил его за воротник. Они врезались в вешалку с одеждой с громким звоном, блестящие пайетки и шифон посыпались сверху, словно конфетти с парада.

— Ты думаешь, ты знаешь её? — выдохнул Адриан, борясь с желанием применить силу, прижимая Маттьё к стене.

— Я знаю её гораздо лучше, чем ты когда-либо знал! — огрызнулся Маттьё, локтем отбрасывая его назад. — Знаешь, что она однажды сказала мне? Что смотреть на тебя было как смотреть на солнечный луч. И ах, ты воспользовался этим всеми возможными способами, не так ли?

Адриан размахнулся снова. Маттьё увернулся, ударил его в рёбра.

Они отползли друг от друга, хватая ртом воздух.

— Я никогда не хотел причинять ей боль, — пауза, оба пытались отдышаться. — Я не знал…я не знал...

— Ты не захотел узнать. Это хуже, — Маттьё стер кровь с губы. — Ты мог спросить. Мог обратить внимание. Но не сделал этого. Потому что было проще притворяться, что с ней всё хорошо.

— Ты не имеешь права судить меня.

— Не имею? — фыркнул Маттьё. — Ты даже не представляешь, через что она прошла. Знаешь, насколько горда она была этим показом? Горда. Как каждый раз впадала в панику, думая, что потерпит неудачу. Перестала есть. Перестала спать. Где ты был, Адриан Агрест?

Адриан почувствовал, как его желудок сжался от того, как Маттьё произнес его фамилию, и заставил себя сдержаться.

— Я делал всё возможное.

— Ты прятался.

Дыхание Адриана стало неровным, взгляд дико метался.

Грудь Маттьё поднималась и опускалась быстро, но голос снова упал ниже, став ещё опаснее.

— И теперь ты думаешь, что можешь впорхнуть в комнату, сказать несколько извиняющихся слов, заключить ее в такие вот трагические объятия, и всё будет прощено. Потому что ты Адриан Агрест, верно? Потому что правила на тебя не распространяются.

— Это не то, что...

— Теперь она тебе не нужна, — сказал Маттьё окончательно и холодно. — У тебя был шанс. И ты упустил его, как и всё остальное.

Адриан уставился на него. И затем сказал тихо и надломленно:

— Ты тоже не можешь посадить её на цепь.

Маттьё не дрогнул.

— Я не собираюсь. Я защищаю её. Потому что кто-то должен это сделать. И если ты не можешь с этим справиться, то, может быть, в глубине души ты знаешь, что без тебя ей будет безопаснее.

Адриан пошатнулся. Маттьё стоял неподвижно, дыхание тяжёлое, окровавленная губа кривилась в пренебрежении, кулаки всё ещё сжимались, прежде чем он вздохнул и отвернулся.

— Знаешь, — тихо добавил он, не глядя на него, — она до сих пор не винит тебя. Даже сейчас. После всего. Всё ещё пытается оправдывать тебя.

Сердце Адриана болезненно сжалось.

— Она всегда говорила, что у тебя доброе сердце. Что ты просто одинок.

Маттьё наконец обернулся, глаза острые, как осколки стекла.

— Вот что для меня отвратительнее всего.

— Адриан?

Его собственное имя прозвучало так мягко, как его никто никогда не произносил.

Из-за двери гримёрки вышла Маринетт, очерченная слабым светом лампочек коридора. Она всё ещё была в своём выходном образе — волосы собраны вверх, платье облегало фигуру, словно броня, — но глаза были слишком яркими, слишком хрупкими. И, ох, она плакала.

Адриану хотелось встать на колени и молить о прощении.

Суматоха за сценой не утихла: модели торопливо проходили мимо на высоких каблуках, кто-то кричал о пропавшей туфле, паровой утюг шипел откуда-то неподалёку от костюмов. Запах горячего материала и театральной пыли витал густо. Но для Адриана мир стих. Она была спокойствием среди шума.

Взгляд её скользнул между ними — кулаки Адриана всё ещё сжаты, Маттьё стиснул зубы, оба дышали так, будто пробежали милю.

Она сделала шаг вперёд, каблуки тихо цокали по бетонному полу.

— Пойдём со мной, — произнесла она низким, но твёрдым голосом.

— Маринетт… — начал Маттьё.

Она тихо и устало улыбнулась ему.

— Я прошу.

Челюсти Маттьё сжались крепче, но он не последовал за ней, когда та развернулась и поманила Адриана к гримёркам. Адриан послушно двинулся следом, пульс всё ещё громко бил в ушах.

Внутри маленькая комната пахла слегка духами и косметикой. Полупустая бутылочка воды стояла на туалетном столике рядом с разбросанными кисточками для макияжа. Ювелирные украшения мерцали под круглыми светильниками у зеркала. За ними закрылась дверь, приглушив хаос снаружи.

Маринетт прислонилась к столу, скрестив руки.

— Что это было?

Адриан промолчал. Горло саднило, пальцы покалывало после драки.

— Ты никогда… Я никогда не видела, чтобы ты терял самообладание подобным образом, — добавила она мягче.

Он сглотнул.

— Это… неважно.

Адриан остался полубоком к Маринетт, делая вид, что поправляет манжету рубашки. Поправлять было нечего — манжета сидела идеально. Но это позволило занять руки делом, сосредоточиться на чём угодно кроме гулкого биения сердца в ушах, адреналина, пропитавшего кожу.

Она стояла в нескольких шагах от него, ровно настолько, чтобы дистанция казалась намеренной. Руки были свободно скрещены на груди, не оборонительно, но… настороженно. Адриан чувствовал её взгляд, оценивающий, словно она пыталась разобраться в нём.

— Тебе больно, — сказала она, и слова прозвучали мягко, но уверенно.

Адриан попытался изобразить пожатие плечами, которое не выглядело бы деревянным.

— Ничуть.

— Именно это я и имела в виду.

Смысл повис в тишине между ними, тяжёлый, как якорь.

Глаза Адриана скользнули к полу. Линолеум был украшен бледными пятнами, похожими на небо без звёзд. Рядом с её туфлей лежала булавка, ловившая лучик света сверху. Он впился взглядом в неё, словно пристальное наблюдение за игрой света могло помешать ему тонуть в словах, которые она скажет далее.

Но когда она заговорила, голос её изменился — стал легче.

— Помнишь… когда Хлоя попыталась выгнать Макса из роботехнического кружка?

Он моргнул, поражённый воспоминанием.

— Ты тогда разоблачила её, — медленно проговорил он.

Губы Маринетт тронула улыбка, тусклая, но тёплая.

— Нет. Только попробовала. Но ты… выступил перед всеми. Сказал, что Макс лучший игрок. Заставил её отступить. Это было… не грандиозно, наверное, но очень важно для Макса.

Адриан слегка качнул головой.

— Тогда было иначе.

— Ничего подобного, — Маринетт шагнула ближе, мягкий скрип обуви казался громким в тишине. — Ты всегда был таким человеком, Адриан. Даже если сам этого не видел. Ты просто выбираешь моменты.

Что-то в её тоне почти заставляло поверить ей.

Он издал негромкий смешок, тише, чем хотел, звук вырвался наружу, как воздух из трещины в стекле.

— Похоже, в последнее время плоховато я их выбираю.

Она тоже засмеялась — легко, искренне, без осуждения, лишь с лёгким чувством общей абсурдности ситуации. И на этот миг Адриан почти забыл, где находится, почти верил, что воздух между ними всё ещё такой же, как раньше.

Затем смех оборвался посреди дыхания. Синяк, расцветавший на рёбрах от удара Маттьё, отозвался тупой болью, и тихий стон сорвался с его губ быстрее, чем он смог остановить его.

Её улыбка мгновенно исчезла.

— Эй, ты в порядке?

Адриан неопределённо махнул рукой, но движение лишь усилило боль. Легонько приложил ладонь к боку, словно надеясь удержать её на месте. Но боль была не только физической — она гнездилась глубже, вне поля зрения Маринетт.

Между её бровей собрались складочки беспокойства.

— Адриан?

Тяжесть в его груди увеличилась, давя на ребра, затрудняя дыхание. А потом она лопнула, неровно и беспорядочно, потому что она смотрела на него вот так — как будто все еще заботилась о нём, после всего случившегося.

— Прости меня, мне очень жаль, — выпалил он, слова вышли грубыми, почти отвратительными из-за того, как они вырвались из него.

Голова её слегка наклонилась.

— За что?

— За всё, — продолжил он, еле слышно, грубовато. — За Лилу. За моего отца. За всё, что сказал Маттьё, потому что это всё правда… — голос сорвался на последнем слове, плотина в груди дала течь. — За то, что стоял здесь, когда должен был… должен был что-нибудь сделать. Должен был остановить его, должен был… — его ладони бессильно сжались, ногти впивались в кожу ладоней.

— Адриан…

— Я должен был рассказать тебе, что чувствую, — признание выскочило, прежде чем он сумел поймать его. — Я должен был сказать, что я…

Выражение её лица сразу смягчилось, глаза стали нежными. Сделав шаг ближе, она взяла его за руку, её пальцы, тёплые и надёжные, поверх его дрожащих пальцев, останавливали его осторожно.

— Кот Нуар.

Слова повисли в воздухе, как замедленный звон пощёчины.

Что?

— Я… у меня есть парень. Кот Нуар. Мы, э-э, встречаемся, — сообщила Маринетт с маленькой, почти извиняющейся улыбкой, словно думала, что деликатно отказывает ему.

Он застыл, превратившись в лёд, хотя внутри пылал огонь. Она не знала, что только что отвергла его. Она не знала, что только что призналась в любви к нему.

Он хотел поцеловать её.

— Я никогда не ожидала, что ты полюбишь меня тогда, — продолжила она, голос тихий, но уверенный. — И тебе не нужно… компенсировать это сейчас.

Рот Адриана открылся, но звука не вышло.

— Ты хороший человек, Адриан, — сказала она, словно старалась убедить его простыми истинами. — Не позволяй Маттьё выводить тебя из равновесия. Иногда он бывает… вспыльчивым, особенно когда дело касается друзей. Но, ох, дай ему время. Однажды вы можете стать друзьями.

Он выдавил нечто среднее между смехом и вздохом, но это прозвучало пусто и тускло.

Она нежно сжала его руку напоследок, прежде чем отпустить.

— Не бери на себя всю вину. Не всё требует исправления от тебя.

Но она не увидела, как скулы его напряглись, как взгляд скользнул мимо неё к двери.

Потому что кое-что нуждалось в исправлении именно от него. Чем дольше он оставался недвижим, тем хуже становилось положение.

Адриан тихо попрощался с Маринетт — чмокнув её в щеку — и обошёл её стороной, направившись к узкому коридору, ведущему обратно в зрительный зал. Но пульс его сбился с ритма. Не из-за синяка. Не из-за драки. Из-за острой новоприобретённой ясности понимания, что скоро он войдёт обратно в театр Габриэля, повествование Габриэля, мир Габриэля.

И он сомневался, что сможет выдержать роль, написанную для него отцом.

Когда он вышел из крыла, волна болтовни и щелчков фотокамер обрушилась на него, словно холодный душ. Зал постепенно просыпался от перерыва, поворачиваясь лицом к подиуму. Место отца — Габриэля — в первом ряду подозрительно пустовало — он наверняка совещался где-то приватно с Натали, с Лилой, переписывая публичный образ сына заново.

Адриан занял своё место молча.

Несколько голов повернулись в его сторону. Алья взглянула на него, открыв рот, словно собираясь что-то сказать, потом передумала. Он ощущал взгляды магнатов, ассистентов, инвесторов, журналистов, бегущие по нему — любопытствующие, расчётливые.

Именно тогда он поймал её взгляд.

Журналистка — не одна из тех, специально отобранных Габриэлем красавиц-журналисток. Эта женщина согнулась над камерой, объективы болтались у неё на шее, словно кольчуга, волосы завязаны в свободный узел. Она наблюдала за ним таким взглядом, который ясно давал понять, что она что-то заметила. То самое «что-то», что Габриэль предпочёл бы похоронить.

Она осторожно двинулась вперёд через толпу в проходе.

— Адриан Агрест?

Он повернул голову ровно настолько, чтобы встретиться с ней глазами.

— Да?

— Я видела, как вы уходили на перерыв. Я уверена, для вас, как для одноклассника Маринетт Дюпен-Чен это был трудный день, — её тон был осторожным, но взгляд острым. — Хотите прокомментировать произошедшее?

Его первым импульсом — рефлексом, воспитанным годами под взглядом Габриэля — было вежливо улыбнуться и уклониться. Ничего не говорить. Ничего не давать.

Но голос Маринетт продолжал звучать в его голове.

"Ты хороший человек. Не бери на себя всю вину."

И внезапно идея позволить Габриэлю сгладить ситуацию — позволить официальной версии затоптать правду, прежде чем она вообще появится — стала ему невыносима.

— Да, — ответил Адриан, и слово это получилось ровным, чётким.

Брови журналистки поднялись.

— Да… Вы хотите высказать комментарий?

— Да, — Адриан выпрямился в кресле, настраивая голос так, чтобы близстоящие могли уловить его. — Мой отец — влиятельный человек, но это не значит, что его решения должны быть бесспорными. Справедливое расследование должно быть начато в надлежащее время официальным путем. Никто не выше критики — так мы сохраняем справедливость.

Ряд впереди зашумел волной — несколько голов резко повернулись. Ручка журналистки зависла на середине строчки.

Адриан встретил её взгляд, продумал следующее предложение.

— Маринетт Дюпен-Чен является одним из наиболее талантливых дизайнеров, которых я встречал. Ей необходима площадка, чтобы выразить себя, чтобы рассказать свою историю, как и каждому другому. Надеюсь, мы сможем признать это.

Щёлкали затворы камер в секторе прессы. Разговоры загорались короткими вспышками вокруг них. Он не отводил взгляда от журналистки.

— Можете напечатать это, — сказал Адриан, испытующе глядя.

Она легко улыбнулась.

— Напечатаю.

Где-то на периферии сознания он подумал, что увидел высокую фигуру Габриэля, возникшую в дальнем конце подиума, разрезающую толпу с гладкой, холодной точностью.

Адриан не дрогнул.

Да начнётся война.

1) Пояснение к названию главы: Английский термин "snagged" в швейном деле и моде означает зацепление ткани или нити, образование затяжки или крючка на материале. В русскоязычном профессиональном лексиконе чаще всего используют следующее значение: «зацепленный», «подцепившийся», «затянувшийся», «повредивший структуру ткани».

Вернуться к тексту

Адриан ожидал ярости и криков, гнева, силу которого можно измерять децибелами.

Но когда машина подъехала к особняку Агрестов, тишина оказалась куда хуже.

Натали молча провела его внутрь. Служащие уже исчезли из виду, их отсутствие было настолько привычным, что вряд ли могло оказаться случайностью. Ни Натали не предложила чай, ни Горилла не задержался возле лестницы.

Только пустые коридоры, гулко отражающие шаги, словно стены собора.

А потом голос отца, холодный, как стекло, прозвучал сверху.

— Оставайся в своей комнате до особого распоряжения.

Без взгляда. Без паузы. Просто приказ.

Адриан открыл рот — протестовать, требовать объяснения — но Габриэль уже отвернулся, его пальто развевалось подобно занавесу, закрывающему сцену пьесы, в которой Адриану не дано было сыграть главную роль. Эхо шагов вверх по лестнице звучало точно щелчок замка камеры заключения.

Правила последовали незамедлительно. Никакого телефона. Никаких ноутбуков. Его расписание модели временно приостановлено. Даже телевизор отключили от комнаты. От внешнего мира его отрезали столь же аккуратно, как ножницы разрезают нить.

Адриан опустился на кровать, глядя на бледный квадрат лунного света, лежащий на полу. Обычно наказание означало бесконечные игры в баскетбол или ворчание на Плагга, пока Натали не уступала. Или пробежки вокруг города в образе Кота Нуара, пока он не падал на кровать, слишком уставший, чтобы злиться. Но теперь всё изменилось. Ничего не отвлекало его от мыслей, теснившихся внутри.

Он бросил вызов Габриэлю. Возможно, совсем немного, но этого было достаточно, чтобы расколоть маску. И отец видел это. Адриан ещё чувствовал дрожь, пробегающую вдоль позвоночника, тот маленький опасный трепет непослушания, сталкивающийся с бездной страха в животе.

Плагг завис над столом, необычно тихий. Его хвост дёрнулся дважды, беспокойно, перед тем как квами наконец пробормотал:

— Мне это совсем не нравится.

Адриан выдавил беззаботный невесёлый смешок.

— Что именно?

— Всё целиком.

Тишина затянулась.

Адриан с силой прижал ладони к глазам, чтобы цвета расплылись за веками. Перед глазами была Маринетт — стоящая там, на сцене, глаза, полные непролитых слёз, её руки дрожат, касаясь ткани собственного творения. Вспоминал Маттьё, выплёвывающего гнев в коридоре. Вспоминал себя, сидящего неподвижно в первом ряду, пока отец разрушал её жизнь.

Давление становилось таким тяжёлым, что дышать стало трудно.

Ему хотелось двигаться. Сделать что-нибудь. Но каждое окно оказалось запертым. Система охраны гудела тихо, невидимая, но душащая. Мир сузился до четырёх стен, стола, кровати и своего бесполезного отражения, смотрящего на него сквозь стекло. Он жил здесь годами, но впервые комната стала болью. Потому что Габриэль хотел сделать больно ей.

Когда раздался стук, Адриан подпрыгнул так резко, что книга на столе наклонилась набок, а страницы захлопнулись с упрекающим треском.

Это не отец — Габриэль никогда не стучал. Он был скорее бурей, нежели человеком: сметал двери и замки, словно для него не существовало преград, словно он имел право быть повсюду.

— Адриан? — Голос Натали, тихий, ровный.

Облегчение ушло, словно воздух из проколотого шарика.

— Входите.

Дверь медленно открылась, осторожно и осознанно. Натали вошла с аккуратной эффективностью человека, прожившего слишком долго среди теней, не принадлежащих ему самому. Планшет она держала одной рукой, другая рука была согнута за спиной, осанка чёткая, хотя волосы нарушали строгую линию — несколько прядей выбились, смягчая резкость облика. Адриан заметил детали, незначительные изъяны, и это задело сильнее, чем следовало. Натали никогда не ошибалась.

— Ты действовал неразумно сегодня, — сказала она. Ни порицания, ни мягкости. Лишь факт. Словно записывала состояние Адриана вместе с тысячью других заметок в планшет, хотя её голос и дрогнул. — Прошу тебя... веди себя хорошо, пока я смогу убедить твоего отца.

Адриан усмехнулся себе под нос — не весело, лишь сухой скрежет смеха.

— Пока скандал не утихнет, значит.

Глаза её скользнули вниз, затем снова поднялись. Тот взгляд, полный смыслов, которые она никогда позволила бы пролиться наружу. Ни отрицания, ни согласия. Всего лишь маска. Адриан вырос, научившись читать молчание, и тишина Натали была железобетонно прочна.

— Твой отец хочет защитить тебя.

Эти слова глухо ударили по груди. Тяжелые, лживые слова. Он смотрел на неё, и горечь, копившаяся дни напролёт, свилась тугим острым клубком под рёбрами.

— Защитить меня, — эхом повторил он, холодно, ровно.

Натянутая пауза. Губы Натали сжались в тонкую линию, подобную шраму. Глаза её метнулись к планшету, его спокойному сиянию.

— Он верит, что всё разрешится быстро. Когда приобретение завершится, всё будет... урегулировано.

Голова Адриана дернулась вверх так резко, что заболела шея.

— Какое приобретение?

И вот оно: промах. Редкое явление. Она знала это. Её челюсть напряглась, но слова уже были сказаны. Забрать их назад невозможно. Она даже не попыталась. Вместо этого выдохнула — тонко и устало.

— Адриан, тебе не стоит брать на себя заботы отца. Наслаждайся детством, пока можешь.

Детство. Это слово ударило, как пощёчина. Он напряжённо выпрямился, и сказал острее, чем планировал:

— Я не ребёнок. Вы оба знаете это, Натали.

На мгновение маска Натали дрогнула. Во взгляде промелькнуло нечто — сожаление, извинение или желание высказаться свободно. Затем сталь вновь легла её на лицо. Она кивнула единожды.

— Отдохни немного.

Дверь закрылась за ней, замок щёлкнул мягко, но окончательно.

Адриан замер, эхо её слов гремело в голове, как плохо закреплённые винтики. После завершения приобретения. Будет урегулировано.

Урегулировано. Так, будто работа Маринетт, её будущее, само её имя могли быть занесены под категорию «помехи» и стерты одним росчерком пера. Желудок болезненно сжался.

К тому моменту, когда ночь окутала Париж, Адриан принял решение.

Он мерил комнату шагами, как зверь в клетке, ноги протирают невидимые борозды в ковре, каждый круг короче предыдущего. Тишина сжималась плотно и удушающе, пока собственное дыхание не начало раздражающе отдаваться в ушах.

Плагг парил около окна, зелёные глаза сужены, хвост лениво качается широкими взмахами. Обычно квами отпускал шуточки, колкие реплики, подковыривал до тех пор, пока Адриан или не сорвётся, или не рассмеётся, или и то, и другое сразу. Сегодня тишина. Одно лишь внимательное наблюдение.

Адриан крутил кольцо на пальце. Взгляд Плагга следовал за его движением, не мигая. Нет возражений, нет шуток. Лишь долгий глубокий вздох, похожий на капитуляцию. Потом Плагг сложил маленькие ручки и отлетел в сторону, позволяя уйти.

Кольцо обжигало холодом, но слова дались легко.

— Выпусти когти.

Он выскользнул из комнаты и растворился в ночной темноте Парижа, лёгкий и тяжеловесный одновременно — тень, отсечённая от своего корня.

* * *

Комната Маттьё казалась хаосом, однако этот хаос на самом деле был продуманным и точным.

Наброски и записи образовывали острые геометрические сети на стенах, образцы тканей аккуратно уложены стопочками, кружки и инструменты выстроены намеренно. Даже слабый запах терпентина и корицы ощущался размеренным. Вся атмосфера дышала энергией, живой, но дисциплинированной, пространство отражало хозяина: блестящего, требовательного и невероятно осведомленного.

Маринетт сидела на краю дивана, поза напряженная, каждая мышца тела натянута, словно тетива лука. Руки сплетены на коленях, расслабляясь лишь для того, чтобы теребить шов на манжете. Поднять взгляд её заставила только открывшаяся оконная створка.

Два пары глаз повернулись к нему мгновенно — острый расчётливый взгляд Маттьё и утомленный, погруженный в тень взгляд Маринетт.

— Адриан отправил послание, — сказал Кот. Голос вышел грубее, чем предполагалось, комок застрял в горле. — Натали проговорилась. Его...отец намерен захватить технологию. Возможно, сегодня вечером или завтра утром.

Маттьё тихо выругался, разворачиваясь к своему ноутбуку. Пальцы забегали по клавишам с бешеным темпом, экран заливал лицо жёсткими бликами, челюсти сжаты так сильно, что казалось, вот-вот сломаются.

— Конечно. Он хочет похоронить дело до того, как завтра выйдет заявление Адриана, до того, как Лоран-Сельвиг сможет выступить в защиту Маринетт.

Взгляд Маринетт остановился на Коте, а не на Маттьё. Облегчение мелькнуло в глазах — хрупкое, слабое, словно свеча пытается удержаться против ветра.

— Ты уверен?

Кот коротко утвердительно кивнул.

Пальцы Маттьё забегали быстрее, код и окна сменялись одно за другим.

Кот продолжил:

— Проблема в следующем: Лила уже клюнула на наживку. Имеется цифровой след. Консорциум организаций проверяет её деятельность. А Лоран-Сельвиг... — он указал пальцем в их направлении, — они поддерживают тебя, Маринетт. Они не верят, что саботаж устроила ты. Их заявление выходит завтра. Может, Габриэль знает это и хочет иметь преимущество.

Плечи Маринетт слегка опустились. Совсем чуть-чуть. Губы выгнулись едва заметно, неловко. Улыбка не радости, а выживания. Она сцепила ладони и низко опустила голову, словно старалась удержать облегчение рядом, прежде чем оно ускользнёт.

Однако Адриан уловил дистанцию. Облегчение не направлялось к Маттьё. Она не бросила на него взгляд, не поделилась моментом. Атмосфера комнаты наполнилась почти незаметным напряжением, словно трещинка в стекле.

Движения Маттьё стали отрывистыми, речь быстрой. Кивки Маринетт опаздывают, выражение лица слишком искусственно. Пространство между ними оставалось напряжённым и тонким, словно прозрачная плёнка, натянутая над невысказанными мыслями.

Адриан стоял позади, сложив руки на груди и наблюдая. Он давно научился читать тишину, задолго до того, как сумел научиться завязывать галстук. То, что случилось между ними, было далеко не мелким событием. Маринетт выглядела расстроенной, Маттьё — виноватым и упорным.

Несмотря на то, что мысли о планах отца давили на него тяжестью, Адриан сохранил это в памяти как очередную важную деталь сложной мозаики, которая продолжает расти: тихую, но остро ощутимую грань.

Теперь квартира показалась тяжелее. Маттьё вернулся к работе, говорил быстрым французским языком по телефону, иногда морщась, машинально потирая ушибленную переносицу. Маринетт покинула комнату вскоре после начала разговора, теперь стояла одна на балконе, окружённая ночным городом. Он подошёл тихо-тихо, ступая очень осторожно, чтобы не напугать девушку, сберегая хрупкую нить, соединявшую её разбитый внутренний мир.

Она стояла у перил, плечи были напряжены, пальцы мяли край рукава — привычка, что говорила о тревоге и мыслях, закручивающихся спиралью. Глаза устремлены на город внизу — каждая лампочка, как маленькая искорка жизни, обыденная и незначительная. Ночь ощущалась тяжёлой и густой от напряжения и страхов, от всего того, за чем они гонялись и едва смогли поймать. Адриан отметил, как свет уличных фонарей отражается в волосах девушки, мягкие пряди танцуют в ночном воздухе, создавая впечатление человечности, уязвимости, хрупкости.

Он приблизился, не нарушая её личного пространства, позволил прохладному металлу поручней коснуться своих пальцев. Между ними повисло напряжение, полное ожидания и нерешительности

— Трудная ночь? — прошептал он осторожно.

Смех вырвался из неё, хриплый и ломкий, как треск льда.

— Можно сказать и так.

Он оперся плечом о перила рядом с ней, едва соприкоснувшись с её плечом. Не настаивая, не говоря лишнего, потому что знал, что порой тишина говорит больше любых слов. Однако ему надо было выяснить, оценить, понять...

Маринетт положила голову ему на плечо.

— Ты и Маттьё... поссорились?

Вопрос повис, хрупкий, как стекло, и на какое-то мгновение она не ответила. Город пульсировал внизу — отдалённое равнодушное бормотание, которое только подчёркивало тишину между ними. Наконец она глубоко вдохнула и неровно выдохнула.

— Он постоянно твердит мне, что я могу стать кем угодно. Что медиа-ходы и интриги миллиардеров — это просто составные части бизнеса. Что мне нельзя позволять этому влиять на меня. Что мои возможности безграничны... — её голос оборвался, резко зазвеневший от разочарования, не успев собраться в стройную мысль. Плечи слегка тряслись. — Наверное, я просто не чувствую себя безграничной. Чувствую усталость. Страх, что больше не смогу заниматься дизайном, страх разочаровать родителей. Или потерять всех опять. Я просто не перестаю думать, что если это вот всё — цена успеха, то, может, моя мечта была слишком велика для меня. Может, пусть лучше она останется мечтой...

Сердце Адриана сжалось. Он вспомнил её нервные руки, истончённую натяженность мышц пальцев, крошечный спазм челюсти, с которым она боролась, стремясь сохранить спокойствие, и сердце защемило.

— Тебе вовсе необязательно становиться всем, — произнес он тихо, мягким голосом, предназначенным проникнуть в те самые укромные уголки души, которые она скрывала.

Её глаза поднялись, встретившись с его взглядом, удивлённо насторожилась, словно птица, которая заметила тень слишком близко, но не спешила улететь.

— Нужно просто оставаться собой, даже если это больно, — продолжил он, давая каждому слову повиснуть в воздухе, спокойно и взвешенно, чтобы она смогла ощутить освобождение, которое сама себе редко позволяла. — Глубоко чувствовать — это не слабость, Маринетт. Это одно из качеств, которыми я... мм... восхищаюсь в тебе. Там, откуда я родом, никто так не поступает. Никто не обладает мужеством... — он смеётся, качая головой, — поступать так, как считаешь нужным. Сказать: чёрт возьми, я выживу вопреки всему, что хотят видеть в моём поведении. Этого... вполне достаточно.

Несколько долгих мгновений взгляд Маринетт оставался прикованным к нему, колеблясь между неверием и робкой надеждой, пытаясь прочитать правду, которую он ещё не успел произнести вслух. За пределами балкона мир продолжал своё существование, невнимательный, равнодушный, но здесь пространство сократилось до двух фигур и спокойствия, подвешенного во времени.

Наконец она медленно выдохнула, плечи ослабели лишь самую малость, хотя груз по-прежнему отпечатывался в линиях её фигуры.

— Спасибо, — прошептала она так тихо, что звук мог потеряться в ночи.

Кот Нуар остался стоять рядом, позволяя тишине заполнить промежутки, где слова могли бы неуместно звенеть. Давая ей дышать. Давая и себе дышать тоже, несмотря на то, что гнев и страх продолжали пульсировать под рёбрами.

Город простирался под ними, сверкающий и равнодушный, и всё-таки здесь, на этом балконе, посреди напряжения, посреди всех трещин, появилась узенькая полоска хрупкого покоя. Быстротечная, вероятно, но настоящая.

Отдых не продлился долго.

Маттьё позвал их, в волнении спеша поведать нечто, яркий экран ноутбука резко подсвечивал его лицо.

— Есть новость, — сообщил он. — Марк Моро покинул особняк Агрестов полчаса назад. Появляется он только тогда, когда Габриэлю срочно нужен специалист. Похоже, торопятся изо всех сил.

Маринетт застыла. Адриан почувствовал это в воздухе рядом с ним, тело девочки напряглось. Затем она подтянулась, решимость отразилась в выражении лица.

— Пойду за ним.

— Маринетт... — начал было Маттьё, но она уже двинулась вперёд, хватая куртку, с твёрдым выражением глаз. Кот Нуар не стал колебаться.

— Я пойду с тобой, — заявил он.

Маттьё тихо выругался, но препятствовать не стал.

* * *

Воздух снаружи был свежим, с лёгкой примесью дождя и асфальта, обвивался вокруг него живым существом. Кот Нуар шёл вслед за Маринетт вниз по пожарной лестнице, осторожно и бесшумно, рассчитывая каждый шаг так, чтобы металл не скрипел под их весом. Город бурлил вокруг них — огни отражались в лужах от недавней мороси дождя, редкий дальний сигнал автомобиля, приглушённый шум жизни, продолжающейся вдали от их предстоящего дела.

Его чувства обострились инстинктивно, каждая тень превратилась в потенциальную угрозу, любое движение — возможное препятствие. Холод ласково касался щёк, играя с их теплом, напоминая, что даже в этой преднамеренной тишине его тело вибрировало адреналином, страхом и гневом одновременно.

Напряжение читалось в дыхании Маринетт, её поза также выдавала это напряжение. Она двигалась легко, экономно, словно весь мир уменьшился до ширины переулка и узкой тропинки к лаборатории. Адриан шел прямо за ней, оставлял ей пространство, но держал её в границах своего незримого охранного круга.

Затем он увидел его.

Фигура, тёмная, словно разлитые чернила на фоне мягких теней аллеи, двигалась с точностью, близкой к сверхъестественности. Мужчина не колебался. Не оглядывался. Каждый шаг, каждый поворот был рассчитан, словно он запомнил рисунок мира и шел по нему, закрыв глаза.

Грудь Адриана сжалась. Волосы на затылке встали дыбом. Следы действий отца оказались всюду, осознание пришло мгновенно, гнев закрутился в венах, живой, жадный и острый.

Он дотронулся до руки Маринетт, мягкий, но отчётливый знак. Девушка посмотрела на него, понимание вспыхнуло в её глазах, и они двинулись синхронно, тени среди теней, сердца стучали громко, плавно и точно.

Мужчина достиг боковой двери и достал карточку ключа из кармана — предмет, который никак не должен был находиться у него. Искра ярости зажглась в Адриане-Нуаре, горячая и яркая, бегущая по каждой нервной клетке.

Он не ждал. Мир сосредоточился на единственной цели.

Перед тем, как мужчина успел моргнуть, Кот Нуар оттолкнул его назад, прижимая к холодной стене. Шест упёрся в грудь злоумышленника, когти едва царапали кожу, предупреждение резче любого ножа.

— Куда направляетесь? — спросил он низким голосом, опасным, лишённым обычной игривости. Предупреждение. Буря, заключённая в одном дыхании.

Глаза мужчины округлились, капли пота выступили на лбу.

— Я-я не знаю его имени, — заговорил он дрожащим голосом, — он просто нанял меня...

Кот Нуар усилил давление, когти приближены вплотную, шест крепко держит противника, каждое биение сердца звучит барабанной дробью гнева.

— Попробуй объяснить ещё раз.

Голос Маринетт прорезал напряжение, резко и уверенно.

— Говори. Кто?

Мужчина сдался, слова посыпались каскадом страха.

— Агрест! Габриэль Агрест! Он сказал, что это должно произойти сегодня ночью. "Возьмите это. Доставьте. Никаких вопросов"!

Габриэль Агрест.

Кот подавил рвущуюся эмоцию.

Маринетт уже держала телефон наготове, чтобы записать признание. Руки у неё слегка дрожали, но взгляд был сконцентрирован, полон огня доказательств, справедливости, облегчения и гнева, перемешанного вместе.

Нуар заставил мужчину встретиться с ним взглядом, когтями сдавливая шею достаточно, чтобы напомнить о риске.

— Скажешь кому-либо ещё, что работаешь на Габриэля Агреста — поймешь, что полиция была наименьшей из твоих проблем этим вечером.

Незнакомец жалобно замычал, кивнул, отползая, словно обожжённый. Адриан отступил, тяжело дыша, мышцы напряжены, но ничто не расслабляло его. Ярость продолжала завиваться под рёбрами, едкая и необузданная, каждое сердцебиение напоминало, что чудовище, которого они преследуют, разделял с ним кровь, имя, внешность.

Рука Маринетт тронула его руку, заземляя, привязывая к чему-то человеческому среди шторма ярости.

— Кот, — мягко произнесла она, и единственное слово, тихое и точное, обернулось вокруг него спасательным канатом.

Он повернулся к ней. Она не дрогнула от дикого напряжения в нём; её взгляд оставался устойчивым.

— Он не останавливается, — прохрипел он. — Неважно, кого ранит. Сколько жизней рушит. Люди... — он сглотнул, — люди просто позволяют это ему.

Её пальцы сжались крепче, легкие, но не сгибающиеся.

— Мы не позволим, — сказала она. — Не на этот раз. Сегодня у нас есть доказательства.

Горло Адриана сжалось. Доказательства, да. Но они не стирали крови, текущей в его жилах, истины о Габриэле Агресте как отце, создателе разрушения, наступающего на неё, нападающего на Париж, потому что работал с Бражником, за мечту, которую он не мог похоронить. Адриан почти готов был озвучить это, позволить ей увидеть трещину внутри него. "Он мой отец. И это есть во мне".

Но её пристальный взгляд удержал его. Она не считала его гнев опасным. Она видела его. Мальчика за маской.

— Ты дрожишь, — шепнула она.

— Со мной всё нормально, — солгал он, хотя когти зудели на кончиках пальцев, плечи оставались напряжёнными, жар пульсировал в груди.

Её рука задержалась ещё на секунду, прежде чем отпустить. Она повернулась лицом к тусклому блеску лаборатории, медленно и решительно выдыхая.

— Вот и всё, Кот. Именно это нам было нужно. Теперь, когда это станет известно общественности, Лоран-Сельвиг не сможет игнорировать ситуацию. Габриэль больше не сможет скрыть происходящее.

Адриан кивнул, голос плотный, тело было напряжено, удерживая шторм внутри. Но под маской, под кошачьей улыбкой, сердце билось в клетке рёбер, отчаянно желая раскрыть правду, которую пока не мог выразить словами, показать себя целиком.

Вместо этого он сделал судорожный вдох, приставил посох к плечу и позволил маске взять себя под контроль.

— Тогда убедимся, что это попадёт в нужные руки, — сказал он. Голос его был ровным, когти — острыми, но контролируемыми.

Маринетт одарила его небольшой, сильной улыбкой — вспышкой света во тьме — и на мгновение эта хрупкая, мерцающая искра убедила его, что он способен носить обе маски: Кота Нуара и сына Габриэля.

Почти способен.

Маринетт ещё никогда так остро не ощущала звучания собственных шагов.

Они слышались ей вовсе не как шаги — скорее, словно раскаты грома, отражающиеся от отполированной плитки, становящиеся всё громче с каждым пройденным дюймом пути к её парте. Маттьё шёл рядом, молча, руки небрежно засунуты в карманы, будто он решил зайти сюда лишь для прогулки. Но угол наклона плеч, едва заметный подъём подбородка говорили совсем другое — это было далеко от случайности. А Маринетт, следуя за ним, теребила свою подвеску — четырёхлистный клевер — на шее, ощущая, как груз, их твёрдую решимость, от которой воздух словно сгустился и стал плотнее, стоило им войти в класс.

Тишина внутри была почти сверхъестественной.

Обычно класс гудел перед приходом учителя — слышался скрип стульев по линолеуму, звучали приглушённые разговоры о планах на выходные или жалобы на домашнее задание. А сейчас густой туман тишины словно сдавливал кожу Маринетт.

Разговоры оборвались на полуслове. Головы повернулись к ним, а потом быстро отвернулись, взгляды скользили прочь от неё, будто даже прямой взгляд на неё мог бы сделать их соучастниками чего-то непонятного.

Она чувствовала это — хрупкую, натянутую нить их беспокойства. Ребята ёрзали на местах, Аликс беспомощно крутила ручку, ничего не записывая, Ким нервно дёргал ногой, словно избыток его энергии нуждался в выходе. Единственным звуком в классе были тихие всхлипы Лилы, от которых Маринетт едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться от абсурдности происходящего, и редкие шепотки утешений, обращённых к ней.

Маринетт держалась прямо, хотя пульс гулко отдавался внизу живота. Она осторожно опустилась на своё место, положив сумку с большей аккуратностью, чем следовало бы. Маленькая абсурдная мысль мелькнула в голове: пусть сумка шлёпнется потише, пусть никто не услышит стука, не даст им повода смотреть на неё дольше.

Маттьё остался стоять — прислонился к краю её парты, скрестив руки, словно намеренно занял позицию здесь, став одновременно щитом и вызовом.

Тишина становилась всё тяжелее.

Маринетт уставилась взглядом на древесные волокна своего деревянного стола, проводя пальцем по еле заметным царапинам, оставшимся от нетерпеливых ручек прошлых лет. Возможно, если долго смотреть именно на это, удастся стать невидимой. Но Маттьё нарушил тишину голосом резким, как разбитое стекло.

— Так, Лила, — протянул он, теперь постукивая ручкой по столу, мягкий ритмичный щелчок заставлял желудок Маринетт сжиматься узелком, — напомни-ка... Это принц Али подарил тебе тот кулон или Джаггед Стоун? Я вечно путаюсь.

Его слова обрушились в воздух подобно камню, брошенному в спокойную воду. Волны пошли мгновенно и неотвратимо.

Головы поднялись вверх. Ресницы Лилы затрепетали — привычный маленький спектакль уязвлённости и замешательства, а Алья тут же напряглась, словно она специально дожидалась именно этого момента, чтобы выбрать сторону.

— Мы понятия не имеем, о чём ты говоришь, — поспешно защищаясь, сказала Алья, слегка повысив голос. — У Лилы сейчас тяжёлый период... Может, вся эта ситуация, представленная газетами, вообще недостоверна?

Смех Маттьё прозвучал без тени веселья, больше похожий на скрежет ножа о металл.

Маринетт бросила быстрый взгляд вокруг себя, сердце заколотилось быстрее. Класс снова начал двигаться, и на этот раз она видела, как трещины расползаются шире. Макс нахмурился над своей партой. Джулека кусала губу, шепча что-то Роуз. Сабрина украдкой взглянула на Хлою, которая продолжала равнодушно подпиливать свои ногти.

Нино неловко пошевелился, но Алья упорно продолжала:

— Послушайте, несправедливо вот так преследовать её. Она доверяла нам. Она...

— Доверяла вам? — голос Маттьё зазвенел, словно свист хлыста. Его взгляд неумолимо впивался в Алью.

— Не притворяйся, будто дело в доверии, Алья Сезер. Ты не шевельнула и пальцем, пока Маринетт тонула под ложью Лилы. Называла себя её лучшей подругой и всё равно оставила её одну бороться против всего мира, пока эта девушка... — он резко мотнул головой в сторону Лилы, даже не посмотрев на неё целиком, — спокойно распространяла слухи. Вот какая ты оказалась «лучшая подруга».

Цвет лица Альи исчез совершенно. Губы раскрылись, закрылись вновь, открылись опять, словно слова должны были появиться сами собой, но отказались к ней прийти. Тишина сгущалась, напряжение стало ощутимым и покалывало кожу Маринетт.

— Ух ты, ну ты никак не успокоишься, правда? — вмешался Нино, сузив глаза на Маттьё, его голос прозвучал достаточно громко, чтобы все могли услышать. — Тебе нравится нападать на неё. Похоже на подставу, дружище. Наверное, Лоран-Сельвиг дергает ниточки, сливая эти твои истории прессе, чтобы Маринетт выглядела невиновной. Очень удобно после той презентации.

Эти слова ударили Маринетт в грудь. Её дыхание сбилось. Она знала этот ритм слишком хорошо — круговая оборона класса, инстинктивный рефлекс защитить слабое звено, вот только самое «слабое» всегда оказывалось наиболее ядовитым.

Маттьё приподнял голову, прищурившись.

— Именно так. Всё правильно. Мы настолько могущественны, что смогли заставить её мать сказать, что она ни о чём не знает, Джаггеда Стоуна заставили утверждать, что у него нет кота, принца Али — отрицать знакомство с ней, и всех знаменитостей вместе с ними... принудили присоединиться к этому просто ради прикола? Блестящая теория.

Роуз покачала головой, её глаза умоляли:

— Лила такого бы не сделала, Маттьё. Она не станет продавать информацию вашей компании. Она не лгала. Никогда не врала. Поверь мне, она хороший человек!

Губы Лилы дрогнули буквально на мгновение — и тут же приняли болезненно сладкое выражение. Она сцепила пальцы рук на столе, немного наклонилась вперёд, голос её был мягок, слишком мягок.

— Я тебя не виню, Маринетт, — тихо проговорила она, дрожащим, но достаточно чётким, чтобы все слышали, голосом. — Я знаю, ты, должно быть, ощущаешь себя победителем, наконец-то увидев моё падение. Если это то, что тебе было нужно, чтобы вернуть внимание Кота Нуара, то… что ж, пожалуй, я могу с этим смириться.

Вздохи, перешёптывания. Представление вышло безупречным — всеобщая жалость струилась вокруг её слов дымкой.

Сердце Маринетт сделало кувырок. На миг дыхание застряло глубоко в горле, острым комком, словно она глотнула битое стекло. Намёк растёкся по классу, как масло, гладкий и отравленный, покрывая всё, к чему прикасался. Она почувствовала, как взгляды каждого устремляются к ней, изменяются позы учеников — неуверенные, виноватые, любопытствующие.

Голос Маринетт оказался твёрже, чем она сама ощущала.

— Нет.

Один короткий слог разрезал воздух. Она и не представляла, что сможет так ясно это сказать. Десятки пар глаз устремились к ней, удивлённые, дыхание всех замерло на полувдохе.

Она сглотнула, расправила плечи.

— Не перекладывай это на меня. Мне не нужно никого красть. Тем более его.

Её грудь дважды поднялась и опустилась, а затем она продолжила говорить, потому что чувствовала — если замолкнет сейчас, то больше никогда не сможет начать заново.

— Ты не смеешь выворачивать ситуацию наизнанку, Лила. Ты не смеешь позволить себе предстать здесь и изображать жертву, обвиняя меня в том, что я разрушаю твою репутацию ради внимания, ревности или какого-нибудь парня. Ты лгала. И делала это постоянно. Ты обманывала насчёт знаменитостей, благотворительности, дружбы, болезней, которыми якобы страдала. Ты лгала до тех пор, пока никто уже не смог уследить за твоей историей, и когда запуталась окончательно, назначила меня козлом отпущения. Ты выставляла меня завистливой, мелочной, жестокосердечной — ведь это проще, чем признать правду. И все верили тебе.

Её голос сорвался, но она не позволила ему ослабнуть.

— Знаешь, каково это было? Войти в этот класс и увидеть, как люди, которым я доверяла, смотрят на меня так, будто я опасна? Как будто я — хулиганка? Ты знаешь, каково это — когда все смеялись за моей спиной, потому что новенькая девочка ярче блестит, интереснее рассказывает истории, словно обладает каким-то магическим даром?

Маринетт задрала подбородок, заставляя себя встретиться глазами сначала с Альей, затем с Нино, затем с Роуз, со всеми по очереди.

— Из-за тебя я потеряла друзей. Потеряла свои возможности. Потеряла части самой себя, которые невозможно вернуть. Каждый раз, когда я пыталась защититься, каждый раз, когда я говорила правду, мне заявляли, что я преувеличиваю, придумываю или пытаюсь конкурировать. Понимаешь, насколько утомляет сражаться с этим изо дня в день?

Её руки дрожали, касаясь края парты, но ей было уже наплевать, видит ли кто-нибудь это.

— Я устала молчать, чтобы людям было комфортно. Устала притворяться, что это не больно. Устала наблюдать, как все спешат защищать тебя, оставляя меня стоять одной. Сегодня — хватит. Больше не собираюсь терпеть.

Она дала словам повиснуть в пространстве, наступившая вслед за ними тишина была тяжёлой, тягучей, подавляющей. Следующий вдох пришёл резковатым, но более ровным.

— Мне нечего выигрывать, Лила. Мне не нужно доказывать свою правоту. Единственное, что мне действительно нужно, — чтобы ты перестала лгать. И чтобы остальные перестали позволять тебе это делать.

Класс замер, словно окаменевший янтарь. Никто не двигался. Даже фальшивые всхлипывания Лилы прекратились.

И вдруг раздался смех Хлои.

Возникающее волнение среди учеников прервалось, словно внезапно запороли пластинку, быстрые взгляды обратились к двери, когда та открылась. Внутри появилась мадам Бюстье, её присутствие явилось мягким, но уверенным, словно одеяло, укрывающее неспокойного ребёнка. Вместе с ней проник лёгкий запах мела и прохладный ветерок коридора.

Она задержалась посреди шага, глаза пробежали по неподвижному классу, погружённому в напряжённое молчание, которое ещё не вполне рассеялось. Для понедельничного утра слишком тихо.

— Доброе утро, ребята, — мягко произнесла она, осматривая комнату своим особым учительским радаром, способным уловить гораздо больше, чем слова. Тон её голоса оставался прежним, тёплым, мелодичным, но на лбу появились морщины, означавшие беспокойство, которое она старалась скрыть.

Несколько студентов пробормотали приветствия. Не хором, не радостно, как было всегда. Лишь слабый поток звуков.

Но мадам Бюстье не стала сразу вызывать детей на урок. Вместо этого она положила планшет на край стола и повернулась ко всем, внимательно изучая странное, насторожённое настроение.

— Всё в порядке? — спросила она осторожно. Её вопрос был для всех, но её взгляд останавливался на средних рядах — сжатых кулаках Альи, плотно сомкнутых губах Нино, чрезмерно расслабленной позе Маттьё.

Никто не ответил.

Маринетт чувствовала облегчение — слова, годами ожидавшие выхода наружу, наконец-то сказаны, — но одновременно ощущала себя обнажённой, словно буря втянула её в центр и оставила под ярким светом прожектора. Она спрятала руки под стол, ногтями впиваясь в ладони.

Глаза мадам Бюстье скользнули мимо неё, на мгновение задержавшись, затем перешли дальше.

— Ну ладно, — мягко произнесла она. — Тогда начнём. Она развернулась к доске, достав маркер из лотка.

Однако, несмотря на то, что она начала писать дату, напряжение в классе никуда не ушло. Оно просто опустилось ниже, словно туман оседал в углах помещения. Никто не смел заговорить, но все чувствовали это — мысли кружили вокруг одного центра, необъявленного обвинения, тревожащего воздуха между Лилой, Маринетт и мальчиком, сидящим возле неё, превращающего весь класс в единую вибрирующую нить.

Даже когда прозвенел последний звонок, напряжение оставалось таким же сильным, обвивая плечи Маринетт тугими кольцами, отчего ей казалось, будто оно врезается в кожу. Стулья скрипели, взгляды отворачивались, карандаши снова в нервных пальцах. Маринетт выдохнула воздух, не чувствуя, как долго до этого его сдерживала, и её грудь заныла от внезапного притока кислорода.

Класс наблюдал за ними — не открыто, но с назойливостью и косо. Взгляды выталкивали, словно рука между лопатками, вперёд, вон, подальше. Маринетт практически слышала, как начинается новый шквал шёпотов, едва ступив за порог класса, слышала, как атмосфера позади неё оставалась искрящейся от непроизнесённого.

Коридор снаружи был прохладнее, шум класса утих мгновенно, стоило двери закрыться за ними. Затем последовало облегчение.

Некоторое время она размышляла, нельзя ли убедить Кота Нуара оставаться рядом с ней двадцать четыре часа в сутки. Он знал бы, как развязать все эти узлы, которые продолжают расти и множиться. Быть может, стоит привлечь его круассанами.

Родители ждали её. Папа — крупный и надёжный, улыбающийся мягко. Мама — маленькая, но несгибаемая, с манерой брать руку Маринетт раньше, чем она успевала почувствовать потребность в этом прикосновении. Тепло маминой руки успокаивало нервы лучше любых слов, служа якорем против водоворота остального мира.

Ассистентка Евы Лоран-Сельвиг стояла рядом, спокойная, но серьёзная, пояснив, что их ждут в штаб-квартире. Молча они направились к ожидающей машине. Маринетт позволила себе опереться на присутствие её родителей, и благодаря их тихой уверенности каждый новый шаг давался легче.

* * *

Переговорная комната оказалась слишком яркой.

Такой белый свет, который не просто освещает, но снимает слой за слоем, лишая лица теней и выводя каждое движение мышц в жёсткую видимую ясность. Маринетт чувствовала себя уменьшенной под этим светом, словно её кожа была выставлена напоказ, оголённой и уязвимой.

Длинный стол негромко гудел от голосов, разбросанных, наложенных друг на друга, словно воздух перед бурей. Чашки кофе стояли перед членами совета, тонкие завитки пара, охлаждаясь, растворялись в ничто. Тихий звон раздавался всякий раз, когда кто-либо двигал свой стакан с водой.

Ева Лоран-Сельвиг обе руки крепко прижала к поверхности стола, устойчивая, как камень. Кольца на пальцах ловили блики света, отсвечивали острыми искорками.

— Мы не можем действовать импульсивно, — сказала она низким, взвешенным голосом, каждая фраза имела вес золота. — Показ может и оказался... спорным, но Агрест процветает на хаосе. Он строит его. Если мы откроем его связи слишком рано, стремясь отбить атаку, если разыграем эту карту, чтобы оправдать Маринетт, Бражник почует трещину.

Мужчина напротив — Слёрн, пожилой участник с лицом, словно высеченным постоянной подозрительностью, — фыркнул, поправляя очки повыше на переносице.

— А тем временем публика заглатывает каждое ядовитое слово, которыми кормит её Габриэль. Думаете, ожидание как-то уменьшит его влияние? Нет. Он уже заставляет их сомневаться в легитимности самого нашего проекта. Говорят уже, что это вторжение! Сидеть сложа руки значит уступить ему инициативу.

Прошёл ропот. Одна женщина нервно постукивала ручкой по своему блокноту — ритмично, отрывисто, словно задавая темп незримому спору.

Маринетт сидела выпрямившись на своём месте, держа руки сжатыми на коленях, сминая кулаками ткань рубашки. Они говорили над ней и о ней, она чувствовала себя наполненной болью и страхом, но никто не рисковал посмотреть ей прямо в глаза.

Тёплая и уверенная рука мамы легко опустилась ей на плечо сзади. Папа слегка кивнул ей через всю комнату, подбадривая, и его присутствие каким-то образом смягчило суровость этого места. Их присутствие было спасением.

Маттьё неожиданно наклонился вперёд, опершись локтями на стол, его голос прорезал нарастающий говор, звуча чисто и ясно.

— Мы позволяем ему диктовать темп, — сказал он. Тень упала на лоб, очертания стали резкими. — Всякий раз, когда Габриэль открывает рот, мир прислушивается. Всякий раз, когда он пачкает нашу репутацию, грязь прилипает. Почему? Потому что он контролирует сцену, а мы лишь реагируем. Всегда нам остаётся подчищать последствия его действий.

Его взгляд, смелый и дерзкий, обвёл стол.

-Я считаю, надо отобрать у него сцену.

Ева повернулась по-птичьи, взглянула оценивающе:

— И как именно ты предлагаешь это сделать?

Губы Маттьё изогнулись, однако не весело.

— Сделав невозможным для него контролировать повествование. Открывая доступ всему миру. Обнаруженная технология становится общедоступной. Открытый исходный код. Если они не смогут её замолчать, они не смогут её прикончить. Чем в большее число рук она попадёт, тем меньше у него будет контроля.

Наступила густая тишина — затем лопнула.

— Безумие, — прорычал Слёрн, хлопнув ладонями по столу. Его чашка с кофе задребезжала, а голос зазвучал очень неприятно. — Ты понимаешь, что такое открытый исходный код, мальчишка? Любой может изменить его. Любому станет доступно превратить его в оружие. Мы потеряем прибыль, которую зарабатываем. Ты предлагаешь посеять хаос…

— А что предпочитаете вы? — огрызнулся Маттьё, глаза ярко вспыхнули. — Пусть Габриэль сидит на ней? Уже сейчас он превратил нашу технологию в оружие — против нас. Против неё. Рука его метнулась в сторону Маринетт — нечаянная искренность. Она почувствовала жар от этого жеста, словно он высветил её лучом прожектора.

Тогда заговорила другая женщина, помоложе, голос её дрожал, но был твёрдым:

— Если народ увидит это, если сможет пользоваться ею, возможно, начнёт доверять ей. Возможно, перестанут воспринимать её как нечто построенное тайком.

— Или используют её неправильно! — отрезал Слёрн.

— Они уже боятся! — возразил другой, повышая тон. — Думаете, секретность приносит спокойствие? Ведь Габриэль назвал нас вторженцами именно потому, что мы не показали народу настоящей картины. Он выиграл раунд. Может, Маттьё прав и прозрачность — наш единственный шанс.

Ева подняла руку, усмиряя внезапный всплеск голосов. Её ногти тихо застучали по дереву, пока она формулировала мысли.

— Прозрачность сильна. Но и опасна. Стоит ей вырваться на свободу, и её невозможно контролировать. Невозможно вернуть её и отменить наше решение, если она распространится неправильно.

Наконец, её взгляд метнулся к Маринетт, пронзительный и решительный.

— И никакой защиты нет для тебя, дитя. Бражник может начать отчаянно действовать.

Маринетт сглотнула, горло пересохло. На секунду единственным звуком стал едва различимый гул лампочек на потолке, постоянный, неумолимый. Присутствие родителей придавало уверенность, поддерживая её, не давая рассыпаться.

Её голос прозвучал тише, чем хотелось бы, но уверенно:

— Мне нравятся мои шансы.

Взгляд Евы задержался на ней, ничего не выражая, а затем вернулся к Маттьё.

— Итак. Тебе нужен скоординированный удар.

Маттьё не моргнул.

— Да.

Члены совета обменивались взглядами, короткие реплики проносились меж ними, но Маринетт чувствовала, как меняется течение ситуации. То, что ранее представляло беспорядочный клубок, начало распутываться и разъясняться, помещение наполнялось уверенностью. Ещё не единодушием, не спокойствием — но общим направлением.

Наконец Ева медленно выдохнула, словно уступая этому притяжению.

— Хорошо. Мы действуем. Но действуем осторожно. Если мы это сделаем… пути назад не будет. Мы больше не позволим слухам распространяться. Давайте наконец разоблачим Габриэля Агреста.

И вот так встреча сменила направление. Начали формироваться планы, тонкие нити стратегии сплетались в воздухе подобно дыму — хрупкие, нестабильные, но живущие.

Маринетт осталась одна после того, как переговорная комната опустела, эхо от передвижения стульев и топота обуви ещё сотрясало уши. Решение принято. Стратегия утверждена. Все разбежались заниматься телефонными разговорами, календарями, устранением последствий. Родители отправились обратно в пекарню. Маринетт предстояло собраться с мыслями.

Телефон запиликал, громко нарушая тишину. Она посмотрела вниз, проведя большим пальцем по экрану, прежде чем успела подумать.

Ссылка с неизвестного номера.

Её глаза пробежали заголовок. Буквы казались слишком резкими, слишком тёмными, словно выгравированными в её глазах.

"Габриэль Агрест разрывает отношения с Лилой Росси, называет её поведение «обманным» и «жестоким»"

У нее перехватило дыхание, она замерла где-то между недоверием и начинающимся головокружительным изменением.

Комната, казалось, слегка наклонилась, словно декорации на сцене, которые вот-вот разберут.

Она осталась сидеть, глядя на стол, словно надеялась, что если хорошенько сосредоточится, мир станет утешительно определённым.

— Знаешь, — лениво протянул чей-то голос, — если прожжёшь дырку в дереве своим взглядом, нам придётся попросить отдел исследований придумать огнестойкую мебель. А они и так перегружены работой.

Маринетт подняла глаза. Маттьё стоял в дверном проёме, стараясь выглядеть непринуждённо, но выглядел скорее человеком, который полчаса расхаживал по коридору, репетируя своё появление.

Она выгнула бровь.

— Ты там ждал всё это время?

Он поднял палец, притворяясь обиженным.

— Я давал тебе пространство. Это называется зрелостью. Тебе стоит как-нибудь попробовать.

Она невольно издала тихий смешок. Он разрушил напряжённость в её груди.

— Ты невыносим.

— Безгранично невыносим, на самом деле, — резко ответил он, и лукавая ухмылка тронула его губы.

Её смех превратился в фырканье.

— О нет. Только не начинай снова.

Маттьё неторопливо вошёл и сел на стул напротив неё. Какое-то время он молчал, лишь барабанил пальцами по столу, наблюдая за ней с тем полунервным, полурасчётливым выражением, которое появлялось у него, когда он пытался подобрать нужные слова.

Потом он вздохнул, и его плечи опустились.

— Ладно. Я был ослом.

Маринетт моргнула.

— В смысле, я пытался представить это как подбадривание, но на самом деле вёл себя грубо с тобой. Постоянно говорил тебе, что ты безгранична, будто это какой-то знак почёта, а на самом деле... — Он неопределённо махнул рукой, рисуя круги в воздухе. — То, что я имел в виду, было следующим: я вижу твои способности. И как Маринетт, и как Ледибаг. И я не подумал о том, как тяжело для тебя слушать всё это, когда ты уже несёшь... всё остальное.

Горло Маринетт сжалось, но уже не от злобы.

— Правда в том, — продолжил Маттьё, наклоняясь вперёд, — что я не хотел убеждать тебя. Я убеждал сам себя, что мы победим, если ты безгранична. Что ничто из этого не сожрёт тебя заживо. И это было эгоизмом с моей стороны. Прости меня.

Слова повисли между ними, весомые, но тёплые, и Маринетт почувствовала, как её раздражение постепенно смягчается и превращается в сложное, запутанное, но всепрощающее чувство.

Она коротко кивнула, опустив взгляд на руки.

— Я тоже не хотела на тебя срываться. Я знаю, ты пытаешься мне помочь. Я просто… мне кажется, что я не всегда такая, какой ты меня видишь. И когда ты говоришь это так уверенно, мне кажется, что я не та, за кого ты меня принимаешь.

Он поморщился.

— Ой. Это хуже, чем мои извинения. Ты доведешь меня до слёз в зале заседаний. Ты хочешь, чтобы это было на твоей совести?

Её губы дрогнули.

— Но ты же не плачешь.

— О, я плачу. Очень гламурно. Представь себе слёзы кинозвезды. — Он изобразил, как нежно промокает глаза невидимым платком.

Маринетт наконец рассмеялась настоящим смехом, чистым, способным отразиться от пустых стен. Она попыталась подавить его, но было поздно.

— Уже лучше, — заметил Маттьё удовлетворённо, но ласково. — Ты страшна, когда так серьёзна. Будто собираешься отправить меня на гильотину.

— Ты заслужил, — ответила она. — Из-за твоих бесконечных вдохновляющих речей.

— Ладно. Новое правило: я говорю «безгранично» только применительно к порции пасты.

— Или твоему эго.

Он театрально схватился за грудь.

— Подлая атака.

— Истинная правда, — прошептала она.

Они улыбнулись друг другу, недавняя ссора отступила перед знакомым поддразниванием. Последовавшая тишина была теперь не острой, а приятной.

Маттьё откинулся назад, скрестив руки.

— Итак. Стратегия в действии. Совет директоров пока доволен. Что остаётся нам?

Маринетт медленно выдохнула, чувствуя, как усталость дня наконец покидает её.

— Я всё ещё стою. Всё ещё ищу способ остановить Бражника. И, может быть… мы всё ещё друзья?

— Зависит от обстоятельств. Он наклонил голову с притворной серьёзностью. — Ты выгонишь меня из другой комнаты в следующий раз, если я дам плохой совет?

— Только если ты этого заслужишь.

— Тогда...да.

Её улыбка смягчилась.

— Да.

Он удовлетворённо кивнул и поднялся на ноги.

— Так пойдём. Я знаю кафе, где подают кексы размером с твою голову. Кажется, это как раз то безграничное, на чём можно сосредоточиться.

Она снова рассмеялась, собирая свои вещи.

— Ты просто смешон.

— И тебе это нравится, — сказал он, предлагая ей руку, чтобы помочь ей подняться.

Она закатила глаза, но все равно взяла его руку.

— Безграничные кексы, — пробормотала она.

— Безграничные кексы, — торжественно согласился он, словно они подписывали договор.

Пока они шли из переговорной комнаты, Маттьё продолжал подтрунивать над ней, возмущаясь зелёно-чёрной цветовой гаммой её последнего эскиза («Нет, Маттьё, это не вдохновлено моим парнем!»). Краснеющая Маринетт решила, что победа, по крайней мере сегодня вечером, выглядит так: оставаться живой, несмотря на то, что мир вокруг пылает.

И продолжает гореть.

Дом замер в тишине.

Адриан выскользнул из кабинета Габриэля, прижимая к себе собственный ноутбук. Проходя обратно в свою спальню, он почувствовал тяжесть вины за кражу, быстро сменившуюся волной адреналина, покидающей тело. Было всего пять утра — слишком рано, чтобы кто-то ещё проснулся. Тишина казалась чужой, словно это было особое тайное пространство, созданное специально для него.

Он устроился за своим столом, осторожно потянув стул назад почти беззвучно. Лист заявок мерцал перед ним, мигающим курсором приглашая начать писать. Его отец всегда говорил о будущем сына так, будто оно было заранее предопределено: контракты моделей, наследование бизнеса, всё точно и неизбежно. Но здесь всё иначе. Это был его голос, чистый и искренний, голос, который кто-то желал услышать. Адриан смотрел на пустое поле и задумался, как вообще звучит его голос.

"Почему вы хотите учиться именно здесь?"

Такой простой вопрос. Только ничего больше ему не казалось простым. Ни жизнь, ни будущее, даже собственные мысли, когда удавалось прислушиваться к ним достаточно долго. Его пальцы зависли над клавиатурой, но слова, рвущиеся наружу, имели мало общего с учебой или амбициями. Они касались свободы. Желания дышать воздухом, не обременённым именем другого человека.

Он набрал строку. Удалил её. Набрал другую и оставил как есть. Слова казались хрупкими — он пытался сказать что-то правдивое, не разбивая это вдребезги собственным самосознанием. Что-то о словах. Об историях, вплетенных в ткань времени. О том, как он хотел, чтобы люди чувствовали себя увиденными. Он замолчал, взглянув на запертую дверь своей спальни, словно Габриэль мог в любой момент появиться и посмеяться над его чувствами.

Адриан выдохнул, долго и тихо.

В тишине раннего рассвета ему было легче думать о Маринетт. У неё было амбициозное желание, которое горело ярче страха, даже когда она дрожала под его тяжестью. Он хотел написать об этом — хотел сказать, что вдохновляли его не те, кто был у власти, а те, кто продолжал творить вопреки ей. Он думал о её досках, покрытых набросками и нитями, словно о созвездиях, которые она желала наполнить смыслом.

Он вспомнил свои приключения с Ледибаг. О том, как он был Котом Нуаром. О том, как колотилось его сердце, когда он боролся изо всех сил, о школьной влюблённости, которая переросла в крепкое партнёрство, о надежде, которая зарождалась в нём каждый раз, когда он чувствовал чёрную кожу на своей коже. О своей непоколебимой вере в свою напарницу и о том, какой лучшей подругой она была для него всё это время.

Курсор мигал спокойно и терпеливо. Адриан писал медленно, отрывисто, формируя мысли, в которых сомневался сам. Голоса отца здесь не слышалось. Остался лишь он сам и звук спящего города.

На экране высветилось уведомление.

"Отстранение посла Росси шокировало Париж; дочь выслана из страны со скандалом"

Сердце у него ёкнуло. Какое-то мгновение он просто сидел, уставившись, и голубое свечение разливалось по его рукам. Он пролистал статьи по теме. Полился поток новостей: ведущие новостей рассекречивали её ложь, видеоклипы гремели разоблачениями, звучали резкие голоса репортёров, выкладывающих улики по крупицам. Они показывали клипы, где она улыбается у галереи, на фоне скандальных заголовков и фальсифицированных достижений. Комментаторы спорили, голоса накладывались друг на друга, и всё это было пропитано тем жадным тоном, который СМИ приберегали для публичного падения. Посты, комментарии, недоверчивые ответы.

Адриан прижал ладонь ко лбу. Почувствовал желание расхохотаться.

Но он мог думать только о Маринетт — о том, сколько ей пришлось вытерпеть, прежде чем ей кто-то поверил. Как легко правда раскрылась, когда нести её пришлось не ей одной. Интересно, видела ли она всё это? Какой стала бы её реакция сейчас, если бы увидела, как снимается этот огромный груз обвинений? Ощутила бы она удовлетворение и справедливость?

Снова разговоры о Лиле, домыслы нарастали. Его взгляд упал на ветку комментариев под ссылкой на Ледиблог. Там были имена всех его одноклассников: Нино, Аликс, Ким, Милен. Они больше не защищали Лилу. Они рассказали миру, как она годами их обманывала, какая она была искусная лгунья. На их комментарии тоже последовали язвительные отклики: пользователи сети недоумевали, как они могли в течение стольких лет быть такими глупыми, но Алья заблокировала ветки комментариев, прежде чем они разрослись ещё сильнее.

Взгляд Адриана натолкнулся на зернистую, сделанную папарацци фотографию в конце репортажа Надьи — Лила и её мать, выходящие из квартиры, их лица были скрыты под шарфами. Казалось бы, это должно было удовлетворить его. Но вместо этого глухая боль проникла под рёбра. Он ненавидел Лилу за разрушение, которое она принесла. Но какая-то маленькая, нелепая часть его самого также ненавидела себя за то, что он всегда стоял молча рядом.

— Адриан, — раздался голос Натали из-за двери, вежливый и резкий, как всегда. — Завтрак готов.

Он закрыл вкладку, слова анкеты продолжали мигать терпеливо, словно сами ждали окончания. Адриан глубоко вздохнул, поднялся и последовал за Натали по отполированному коридору.

Столовая сияла золотым светом — искусно сервированная картина для семьи, которой не существовало. Адриан занял место за длинным столом. Фарфор сверкал, столовые приборы были расставлены слишком идеально, а в душном воздухе витал кисловатый привкус цитрусовых и кофе. Отец сидел во главе стола, его осанка была идеальной, улыбка — отрепетированной до мельчайших деталей.

— Доброе утро, Адриан, — тепло сказал Габриэль, словно они были членами любой другой семьи, словно воздух не был наполнен тысячью невысказанных вещей.

Адриан пробормотал в ответ приветствие. Место было похоже на сцену, но тепло ощущалось, как пальто, которое не подходило по размеру — жёсткое и взятое взаймы. Габриэль налил себе кофе. Запах был резким, слишком резким.

— Итак, — начал отец, непринуждённо, легко, словно примеряя маску обыкновенной жизни. — Как продвигается твоя заявка?

На мгновение паника охватила его.

"Он знает, он знает, он знает..."

Адриан заставил себя улыбнуться, но улыбка не достигла глаз. Подумал о незаконченном предложении, заголовках, всё ещё сияющих по всему Парижу, о пустой победе, которую они приносили. Вспомнил Маринетт и то, насколько поддельным казалось это тепло по сравнению с тихой безопасностью, которую он находил только с ней.

Круассан рассыпался под пальцами, ломаясь от малейшего прикосновения.

— Я… делаю успехи, отец.

Габриэль вежливо и одобрительно хмыкнул — тот звук, который кто-нибудь, кто не разбирается в этом, мог бы принять за отцовскую гордость. Для Адриана этот звук казался более пустым, чем стол вокруг них.

Он взглянул на тарелку, заставляя себя медленно жевать, ощущая, как вкус становится мягким на языке. Его вдруг осенило, что ни тепло в комнате не настоящее, ни эта его лёгкая улыбка, ни уют от еды. Всё это было словно постановка, призванная напоминать семейную жизнь.

Адриан отложил вилку. Его взгляд лишь раз метнулся к отцу. Габриэль выглядел совершенно непринуждённым, потягивая кофе. Абсолютно собранным.

Абсолютно фальшивым.

* * *

Они вернулись в комнату Маринетт.

Адриан сидел на краю её стола, неосознанно виляя хвостом, и притворялся, что ритмичный свет лампы, играющий на её наполовину законченных набросках, отвлекает его. Но это было не так.

Она ходила взад-вперёд, сплетая и расплетая пальцы, а Маттьё прислонился к стене с тем самым тщательно нейтральным выражением лица, которое Адриан уже успел узнать, — выражением, которое было не столько спокойным, сколько расчетливым.

Адриан заставил себя не шевелиться. То, что он Кот Нуар, помогало ему — он мог скрыть под маской гул собственного сердцебиения, — но голос Маринетт всё равно прорвался наружу.

— Я просто… — Она остановилась посреди комнаты, закусив губу. — Я не могу перестать думать о нём. Адриан не ходил в школу. Никто о нём не слышал. Никто. Даже... — Она спохватилась, опуская взгляд.

Эти слова ударили прямо в сердце Адриана. Он сглотнул, стараясь скрыть свою реакцию под маской. Он не подозревал, насколько заметным стало его отсутствие — насколько внимательно она следила.

— Я уверен, он в порядке, — поспешно ответил он, мягче, чем намеревался. — Его отец наверняка опять посадил его под замок. — Горечь вырвалась раньше, чем он успел остановиться.

Маринетт посмотрела на него взглядом, полным одновременно досады и беспокойства.

— Вот именно этого я и боюсь!

Маттьё шевельнулся, наконец заговорив.

— Возможно, нам сейчас не удастся с ним связаться, но его заявление на том показе было… полезным. Этого, а также той информации, которую мы им предоставили, может быть достаточно, чтобы начать затягивать петлю вокруг Габриэля Агреста.

Его тон оставался ровным, почти безразличным, словно это могло смягчить тяжесть его слов.

— Он не единственный — мы также отслеживаем посредников, — но его участие имеет наибольший вес. Устранить его означало бы ослабить один из самых крепких столпов крепости Бражника.

Маринетт резко вздохнула и метнула взгляд на Адриана. На мгновение ему показалось, что она видит его насквозь — сквозь кожу, маску и хрупкую тишину, которую он вокруг себя возвёл.

Адриан заставил себя рассмеяться, хотя смех царапал ему горло.

— Вот это заголовок!

— Это не заголовок, — тихо, но непреклонно поправил Маттьё. — Это правда. Мы готовы её раскрыть, если получим то, что нам нужно.

Когти Адриана напряглись и впились в бедро. Каждое слово сжимало его желудок всё сильнее. Он уже знал. Знал. Но слышать это снова, снова и снова — слышать, как это имя произносили вслух в спальне Маринетт — казалось, пол вот-вот разверзнется у него под ногами.

Он задавался вопросом, станет ли ему когда-нибудь легче слушать, что человек, вырастивший его, был связан с монстром, который терроризировал Париж на протяжении многих лет.

— Проблема с нашей техникой, — начал Маттьё, и Адриан узнал уже знакомый ритм предстоящей лекции, — в том, что базовая калибровка слишком шумная. Теоретически она должна позволить нам определить источник проявления акумы. Но энергия акумы накладывается на обычные эмоциональные всплески — споры, митинги, концерты, понимаете суть? Бражник может быть где угодно в Париже. Так что, если у нас нет представления о приблизительном местоположении, процесс займёт месяцы. И он продолжит терроризировать город.

— Какой у тебя план? — спросил Адриан, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

Взгляд Маттьё скользнул к нему прежде, чем тот ответил.

— Если мы объявим, что прототип завершён — этого будет достаточно, чтобы вызвать у него панику и убедить его лично появиться — и он придёт. И тогда у Ледибаг и тебя появится шанс поймать его. Хватит гадать. Хватит ждать.

У Адриана перехватило дыхание. Именно такой план он должен был приветствовать. Наконец-то борьба, вместо бесконечной, бесплодной погони, пришла к нему. И всё же он чувствовал лишь тревогу, клубящуюся в груди, словно дым.

— А как же Ледибаг? — осторожно спросил Адриан. — Ей придётся дать вам на это своё согласие. Она бы никогда не позволила вам двоим идти в такое опасное место без плана.

Маринетт не дрогнула. Вместо этого она пристально посмотрела на него.

— Она знает, — сказала она. — Она будет в лаборатории тем же вечером.

У Адриана перехватило дыхание. Было что-то невысказанное в том, как Маттьё метнул на неё взгляд, в том, как она не отвела от него глаз, когда говорила это. Что-то, от чего воздух казался тяжелее. Но он не мог понять, что именно. Пока нет.

Он прочистил горло, делая атмосферу ещё напряжённее.

— А ты сама тоже пойдёшь туда?

— Да.

Резкие слова вырвались быстрее, чем он смог их остановить.

— Представляешь, насколько это опасно?

— Все будет хорошо, — ответила она мягким, но непреклонным тоном.

Он наклонился вперёд, прижав уши к голове.

— А что, если что-то пойдёт не так? Маттьё, ты говоришь о том, чтобы подбросить её Бражнику, как приманку? Ты же не можешь думать, что…

Маринетт решительно оборвала его:

— Со мной всё будет хорошо, поверь мне. Пожалуйста. Так будет лучше для Парижа, для всех нас. Это будет конец.

Решительность ее тона прозвучала как удар.

Адриан открыл рот, чтобы снова возразить, но его шест резко завибрировал у бедра. Телефонные сообщения автоматически пересылались на шест. Он вздрогнул, неловко открыл его, и только увидел, как на крошечном экране мелькнули уведомления.

"ты сделал это, Адриан"

"ты и твои маленькие друзья испортили ВСЁ"

"ОН бросил меня после всего, что я сделала ДЛЯ НЕГО"

"Они все разрывают меня на части, пока твоя тупая #### строит из себя святую"

"но ты думаешь, что ты в безопасности? Думаешь, она в безопасности?"

"КАКАЯ ШУТКА, меня аж тошнит"

"иди в штаб-квартиру ЛС если у тебя есть смелость"

"я оставила тебе прощальный подарок ради нее :)"

Адриан отговорился какой-то нелепой причиной ухода, поймав напоследок тревожный взгляд Маринетт. Ему захотелось рухнуть на колени прямо перед ней и поведать обо всём.

Ему не следовало бы идти. Каждый инстинкт подсказывал не доверять Лиле, уверял, что она пытается втянуть его в падение вместе с собой. Инстинкты просто кричали, что следовать её «следам» ошибка — но вдруг она права? Может, она знает что-то важное? Может, это единственный путь разобраться в трещинах, покрывающих жизнь его отца?

Когда Кот Нуар прибыл, в штаб-квартире было тихо: рабочий день давно закончился. Охранников, расхаживающих по периметру, было легко обойти, учитывая годы тренировок скрытности. Стеклянный вестибюль сверкал в тусклом ночном свете, и каждый шаг гулко отдавался от натертых полов, словно само здание затаило дыхание.

На центральном столе лежала нетронутая маленькая флешка. Ни конверта, ни записки. Просто чёрный пластик на белой поверхности. Слишком заметная, чтобы быть случайной.

Адриан поднял её трясущимися руками.

Это могла быть ловушка. Почти наверняка. Но воспоминание о послании Лилы ныло в груди, и пальцы подвели его, вставив флешку в стоящий рядом ноутбук.

Файлы открылись немедленно.

Первой была зернистая видеозапись с телефона, вероятно, снятая скрытно за дверью: его отец, Габриэль, исчезает под полом своего кабинета. У Адриана сжался желудок. Он знал эту комнату, эту стену, эту картину своей матери. Он проходил мимо неё тысячу раз. Но вот — доказательство того, что его отец исчез под ней.

Второй клип был хуже. Камера словно летала: снимала бабочек, роящихся в пещере-логове. Камера повернулась ровно настолько, чтобы уловить силуэт — высокий, напряжённый, окутанный фиолетовым — профиль отца, резко выделявшийся в сиянии. У Адриана перехватило дыхание.

Третий файл был вовсе не видеозаписью, а неофициальной симуляцией. Адриан узнал интерфейс программы Лоран-Сельвига. Точки данных о сильных эмоциях, вызванных многочисленными атаками акум, были нанесены на карту и сопоставлены с записями Лилы об энергетических сигнатурах, прослеживаемых в обратном направлении светящимися дугами — каждая линия сходилась в одной точке: в сердце особняка Агрестов.

Адриан захлопнул ноутбук, но было слишком поздно. Перед глазами вспыхнули образы. Лицо отца. Бабочки. Логово.

Нет...

Он обеими руками схватился за рот, подавляя поднимающийся изнутри крик.

Стены комнаты прогнулись внутрь, словно зная, чью кровь им нужно пролить. Грудь словно сковали в тисках, рёбра сжимались с каждым ударом сердца. Руки сильно дрожали, когда он прижимал их к столу, пытаясь удержаться на ногах, но дрожь только усиливалась. Ногти царапали дерево.

Зрение у него дрогнуло. Адриан заморгал, но слова на экране расплылись и размазались, словно их облили водой.

"Нет. Нет, это не… это не реально..."

Да, его отец был жестоким. Холодным. Отстранённым. Но он — Бражник? Монстр, который питался горем, превращал людей в оружие, с которым они сражались годами?

Он прерывисто вздохнул. Колени подогнулись, с глухим стуком ударившись об пол. Он инстинктивно согнулся вперёд, обняв себя руками, качнулся один раз, другой. Дыхание стало прерывистым, высоким и резким, словно тело забыло, как делать что-то столь элементарное, как дыхание.

"Вставай. Вставай, тебе нужно встать."

Но мышцы отказывались слушаться. Сердце бешено колотилось, слишком быстро, болезненно, замедлить ритм не получалось. В ушах звенело биение пульса, заглушая любые звуки снаружи.

А под всем этим — воспоминания. Следы рук отца на плече, его одобрение напоказ. Молчание отца после каждой атаки акум. Его исчезновения. Удушающее горе в их доме после исчезновения матери. Всё это сливалось в один невыносимый вывод.

Адриан зажал уши руками, отчаянно пытаясь заглушить эту мысль, но она всё равно отозвалась эхом. Дыхание перешло в хриплые, надрывные рыдания.

К тому времени, как он вырвался в ночь, его лёгкие горели, но это не имело значения. Парижский горизонт проплывал мимо него, неоновые огни размазывались в полосы, словно глаза не успевали за бегом мыслей. Отец. Бражник. Всё это время…

Флешка словно прожигала карман, невыносимая тяжесть, грозившая утащить его на дно с каждым шагом. Он прыгал по крышам, не заботясь о скрытности и ритме, лишь о движении вперёд. Мир сузился до одного имени, до одной цели. Маринетт.

Потому что, если земля уходила у него из-под ног, если каждая частичка жизни, которую он знал, рушилась, она была единственным надежным местом, куда можно было бежать.

Грудь его сжалась, дыхание стало поверхностным и прерывистым. Каждый прыжок был шатающимся, когти царапали плитку. Он едва заметил, как споткнулся так сильно, что ободрал ладони. Неважно. Важно было только одно — добраться до неё.

К тому времени, как в поле зрения показался её дом, всё плыло, каждый удар сердца был словно удар молота. Он неуклюже приземлился на её балкон, прислонившись к перилам, словно его тело наконец-то осознало, что от правды не убежать.

— Маринетт, — прохрипел он, его голос был надломленным и прерывистым, настолько, что это напугало даже его самого. — Маринетт, пожалуйста…

Слова растворились. Костюм казался ему невыносимо тесным, каждое его движение дрожало от неистовой паники.

Маринетт появилась там мгновенно, двигаясь тихо и уверенно.

— Кот? — в её голосе слышалась тревога. Она полностью открыла люк и потянулась к нему, тревога была сильнее удивления. — Маттьё ушёл, если ты его искал… что… что случилось?

Он прошёл мимо неё, чуть не перевалившись через перила. Его хвост дёргался, цепляясь, словно жил собственной жизнью. Дыхание было хриплым, прерывистым. Каждая тень казалась готовой прыгнуть, каждый угол казался западнёй. Он оказался в ловушке собственных мыслей, не в силах составить чёткий план, не в силах унять пульсирующий в груди страх.

Руки Маринетт крепко и уверенно нащупали его плечи, мягко опуская на кровать, и он вздрогнул от прикосновения, вырываясь из её хватки.

— Я…я не могу…— прохрипел он, голос дрогнул, дыхание прервалось. — Это…мой отец...Бражник…он…он был…везде…

Слова сыпались осколками, бессмысленными для посторонних, но каждое рвало на куски его самого. Когти впивались в ладони, оставляя неглубокие полумесяцы, и он прижимался лицом к коленям, слегка покачиваясь, тщетно пытаясь унять дрожь, пробегавшую от груди по всем конечностям.

Маринетт присела рядом с ним, стараясь подстроиться под ритм его паники, и начала круговыми движениями поглаживать его спину.

— Я с тобой, — прошептала она. — Всё хорошо. Ты здесь в безопасности. Ты в безопасности. Тебе не нужно ничего объяснять...

Он сильно трясся, слёзы жгли глаза, маска не могла сдержать охвативший его ужас.

— Нет…нет…это повсюду…мой дом…всё…бабочки…всё это…он не был сообщником…

Его слова застряли в пространстве между ними, непонятные в панике. Но тут она слегка замерла, прищурившись и сжав губы. Взгляд Адриана метнулся к ней. Её взгляд — пронзительный, почти… понимающий — обдал его льдом.

Он понял, ещё до того, как слова полностью сформировались в его сознании, что она знает. Что она знает. Фрагменты его признаний, то, как он говорил об отце, то, как его голос не перестаёт дрожать, — всё это было ключом, кодом, который мог расшифровать только тот, кто был достаточно близко. И, о, Адриан Агрест так и не научился держать Маринетт Дюпен-Чен подальше.

Ее губы слегка приоткрылись, и она тихо, дрожащим голосом выдохнула:

— Адриан…

Он замер, услышав её шёпот, глаза под маской широко раскрылись, грудь тяжело вздымалась, пот лип к коже. Он не стал отрицать. Не мог.

— Я… прости… — выдавил он, и его голос сорвался от рыданий, которые никак не могли полностью сформироваться.

Минута колебания прошла так же быстро, как и появилась, и Маринетт притянула его ближе, позволяя ему обрушиться на неё.

— Тс-с… тише...дыши вместе со мной, — прошептала она, пальцами перебирая волосы на его затылке. — Я люблю тебя. Всё хорошо. Я люблю тебя…

Он сильно содрогнулся, плечи тряслись, челюсть дрожала. Хвост слабо хлестал, когти впивались в её руку, словно та могла удержать его в реальности. Дыхание было прерывистым, поверхностным, почти паническим, грудь поднималась и опускалась резкими, неровными толчками. Её лёгкое принятие правды казалось слишком сильным, слишком приятным. Почему она не кричала? Почему она не сказала ему убираться раз и навсегда?

— Я… я видел это, Маринетт… — повторил он, потому что она, похоже, не понимала, — видел логово. Бабочки… все данные… это он… он… Бражник…

Маринетт прижалась щекой к его макушке, обняла его за плечи, и Адриан тоже слышал, как колотится её сердце. Правда висела тяжёлым грузом в комнате, но Маринетт оставалась с ним. И она любила его, хотя и знала правду.

Он прижался лицом к её плечу, дрожа, обнимая её, словно одной лишь их близостью можно было сдержать всю тяжесть мира. Его дыхание слегка удлинилось, сформировался хрупкий ритм, но каждый выдох всё ещё дрожал от остаточного ужаса. Рыдания сотрясали его, грудь так сильно вздымалась, что, казалось, его рёбра вот-вот сломаются.

Город снаружи начал свой ранний гул, равнодушный, безразличный.

— Я должен был заметить это. Должен был заметить. Должен был…

Её голос был таким мягким, прорываясь сквозь самые худшие его мысли, но оставался уверенным.

— Я знаю, знаю. Ты не одинок. Просто… просто дыши. Я здесь. Ты не… ты не один.

Он конвульсивно вздрогнул, пытаясь говорить, и снова подавился слезами. Его слёзы пропитали рубашку Маринетт, и Адриан ощутил новый приступ вины сквозь туман паники. Попытался отстраниться, но мягкая рука коснулась его подбородка. Почему она не боится? Почему любит его?

— Посмотри на меня, — снова сказала она, нежно приподняв его подбородок кончиками пальцев. — Не нужно сдерживаться. Я тебя понимаю. Я здесь.

Он дал себе полностью прижаться к ней, позволяя рыданиям сотрясать его, позволяя панике беспрепятственно выплеснуться наружу.

— Это… слишком… Я не могу… Я не могу…

— Ты сможешь, — твёрдо прошептала она. — Ты сможешь. Я люблю тебя. Я люблю каждую частичку тебя. Всего тебя, обоих, целиком. Посмотри на меня — дыши. Вдох за вдохом. Ты всё ещё стоишь. Ты всё ещё здесь. Тебе не нужно разбираться с этим сегодня, — всё шептала она, нежно проводя рукой по его лицу, словно он был тем, кого стоило любить. — Тебе не нужно этого сегодня делать.

Паника всё ещё пронзала его, жгучая и острая, но под ней он чувствовал, как формируется связь. Нить, за которую можно держаться. Не ясность. Не ответы. Не решения. А она. Её присутствие. Твёрдое. Реальное. Она, она, она, она…

И он прильнул к ней. А она обняла его. И впервые с тех пор, как правда обрушилась на него, у шторма появился берег.

⁽¹⁾Адриан, казалось, уже в пятидесятый раз поправил край перчатки: кожа слишком туго обтягивала костяшки пальцев. Ночь была чересчур тихой. Париж всегда был полон шума — машины, тихий свист поздних поездов, изредка доносящийся из углового кафе смех, — но здесь, возле отгороженной забором лаборатории Лоран-Сельвиг, тишина нависла тяжестью.

Маринетт держалась чуть в стороне от остальных, возле макета прототипа, бумаги были зажаты в руках. Она двигалась словно человек, изучивший каждую деталь этой ловушки настолько хорошо, что она отпечаталась в её мозгу навсегда. И она действительно знала всё назубок. Пока Адриан беспокойно дремал в её постели, пока рассвет пробивался сквозь парижские небеса, Маринетт сидела рядом с ним, переписывая планы, пересматривая стратегии. И каждый раз, когда он с резким вздохом просыпался, она была рядом, нежно улыбаясь, приглаживая ему волосы на виске, говоря, что любит его и что теперь он может спокойно спать.

Маттьё же, напротив, выглядел нервным: пальцы барабанили по руке, поза была слегка сгорбленной. Ему постоянно приходилось контролировать ситуацию, размышлял Адриан. Он постоянно боролся, чтобы ничего не упустить. Адриан задумался, стоило ли ему всё-таки раскрыть Маттьё свою личность.

Он набрал в грудь воздуха и выдохнул. Сейчас или никогда. Бросил взгляд на Маринетт, которая всё ещё усердно изучала систему безопасности в лаборатории. Затем подошёл к Маттьё и понизил голос.

— Послушай. До прихода... ну, знаешь кого — тут кое-что, что хотела передать тебе Ледибаг.

Маттьё слегка наклонил голову, насторожившись.

— Что именно?

Кот Нуар отстегнул от пояса маленькую коробочку и протянул её. Талисман Лисы слабо поблескивал в темноте, его оранжевый цвет отражал неверный свет потолочной лампы.

— Здесь силы достаточно, чтобы выстоять вместе с нами, — сказал Адриан. — Сегодня ночью нам понадобится любое преимущество.

Несколько мгновений Маттьё оставался неподвижен, созерцая Камень чудес, предложение повисло в воздухе подобно живой искре. Адриан чувствовал едва заметный сдвиг внутри него — соблазн и тяжесть выбора.

Глаза Маттьё метнулись обратно вверх, выражение лица стало непроницаемым.

— Это... серьёзное предложение, — наконец проговорил он.

— Потому что она доверяет тебе, — ответил Адриан. Он попытался улыбнуться, но вышло серьёзно и приглушённо. — Мы оба верим тебе.

Наступила пауза. Маттьё не потянулся за коробочкой. Просто смотрел на неё, словно та горит ярким пламенем.

— Ты ничего не понимаешь, — закончил он наконец. — Я не смогу принять это.

Адриан моргнул.

— Почему бы и нет? У тебя есть способности стать героем. Ты умён, упорен...

Маттьё резко качнул головой.

— Именно поэтому. Если бы у меня оказалась такая сила... — голос звучал ровно, но там, внизу, промелькнул слабый след неуверенности, которого Адриан никак не ожидал. — Когда придётся выбирать между друзьями и незнакомцем на улице, я каждый раз буду выбирать спасение друзей. Эмоции возьмут надо мной верх. Такого героя миру не надо. Поверь мне, я не герой.

Слова тяжело повисли в ночном воздухе. Адриан сглотнул. Он хотел возразить, но не мог — не сейчас, когда лицо Маттьё было таким открытым, лишенным всякой бравады.

— Всю свою жизнь я стремился держать контроль в своих руках, — продолжил Маттьё. — Так я защищаю людей. Так я не чувствую себя бесполезным. Но если бы ты дал мне этот талисман? Я потерялся бы. Либо я легко поддался бы любым попыткам Бражника манипулировать мной, либо же просто уступил бы своему гневу. Ни одно из этих качеств Парижу сейчас не нужно.

Адриан долго молчал. Он вспомнил, как ему хотелось отбросить осторожность, вонзить когти в Бражника, помня всё, что тот отнял у него и Ледибаг, или просто заставить отца исчезнуть. Он не был уверен, что в этом смысле лучше Маттьё.

Поэтому вместо споров он закрыл коробочку и спрятал её обратно в карман.

— Тогда уважаю твоё решение. Сказать "нет" требует больше мужества, чем многие считают.

Маттьё фыркнул, почти смеясь, но звук прозвучал пусто.

— Или больше трусости.

— Нет, — твёрдо возразил Адриан. — Трусы бегут от ответственности. Ты же смотришь ей в лицо и выбираешь то, что, как ты знаешь, правильно для тебя. Это не трусость.

Впервые Маттьё посмотрел на него внимательно, словно не был уверен, что Адриан действительно имел в виду.

Адриан слегка улыбнулся, на этот раз мягче.

— Кроме того, ты уже доказал, что готов сражаться изо всех сил. С талисманом или нет, но ты всё ещё часть нашей команды.

Что-то в позе Маттьё немного расслабилось.

— Спасибо, Кот Нуар.

— Всегда пожалуйста, — откликнулся Адриан. И говорил совершенно искренне.

С противоположной стороны площадки Маринетт подняла голову от записей, слегка нахмурилась, будто почувствовала перемену в атмосфере. Адриан кивнул ей, и она ответила лёгким движением головы, мелькнувшей искрой доверия между ними.

Писк радара Маринетт разорвал тишину, словно выстрел.

Она ахнула, затаив дыхание.

— Нет... — Её взгляд метнулся по экрану устройства. — Кто-то приближается сюда.

Маттьё выругался себе под нос, мгновенно осматривая помещение в поисках укрытия.

— Нам срочно нужно прикрытие!

Адриан напрягся, натянувшись, словно тетива лука.

— Где Ледибаг? — прошептал он хриплым голосом, уши шевелились, хвост нервно бил по полу. — Она уже должна быть здесь.

— Не сейчас, Кот, — шёпотом прошипела Маринетт, утаскивая его за груду металлических ящиков. Она ощущала бешеный пульс Адриана, стальную хватку его руки.

Но он не мог остановиться. Его голос звучал быстро, невнятно, срываясь.

— Она должна быть здесь... вдруг она не придёт? А если...

— Кот! — жёстко перебил его Маттьё, присел рядом с ними, не сводя глаз, несмотря на сжатые губы. — Мне чертовски жаль, но — заткнись. Паника — это именно то, чего он хочет.

Воздух стал тяжёлым, каждое незначительное поскрипывание здания казалось чьими-то шагами. Адриан слегка пошатывался вперёд, когти впивались в пол. Всё его тело превратилось в живую струну страха.

Маринетт прошептала, на этот раз тише:

— Она придет.

Но Адриан не мог ответить. Он просто продолжал смотреть на дверь.

И тут воздух изменился.

В комнату ворвалась холодная и тяжёлая тень, неся с собой безошибочное присутствие Бражника. Дверь скрипнула — не с грохотом, не с силой, а намеренно. Расчётливо. Он вошёл с медленной грацией человека, уже знающего о своей победе.

— Знаю, что вы здесь, — раздалось его спокойное, ядовитое обращение. Оно проникало в каждый уголок склада. — Все эти годы я наблюдал, ждал... и вот, наконец, крысы попались в мою ловушку.

Маринетт затаила дыхание. Рука Маттьё на мгновение коснулась её руки, вернув ей равновесие.

Взгляд Бражника скользил по теням, словно он видел их жалкую маскировку насквозь.

— Здесь собралась весьма любопытная компания, — его голова склонилась набок, губы растянулись в жестокой усмешке. — Мальчик-трусишка, играющий храбреца. Девочка, неспособная держаться подальше от неприятностей. И... — он поморщился, кривя рот в жестокую ухмылку, — бездомный кот.

Адриан содрогнулся, застигнутый врасплох, дыхание замерло в горле. Его когти царапнули металл пола, и Маринетт схватила его запястье, прежде чем звук успел выдать их местоположение.

Бражник поднял трость и постучал ею по земле. Эхо пронеслось словно обратный отсчёт. Его голос понизился до тихого, почти благоговейного шёпота:

— Начнём?

И в этот миг чёрные крылья взвихрились в воздухе — акума, тёмная и тяжёлая, кружась, летела к нему. Прямо в его посох.

Фиолетовая волна впитывалась в него, словно чернила расползаются по воде. Тени расходились волнами, ползущими по рукам, сжимающимися вокруг груди. Идеально выглаженный костюм превратился в зубчатую броню, отполированная серебряная трость засияла ярче, острее, страшнее. Вся фигура стала выше, мрачнее, давление его присутствия сковывало грудь, словно чья-то рука сжимала её сильнее.

Бражник закрыл глаза, отдаваясь происходящему. А когда открыл вновь, сияющие фиолетовые огоньки сверкали там, где должны были находиться человеческие радужки.

Ногти Адриана впились в металлический ящик, пока он смотрел. Он видел сотни акум, но никогда такого — никогда он не обращал свою злобу внутрь.

Голос Бражника раздался неестественным эхом, словно говорили сами стены:

— Я годами сеял отчаянье в Париже. Но сегодня я заберу всю силу себе. Без пешек, масок, посредников.

Его рука поднялась, дрожащая от чистой ненависти, и сжалась в кулак.

Склад задрожал. Бледно-фиолетовая волна вырвалась наружу, омывая пол, стены, их самих. Было ощущение, будто окунаешься в ледяную воду — дыхание Адриана прервалось судорожно, грудь захлестнуло давлением.

И тут начались иллюзии.

Для Адриана это произошло мгновенно. Безжизненное тело Маринетт распростерлось на полу, её рука была вне его досягаемости. Он рванулся вперёд, но вовремя вспомнил, что нужно подавить крик, паника разрывала его изнутри. Разум кричал, что это нереально, но сердце отказывалось верить — каждая деталь была слишком чёткой, слишком жестокой.

Рядом Маттьё вздрагивал, голоса окружили его — осуждение родителей, разочарование Маринетт, издевки друзей. Он прижал руки к ушам, но хор становился только громче, разъедая трещины в его самообладании.

И всё это время Бражник тихо и медленно смеялся. От этого звука кровь отхлынула от лица Адриана.

— Посмотри на себя, — промурлыкал он, раскинув руки. — В мгновение ока ты рушишься. Каждый герой ломается. Каждая ложь раскрывается. И каждый ребёнок боится правды.

Колени Адриана подогнулись. Он не мог оторвать взгляд от неподвижного тела Маринетт. Его когти царапали бетон, пока он подползал к ней, дыша прерывисто.

— Нет, нет, нет… — его голос дрогнул. — Ты не можешь… не забирай её у меня…

Он смутно осознавал, что Маттьё что-то кричит, пытаясь удержаться от собственного страха. Он знал, что сама Маринетт была здесь, живая, дышащая, шепчущая что-то резкое и настойчивое в темноте.

Но Адриан видел только её тело.

Все, что он мог чувствовать, — это удушающий страх, который его поглощал.

И Бражник подошел ближе, постукивая тростью по полу, и улыбка расплылась на его лице.

— Жалкий.

Кошмарные иллюзии скручивались всё сильнее, питаясь учащённым пульсом героев. Адриан дрожал, хватаясь за воздух, словно мог вернуть тело Маринетт к жизни. Его когти впивались в пол, высекая искры из бетона.

И тут раздался другой звук. Рёв.

Стены склада сотряслись. Через разбитые окна виднелись чудовища — сентимонстры, извивающиеся, огромные, рвущие небо Парижа своими когтистыми лапами. Их горящие глаза осветили ночь, их голоса раздавались раскатами грома среди улиц города. Люди кричали вдали. Машины переворачивались. Здания трескались.

Адриан поднялся на ноги, ужас ударял по груди, словно молот.

— Видишь? — голос Бражника клубился, словно дым. Он даже не смотрел на разрушения — он наслаждался реакцией Адриана. — Твой город умирает, а ты съёживаешься от страха. Твоей напарницы здесь нет. А без неё ты — ничто.

У Адриана перехватило дыхание. Он не мог отвести взгляд от сентимонстров, не мог оторвать глаз от разрушительной силы, прогрызавшей себе путь через Париж.

— Отдай мне своё кольцо, — сказал Бражник, и его слова пронзали, как лезвия. — Сдавайся, и я остановлю кошмары. Я остановлю сентимонстров. Париж будет спасён.

Колени Адриана снова чуть не подогнулись. Рука дёрнулась к кольцу, металл внезапно стал тяжёлым на коже. Город… Маринетт… все… что, если он потерпит неудачу? Что, если Бражник прав? Без Ледибаг он был просто шумом, просто следами когтей в темноте.

Его грудь тяжело вздымалась. Когти впились в ладонь, и он прошептал, почти про себя:

— Я… я не могу позволить ей умереть. Я не могу…

Бражник наклонился, его маска блеснула.

— Тогда сдавайся.

Рука Адриана дрожала, пальцы сжимали кольцо, когда...

— Довольно! — Раздался ровный, отчётливый, до боли знакомый голос. Адриан вскинул голову, не веря своим глазам.

Ледибаг выступила вперёд, делая глубокий вдох, успокаивающий комнату, успокаивающий его самого. Она встретила его дикий взгляд, выдержала его без колебаний, сказав твёрдым голосом:

— Кот, посмотри на меня. Я здесь. Я жива. Я всегда была здесь.

Однако впереди всё ещё лежало окровавленное тело Маринетт, другая версия Адриана Агреста склонялась рядом, глядя, как она истекает кровью, ничего не предпринимая, чтобы спасти её.

— Адр... — он услышал разгневанный крик, но тут же Ледибаг заговорила, перекрикивая другой голос, настойчиво и отчаянно.

— Кот Нуар. Я здесь. Посмотри на меня, пожалуйста...

Ой.

Мир перевернулся. Он отшатнулся назад, дыхание перехватило горло. Кольцо обожгло палец, внезапно потяжелев, словно хотело выжечь эту правду на коже. Он попытался заговорить — Маринетт? Ледибаг? — но слова застряли в груди.

Она не дрогнула. Ни разу. Её йо-йо щёлкнуло по чёткой дуге, связав руку Бражника и лишив его равновесия. Её движения были безжалостными, точными, такими — её. Адриан никогда не видел её такой: две её половинки были так слиты воедино, что он почти не мог поверить, что всё это время не замечал этого.

— Действуй! — крикнула она, и в её голосе звучала та же знакомая властность, но теперь это была она. Маринетт.

Команда пронзила туман его паники, и Адриан заставил себя двигаться. Он прыгнул, выставив шест, чтобы отразить кнут искажённой энергии, брошенный в них Бражником. Маринетт изогнулась под ударом, а затем резко подбила потолочные опоры своим йо-йо. Бетон треснул. Посыпалась пыль.

Последним, сокрушительным рывком она обрушила крышу. Обломки посыпались на Бражника, погребя его под сталью и бетоном. Грохот потряс Адриана до глубины души, но когда пыль осела, наступила тишина.

Грудь Ледибаг вздымалась. На долю секунды Адриан снова увидел Маринетт — ту девочку, которая рисовала в альбомах до боли в руках, которая смеялась слишком громко, когда нервничала, которая молча и безмолвно несла тяжесть мира. И она хранила этот секрет тоже.

Она не посмотрела на него. Ничего не объясняла. Просто схватила запястье Маттьё.

— Нужно уходить. Немедленно.

Адриан поплёлся за ними, пребывая в состоянии хаоса из недоверия, благоговения и чего-то, что ощущалось как предательство, но не было им — чего-то гораздо более глубокого, острого, более хрупкого.

Все трое выскочили в ночной воздух, кашляя от преследующей их пыли. Париж всё ещё кричал вокруг них: сентимонстры неслись по улицам, атака акумы распространялась. Бражник ещё был далеко не побеждён.

Но Ледибаг стояла там, во плоти, и тащила Маттьё в безопасное место. Адриан последовал за ней, и каждый его нерв кричал.

Ночной воздух был острым, когда они выбрались наружу, горизонт уже разрезан очертаниями сентимонстров — угловатые фигуры карабкались по крышам домов, скользили по улицам, питаясь хаосом внизу. Сирены жалобно выли в отдалении, слишком далеко, чтобы иметь значение, слишком слабо против такого разрушения.

Маринетт крутила йо-йо одной рукой, сосредоточившись, смотря на поле боя глазами, которым Адриан всегда доверял — но теперь он точно знал, чьи это глаза. Грудь ныла от тяжести этого знания.

— Маттьё, оставайся позади, — приказала она, пряча его за барьером опрокинутых автомобилей. — У тебя нет способностей. Я не рискну тобой.

Всего на секунду показалось, что он собирается возражать. Потом — напряжение и вместо возмущения появилось нечто другое — убеждённость.

— Я не буду вести вашу битву. Здесь я стану препятствием, — сказал он, отрицательно мотая головой. — Но я могу помогать людям двигаться дальше. Выведу их отсюда, обеспечу безопасность. Вот чем я могу помочь.

Маринетт замолчала, достаточно надолго, чтобы в выражении её лица вспыхнуло какое-то колебание. Затем коротко кивнула.

— Тогда действуй. Пусть это имеет смысл.

Маттьё стиснул зубы, но кивнул. Руки его, правда, дрожали — казалось, он держался на одной лишь выдержке. Под обеспокоенным взглядом Маринетт он слегка покачал головой и бросился к этому хаосу, крича людям, чтобы они убирались с пути обрушивающихся обломков.

Маринетт смотрела, как он уходит, в течение кратчайшего мгновения между ударами. Проблеск облегчения — она знала, что ему можно доверить людей, свой город.

Адриан крепче сжал шест. Хаос заставлял его сердце биться чаще, но присутствие Маринетт было якорем — её голос прорезал его ужас.

— Кот, со мной!

Он ринулся вперёд, шест ярко вспыхнул, отправляя волну света в направлении атаки. Сентимонстры устремились вперёд — искажённые существа из теней и костей, извивающиеся формы с излишними конечностями и лицами, которые вовсе не были лицами. Адриан почувствовал удары, направленные на него, когти царапали его броню, но всякий раз, когда он спотыкался, Ледибаг была рядом — её йо-йо натягивалось, связывало, ломало, перенаправляло.

— Поднимись повыше! — прокричала она.

Он немедленно отреагировал, вскочил на фонарь и направил посох вниз с сокрушительной силой. Сентимонстр завыл, распадаясь на куски сверкающей пыли. Другой монстр кинулся на него сбоку — Адриан качнулся, поймав его челюсти своим оружием, зубы щелкнули буквально в дюймах от горла. Затем йо-йо Леди Баг прошло мимо, отрывая зверя от него и взрывая его об асфальт.

Они действовали синхронно, как делали это всегда, но теперь грудная клетка Адриана пылала от другого чувства. Осознание, что рядом находится Маринетт, делало каждый удар точнее, а каждый вдох тяжелее.

Пока они углублялись в центр битвы, Адриан успевал заметить Маттьё лишь мельком — открывающего двери автомобилей, загоняющего перепуганные семьи в тень, выкрикивающего приказы с той же уверенностью, которую демонстрировал в деловых переговорах. Когда сентимонстр устремился к матери с ребёнком, Маттьё схватил кусок арматуры и размахнулся. Действие не было изящным, оно не было героическим, но оно дало им время убежать. Лицо его побледнело от страха, но голос остался ровным.

— Продолжайте бежать! Не смотрите назад!

Адриан невольно хмыкнул. Маттьё отказался от талисмана лисы, но показал, каким хорошим героем он мог бы стать.

Затем обломки позади них сдвинулись.

Стон, низкий и ядовитый, разнесся по улице, когда Бражник вырвался на свободу. С его плаща посыпалась пыль, маска треснула. Его самообладание, обычно безупречное, было разрушено, ярость выплеснулась сквозь трещины.

Но хуже всего было то, что Адриан увидел в глазах отца. Узнавание.

Взгляд Бражника задержался на нём — слишком долго, слишком проницательно. У Адриана сжалось сердце. Он понял. Битва, страх, акума — всё это выдало его.

— Адриан, — прохрипел Бражник, голос его был полон ярости. — Мой родной сын.

Мир качнулся в сторону.

Адриан не мог смотреть на Маринетт рядом с собой, её поза напряглась, словно в оборонительной стойке. Он не мог смотреть ни на кого. Его тело было напряжено, каждый мускул напрягся, шест в руках потяжелел. Его отец — его отец — видел его насквозь, не как Кота Нуара, не как героя, а как мальчика, который сидел за его обеденным столом, который жил в его доме, как марионетка под его каблуком.

— Жалкий, — процедил Бражник, выпрямляясь. — Ты мог вернуть мать! Вместо этого ты выбрал... это. — Он взмахнул рукой, и яд капал с каждого слога.

Кровь шумела в ушах Адриана.

Сердце зашлось болью.

Чья-то рука накрыла его запястье. Твердая, надёжная.

— Кот.

Голос Ледибаг отрезвил его сознание. Её взгляд пронзил его — взгляд Маринетт, но острее, тверже, светящийся теплом.

— Сосредоточься на мне. Пожалуйста.

Руки Адриана дрожали на шесте. Он хотел ей поверить. Он хотел раствориться в её уверенности и спрятаться, но её взгляд не позволял этого сделать. Она дышала тяжело, и Адриан заметил небольшую рану на щеке.

Кровь, кровь, и о, сколько крови — когда же это закончится?

— Ты меня слышишь? — настаивала она, притягивая его на полшага ближе. Голос был тихим и отчаянным, так что заглушал шум всё ещё движущихся обломков за спиной Бражника. — Ты не он. Ты никогда им не будешь.

Связь натянулась вновь. Он собрался, плечи расправились.

Адриан прерывисто вздохнул, поднял шест и кивнул. Маринетт отпустила его и, развернувшись, пронзила воздух, подобная своему йо-йо, в сторону вытянутой руки Бражника.

Он прыгнул вперёд, ударив шестом о край трости Бражника. Посыпались искры. Ярость наполняла мужчину — Габриэля — но Адриан подавил эту мысль, принудив себя войти в ритм, известный его сердцу. Атака, защита, уклонение. Маринетт сражалась, сплетая их движения в смертельный танец, координируя их схватку.

— Я делаю это ради неё! — выкрикнул Бражник, шатаясь от сильного удара. — Ради нас обоих, сынок. Разве ты не хочешь вернуть её? Разве ты не хочешь восстановить семью?

Адриан не отвечал, комок, стеснивший горло, мешал говорить. Он хотел кричать на отца. Желал заставить его исчезнуть. Вся накопившаяся боль, все нанесённые травмы. Конечно, он хотел вернуть маму! Но не... не таким образом. Не таким путём.

— Твоя мать была бы разочарована тобой, Адриан, — отец, нет, Бражник орал на него, пока Ледибаг старалась нанести решающий удар, тщетно пытаясь достичь цели.

— Берегись! — рявкнула Маринетт, отвлекая Адриана как раз вовремя, чтобы отразить удар, который мог бы рассечь ему руку. Её йо-йо снова щёлкнуло, связав запястье Бражника на мгновение, прежде чем мужчина освободился с рыком.

— Сюда — двигайтесь быстрее вдоль стены! Не оглядывайтесь! — голос Маттьё звучал напряжённо, разносясь по улице.

Бражник зарычал, выбрасывая наружу ещё одну волну энергии.

— Видишь? Ты слишком рассредоточен. Ты не сможешь защитить их всех.

Улица превратилась в бурю — сентимонстры распадались и формировались заново, граждане беспорядочно бегали, Маттьё выкрикивал предупреждения, Маринетт боролась, начиная терять терпение, поскольку провокационные высказывания Бражника становились интенсивнее, а его защитные щиты оставались неуязвимы.

Адриан продолжал двигаться, потому что она двигалась, продолжал дышать, потому что она требовала этого от него, продолжал бороться, потому что иначе она окажется поглощена целиком.

Акумы страха размножались ежесекундно, выползая из каждой тени, их нашёптывания создавали иллюзии.

Ледибаг с силой швырнула своё йо-йо в землю, и светящиеся нити разлетелись наружу, словно прожилки вен. Адриан с изумлением смотрел на неё, а она разорвала нить зубами, и йо-йо почти мгновенно восстановилось. Она на мгновение улыбнулась, увидев выражение его лица.

— Тикки говорила, что пределы талисманов определяются лишь теми, кто ими владеет.

Она туго обмотала леску вокруг своего запястья и запястья Адриана, нежно похлопав по узлу на его руке.

— Это якорь, чтобы держать акум на расстоянии, — сказала она, дыша отрывисто, но уверенно. Йо-йо загудело, успокаивая их разум, удерживая их от наплыва ложных страхов.

— Оставайся со мной.

Адриан вдохнул дважды — его рука сжала леску, как пуповину.

Поддерживаемая ею, Ледибаг расставляла ловушки с точностью, которую прежде демонстрировала в каждом сражении: нити йо-йо тянулись между фонарными столбами, через поваленные балки. Бражник, ослеплённый собственной уверенностью, всё время попадал в ловушки, запутываясь, замедляясь, его иллюзии ослабевали.

— Контролируй сентимонстров, Кот, — прокричала Маринетт поверх шума сражения. — Сначала нейтрализуй Маюру. Маттьё не сможет справиться самостоятельно.

Грудь Адриана сдавило. Он осмотрел поле боя — извивающиеся монстры уничтожают мостовую, пугливые жители пытаются спрятаться за баррикадами, установленные Маттьё. Маюра была там, на расстоянии, согнувшись, её брошка — павлин тускло светилась даже в темноте, веер хлопал, словно пульс сердца. Каждое существо двигалось согласно этому ритму.

— Понял, — прокричал он, взлетая в воздух. Шест удлинился, врезавшись в покрытую трещинами мостовую, когда он прыгнул вперёд. Змееподобный сентимонстр нацелился на него, но он скатился под его челюсти, сильно ударив по ногам, заставляя зверя попасть в одну из ловушек Ледибаг. Монстр забился, пойманный.

Адриан не останавливался. Его взгляд зафиксировался на ней.

Она щёлкнула веером, и воздух деформировался — три новых чудовища появились из тени. Страх вновь попытался подняться в его горле, но он подавил его с рычанием. Больше никакого страха. Не сейчас. Потребуется слишком много времени, чтобы очистить каждое отдельное перо, слишком опасно уничтожить только веер.

Адриан понял, что должен сделать.

— Катаклизм!

Чернота распространилась по его руке, трещавшая, живая. Он избежал двух сентимонстров, стремящихся остановить его. Маюра попыталась уйти, но он отправил её наземь ударом посоха. Стремясь избежать захвата, Адриан направил руку непосредственно к брошке павлина, расположенной на её шее.

Брошка рассыпалась. Темнота разлилась, словно молния, охватывая её перья, превращая их в пыль на пальто. Маюра исчезла, оставив задыхающуюся Натали, и Адриан отступил назад.

Нет! Только не её...

Вдалеке он слышал, как сентимонстры заикаются, а затем рассыпаются в прах, как их рёв стихает раз и навсегда. Но Адриан видел лишь Натали, которая укладывала его спать каждый раз, когда ему снились кошмары, Натали, которая спорила с отцом, чтобы тот не наказывал его, женщину, которую он почти принял как мать.

Натали закашлялась, её самообладание дало трещину. Она посмотрела на него — невидящим, отчаянным взглядом.

— Кот Нуар. Пожалуйста. Прекрати. Не убивай его. Габриэль — не… не злодей — он просто страдает! Всё, что он сделал, — из-за неё. Он так сильно её любит. Потому что не может отпустить Эмили. Пожалуйста… неужели ты не пощадишь его?

На мгновение Адриан запнулся. Но затем он взглянул на якорь на запястье, и его решимость окрепла. Он заставил себя посмотреть ей прямо в глаза, хотя слёзы царапали горло. Он сказал твёрдо, сильнее её мольбы:

— Я согласен с вами, мисс Санкёр. Он не просто злодей. Даже у злодеев есть причина для своих поступков. Габриэль Агрест — террорист.

Вернувшись, Адриан увидел, что Маринетт почти падает в обморок. Но она стояла, с каменным взглядом, отбиваясь от натиска фиолетовых бабочек, едва в силах что-либо сделать, кроме как защищаться.

Она посмотрела на него с лёгким вздохом облегчения, и Адриан чуть не согнулся под тяжестью её доверия. Гнев терзал его разум, он отчаянно боролся, защищая её, даже когда его кольцо предупреждающе запищало.

Маринетт не колебалась. Её голос был ясным, устойчивым, режущим сквозь хаос.

— Талисман удачи!

Красный луч света пронёсся сквозь дым и мусор, и что-то маленькое и тяжёлое приземлилось в её ладони. Адриан присмотрелся...

Это было зеркало. С трещиной пополам. Разбитое зеркало с острыми краями.

Она посмотрела на него, прищурившись, и выдохнула, словно вселенная только что дала ей именно то, что ей было нужно:

— Идеально.

Вселенная на их стороне, подумал Адриан. Даже он это знал. Впервые он понял, чем всё это закончится.

Она раскрутила йо-йо, подбросив зеркало высоко, и нить зафиксировала его на месте над полем боя зависшим, словно сломанная звезда. И как раз когда Бражник выбросил очередную волну тёмной энергии — искажённые тени, зубы, глаза, когти воплотившегося в реальность страха — зеркало поймало свет.

Он согнулся. Раскололся. Отразился.

И внезапно иллюзии перестали принадлежать им. Теперь они принадлежали ему.

На одно невозможное мгновение поле боя замерло.

Грудь Адриана резко сжалась, когда магический шторм преобразовался в единую картину, яснейшую из всех возможных. Его мать. Стояла там. Живая. Дышащая. Волосы точно такие, какими он их запомнил, лицо, сияющее невероятной чистотой. Адриан едва не упал, едва не побежал к ней — пока не увидел её глаза.

Горящие. Не добрые. Не мягкие. Но полные ярости.

— Ты уничтожил всё, — прошипело её отражение. Её голос, низкий и ядовитый, пронзал обломки и дым, словно лезвие. — Ты отравил жизнь нашего сына. Ты предал меня.

Габриэль пошатнулся, словно получил удар. Маска дрогнула, трость дрожала в ослабевших пальцах.

— Нет... Нет, — голос сорвался, — всё было для тебя! Ради тебя! — Руки его дрожали, дико, в мольбе. — Я хотел вернуть тебя!

Но зеркало оставалось непреклонным. Мама не простила. Её гнев лишь усилился, многократно отражаясь обратно, разрывая сердце Габриэля вновь и вновь.

У Адриана горело горло. Сердце колотилось, словно барабан, каждый удар вырывался криком: вот чего он всегда боялся. Его отец знал. Он знал, что поступает неправильно, и всё равно это делал.

И Габриэль — Бражник — дал трещину. Его самообладание, идеальная маска, которую Адриан знал всю свою жизнь, разлетелась вдребезги, словно стекло под молотком. Адриан смотрел, как отец спотыкается, как уверенность утекает из него, пока не остался лишь сломленный человек, хватающийся за воздух.

Адриан не колебался.

Горе переросло во что-то более острое. Он рванулся вперёд, выбрасывая искры из шеста, и ударил им по трости отца. Трость со стуком вырвало из руки Бражника, искры фиолетовой магии разлетелись по земле. Адриан прижал её всем своим весом, сжимая оружие до побеления костяшек пальцев.

— Больше никогда, — процедил Адриан сквозь зубы, охваченный яростью.

Рядом с ним йо-йо Ледибаг щёлкнуло, озарив всё красно-чёрным. Она поймала бабочку, вылетевшую из сломанной трости, тёмные крылья ещё извиваются, но руки Ледибаг засияли, тёплые и уверенные, и вот — акума очищается во вспышке сияющего света, и тьма сгорает, превращаясь в белизну.

Мир выдохнул.

Иллюзии рухнули в одночасье, словно дым, развеянный ветром. Шёпот оборвался, оставив лишь тишину. Пока рой чудесных божьих коровок восстанавливал Париж, Адриан почувствовал, как внутри него что-то сломалось, непоправимо, потому что… потому что…

Бражник… Отец всё ещё стоял на коленях, дрожа, захваченный отражением в зеркале, словно ребёнок, не понимающий, что случилось. Разъярённое лицо мамы давно исчезло вместе с акумой, но он всё ещё тянулся к ней, словно хотел прикоснуться, умолять...Собственный кошмар поглотил его целиком, и он потерял сознание.

Адриан стоял над ним, тяжело дыша, всё ещё прижимая свой шест к трости. Впервые в жизни отец выглядел маленьким. Не могущественным. Не неуязвимым. Просто сломленным.

Адриан заставил себя отвернуться. Грудь горела, словно страх снова готов был наброситься и раздавить его окончательно.

Маринетт приблизилась к нему, шаги скрежетали по завалам. Она остановилась рядом с ним, молча, сжимая в ладони скрученное йо-йо.

Сначала Адриан не решался встретиться с ней взглядом. У него перехватило горло от слов, которые он не мог произнести. Отец. Сын. Злодей. Жертва. Он не мог ничего из этого распутать.

Но затем её рука коснулась его плеча — легко, уверенно, успокаивающе.

Он поднял взгляд.

Маска скрывала половину её лица, но её глаза… они были широко раскрыты, блестели, словно стекло, и смотрели так спокойно... Она раскрыла объятия, и Адриан заметил лёгкое дрожание её губ, когда она попыталась улыбнуться.

Он сразу же рухнул на неё, рыдая, пока Маринетт крепко прижимала его к себе. Он плакал, потому что не знал, как оплакивать человека, который причинял ему столько боли и так долго.

Сирены приближались быстрее. Красно-синие блики плясали на руинах, скользили по склонённой голове отца. Адриан вздрогнул, возвращаясь в своё тело, осознавая настоящее мгновение. Маринетт выпрямилась рядом, её ладонь скользнула по его руке ниже, нашла его ладонь, переплетая пальцы с его пальцами.

Через несколько минут Габриэля Агреста погрузят в полицейский фургон, и он отправится навстречу своей судьбе.

Через несколько минут Адриану придется уйти, прежде чем аплодирующая толпа увидит его возвращение к обычной форме.

Через несколько минут они все станут героями — и Маринетт, и он, и Маттьё тоже, если его удастся убедить принять на себя заслуженную славу, но...

Сейчас она стояла рядом с ним, и город наконец начал дышать. Сейчас были только Маринетт и Адриан.

На данный момент и навсегда этого будет достаточно.

Этого должно быть достаточно.

1) На самом деле, слово mirrorthread — название произведения, и mirrorthreaded — название этой главы, состоит из слов "зеркало" и "нить", и разные источники, указывая на то, что это слово авторское и сложносочинённое, предлагали переводить его и как "зеркальную нить", и как "параллельную, отражающуюся двойную строчку". Я выбрала для фанфика название "Отражая друг друга", стремясь подчеркнуть многозначность выбранного автором названия. По смыслу главы видно, что имеет смысл как буквальный, дословный перевод, так и всё богатство его переносных смыслов.

Вернуться к тексту

Технически, машину нельзя было назвать её собственностью, однако Маринетт настолько привыкла водить помятый хэтчбек Маттьё, что порой забывала, кому вообще принадлежит этот тарантас. Она знала и болтанку машины при переключении передач, и тот единственный радиоканал, который ловил приёмник, и эту вечную дилемму кондиционера: либо арктический холод, либо зной Сахары, без промежуточных вариантов. Если ей не нравилась новая машина, возражал Маттьё, ей придётся довольствоваться этим, поскольку он не умеет водить, и «ни за что на свете я не поеду с Адрианом Агрестом на общественном транспорте, Маринетт».

Она сразу же заметила Адриана, как только он вышел из здания со стеклянным фасадом. Адриан стянул солнцезащитные очки с волос, прищурившись от солнечного света, и засунул руки в карманы толстовки. На её лице появилась глупая улыбка. Он всё ещё вызывал у нее такое же головокружительное чувство, как и в первый день их знакомства.

Подрулив к бордюру, машина протестующе взвизгнула тормозами. Маттьё наполовину высунулся из пассажирского окна, сложив руки, как мегафон и заорал с фальшивым американским акцентом, который выводил Маринетт из себя сильнее всего остального:

— Эй, неудачник, залазь скорее внутрь, мы едем по магазинам!

Адриан застыл на месте, выражение лица сменилось с удивления на полное недоумение и наконец он искренне развеселился. Широко распахнув дверь, он с преувеличенной усталостью плюхнулся на заднее сиденье.

— Ты же понимаешь, — сказал Адриан, пристёгиваясь, — что и первые три раза это тоже не было смешно, верно?

— В этом-то и суть, — парировал Маттьё, изогнувшись и улыбнувшись ему. — Это называется чувством юмора. К этому привыкаешь. Погугли.

Адриан тихонько рассмеялся, в его голосе всё ещё звучало удивление — словно он лишь недавно научился смеяться и никак не мог привыкнуть. Маринетт взглянула на него в зеркало заднего вида, заметила его улыбку, и что-то в её груди расслабилось.

Они выехали на проезжую часть, Париж вокруг них расплывался в золотистом свете послеполуденного солнца.

— Итак, — начал Маттьё, поправляя солнцезащитные очки, хотя линзы были поцарапаны, — как прошла терапия? Ты говорил о своем трагическом прошлом? Достиг прорыва? Выплакался в коробку с салфетками?

Адриан пнул спинку сиденья, широко улыбаясь.

— Заткнись.

— Значит, так и есть, — усмехнулся Маттьё, игнорируя укоризненный взгляд Маринетт.

Та лишь вздохнула и покачала головой, постукивая пальцами по рулю.

— Не обращай внимания. Просто он думает, что шутит остроумно.

— Я действительно остроумен, — возмутился Маттьё. — А вот вам двоим надо развивать вкус к хорошему юмору.

Адриан наклонился вперед между сиденьями, переводя взгляд с одного на другого.

— Нет, я думаю, что ты забавен, — сказал он, его улыбка стала еще шире. — Но ты ещё и невыносим, в этом-то и проблема.

— Видишь? Он всё понимает, — сказала Маринетт.

Маттьё возмущенно вскинул руки.

— Невероятно. Мой друг предал меня в моей собственной развалюхе!

Перепалка затянулась на несколько кварталов и переросла в непринужденную болтовню. Маринетт рассказывала о своих преподавателях в дизайнерской школе — о том, как один из них хвалил её выбор тканей, но назвал её работу с выкройками «безрассудной». Маттьё в ответ рассказывал истории о своей двойной специальности, о том, как он совмещает бизнес и моду, преувеличивая всё, о чём говорил. Адриан слушал, время от времени вмешиваясь, и чаще всего смеялся.

Сначала Маринетт часто задумывалась, стоит ли говорить о своей учёбе перед Адрианом, учитывая, что он решил взять академический отпуск после тяжёлых испытаний последних шести месяцев. Однако Адриан проявлял любопытство к её жизни, работе, всегда приходил поддержать её выступления, несмотря на повышенное внимание общественности. Когда она поделилась своими сомнениями, он рассмеялся и крепко обнял её, сказав, что вовсе не возражает против рассказов о студенческой жизни. Это был его личный выбор, и ему очень нравилось слушать о том, как прошел её день.

И теперь, когда Маттьё продолжал разглагольствовать о совершенно назойливой однокурснице, пытавшейся превзойти его всеми возможными способами, а Адриан изо всех сил старался подавить смех, Маринетт поняла, что возможно, ей стоило научиться позволять ему исцеляться самостоятельно, каким угодно способом. Она всегда была рядом, чтобы поймать его, не задавая вопросов, но пусть падает он сам.

Добравшись до штаб-квартиры Лоран-Сельвиг, Маттьё перебросил сумку через плечо, и почти выскочил из машины. Но, наклонившись вниз, он погрозил пальцем Маринетт через открытое окно.

— Не опаздывай на встречу, Дюпен-Чен. И не позволяй этому типу — он указал большим пальцем на Адриана — отвлекать тебя всякими странными, противными вещами, которые свойственны влюблённым.

Маринетт закатила глаза.

— Давай-ка топай быстрее, иначе я тебя перееду.

Адриан игриво отсалютовал Маттьё, и тот исчез внутри здания.

Они продолжали ехать и говорить обо всём и ни о чём одновременно. Город раскинулся перед ними широкими бульварами и узкими переулками, и вот Маринетт остановилась у небольшого кафе, спрятанного на углу. Глаза Адриана расширились от удивления, когда он прочитал название, а Маринетт хитро улыбнулась, переплетая их пальцы. Когда они вошли, зазвенел колокольчик, и тёплый воздух окутал их ароматом кофе и свежей выпечки.

Бариста, девушка примерно их возраста, подняла голову, её глаза округлились от узнавания. На мгновение Маринетт напряглась, сомневаясь, хорошая ли была идея привести сюда Адриана.

— Подождите... Вы Маринетт Дюпен-Чен, верно?

Маринетт моргнула, удивлённо кивнув.

— Э-э... Да?

— Вы та самая, кто встречается с Котом Нуаром, правда? Вы приходили сюда вместе с ним!

Адриан замер. Маринетт покраснела до корней волос. На один ужасный миг она подумала, что лучше сбежать отсюда немедленно.

Но... Эти пирожные... о, чего только она не делает ради вкусных десертов!

Маринетт издала сдавленный смех.

— Нет, — выдохнула она, размахивая руками. — Нет, нет, это было… нет! Мы просто друзья.

Девушка нахмурилась, возмущенно бормоча:

— Но… но вы же были такими нежными. Вы делились десертами и все такое… И тут она замолчала, внезапно ослепительно улыбнувшись, лицо покрылось ярко-красным румянцем.

— Итак, значит, ммм... Кот Нуар свободен, получается? Не могли бы вы порекомендовать ему вернуться сюда снова? Конечно, когда ему удобно...

Девушка мечтательно вздохнула, и Адриан расхохотался так, словно он ждал этого годами. Он наклонился, вцепившись в стойку, в то время как Маринетт прятала лицо в ладонях. Бариста, явно недовольная их поведением, очнулась от своих раздумий и предложила им сесть за столик на крыше.

Когда они наконец сели на свои места, оба всё ещё смеялись, плечи дрожали, а на глазах наворачивались слёзы.

Маринетт наконец смогла выпрямиться и вытерла глаза салфеткой.

— Не могу поверить, что это только что произошло…

Адриан широко улыбнулся, подперев подбородок рукой, и уставился на неё так, словно она была единственным человеком на крыше.

— Это поэтично, принцесса. Возвращаться сюда, зная, что у тебя был красивый парень до меня… который на самом деле, знаешь ли, был...

Она простонала, шмякаясь лбом о столешницу с глухим стуком.

— Только попробуй продолжить эту фразу.

Он наклонился ближе и заговорщически прошептал:

— Фиктивным!

Маринетт подняла на него прищуренные глаза.

— Ты же не собираешься снова это начинать?

— Почему бы и нет? — спросил он, приподняв бровь, зелёные глаза озорно сверкнули. — Мы же ходили сюда как пара. Пусть и фиктивная. Но...— Он умолк, позволяя тишине повиснуть, прежде чем добавить с нарочитым достоинством: — Меня до сих пор никто не наградил должным образом за моё блестящее актёрское мастерство.

Она фыркнула, оттолкнув его руку.

— Блестящее? Ну конечно. Ты чуть не упал со стула, пытаясь впечатлить меня той историей про сыр.

Адриан выразительно нахмурился.

— Это был метод актёра. Я воплощал трагическую историю запретной любви и аллергии на птиц.

Маринетт тихонько фыркнула, прикрыв рот рукой.

Их смех затих, когда официант поставил две тарелки с малиновыми тартами.

Улыбка Адриана стала кривоватой.

— Дежавю, а?

Она замерла, вилка зависла в воздухе.

Он подтолкнул тарелку ближе к ней, мягче говоря:

— Единственное отличие в том, что… нам больше не нужно придумывать истории.

Маринетт опустила взгляд на пирожное, потом вновь посмотрела на него.

— Почти романтическое заявление.

— Таким оно и было, — признался он. — Мне тогда не пришлось притворяться, что хочу этого. Или что хочу быть с тобой.

Её горло сжалось. Тогда она сделала то, что делала всегда, стремясь разрядить обстановку — оттолкнула его вилку, когда он попытался украсть кусочек с её тарелки.

— Говоришь одно, а делаешь другое. Всё равно ты пытаешься съесть мой десерт.

Он улыбнулся, голос оставался мягким.

— Возможно, мне просто нравится всё делить с тобой.

Щёки Маринетт покраснели. Она попыталась скрыть это за глотком воды, но Адриан слишком пристально наблюдал за ней, чтобы этого не заметить. Он протянул руку через стол, провёл пальцами по её пальцам, а затем переплёл их, словно это было самым естественным делом на свете.

— Знаешь, — тихо сказал он, — тогда, когда мы пришли сюда впервые... я подумал, что это лучшая ночь в моей жизни.

Её улыбка дрогнула, став нежней.

— Ты хочешь сказать, когда узнал, что я в тебя тайно влюблена?

— Я имею в виду тот момент, когда ты смеялась так сильно, что чуть не пролила чай на свою рубашку. — Он большим пальцем водил кругами по тыльной стороне ее ладони. — Тот момент, когда я вдруг осознал, что вовсе не притворяюсь, что люблю тебя.

Эти слова висели между ними, хрупкие и сверкающие. У Маринетт перехватило дыхание, когда она смотрела на него — на его честные глаза, лёгкую улыбку — и она ощутила тёплую уверенность, что сможет обрести это счастье.

Её грудь потеплела.

— Знаешь, ты заставишь меня плакать на публике.

— Тогда я тебя отвлеку. — Адриан наклонился вперед и заговорщически прошептал: — Я мог бы повторить свой трюк с лазанием по фонарному столбу. Все равно это романтично.

Она громко рассмеялась, вызвав косые взгляды с соседнего столика, и невольно заплакала тоже.

— Ты смешон.

— И безнадёжен, — добавил он мягко. — Совершенно безнадёжен для тебя.

Маринетт откинулась обратно в кресло, выпустив долгий выдох, сама не осознавая, что до того задерживала дыхание. Она машинально провела кончиком вилки по краю тарелки, чувствуя тепло его рук, согревающих её сердце. Несколько мгновений она молчала, ничего не говоря — просто не нужно было. Город расстилался внизу, море золотых огней начинало мерцать, как просыпающиеся звёзды, и это было прекрасно.

В груди разливалось тепло.

— Я скучала по тебе, — призналась она тихим голосом. — Я… я скучала по этому. По нам. Даже когда всё было… — Она замолчала, сглотнув ком в горле. — Даже когда всё было таким безумным, ты всегда заставлял меня чувствовать себя… нормальной. В безопасности.

Адриан протянул руку, обхватив её ладонь обеими своими, словно давая обещание.

— Ты мне однажды кое-что сказала, — произнес он тихо. — Помнишь? Что с тобой я тоже всегда в безопасности.

Она моргнула, пытаясь запомнить его улыбку, мягкое сияние его зеленых глаз в золотистом свете.

— Всегда, — прошептала она в ответ, позволяя себе наслаждаться ощущением безопасности, обещанием, что она может это получить.

Маринетт расслабилась в своём кресле, позволяя теплу Адриана заполнить пустоту в её груди, пустоту, о существовании которой она даже не подозревала.

— Знаешь, мне нравятся эти слова, так что лучше не заставляй меня хотеть тебя убить, — сказала она.

— А мне, между прочим, очень нравится тебя злить, — ответил он с ухмылкой, в глазах светилась искорка, словно даже сам мир не мог коснуться царящего вокруг них счастья.

Впервые за, казалось бы, целую вечность, Маринетт не чувствовала тяжести ожиданий, секретов, сражений или потерянной репутации. Она просто чувствовала его и нежную уверенность в том, что каким-то образом, вопреки всему, они снова нашли друг друга.

Когда они шли домой тем вечером, Маринетт задумалась, чувствуя тёплую руку Адриана в своей, знал ли он, с каким из её страхов она боролась той ночью, что отразилось бы в зеркале, если бы оно встретилось ей лицом к лицу. Ей показалось, что она угадала его страх, и спустя дни Адриан подтвердил, что она была права. Однако, как джентльмен, он не настаивал, чтобы она раскрыла ему свой собственный страх.

Это был монтаж, в котором Адриан снова и снова отстранялся от неё, замыкался в себе, обвиняя в никчёмности и её саму, и её, как Ледибаг. Но Маринетт вспомнила, как её разум восстал против этого кошмара в тот самый миг, когда он возник, осознавая, что Адриан никогда бы такого не сделал, что он любит её ничуть не меньше, что они связаны красной нитью судьбы, обвивающей их обоих самыми простыми и сложными путями одновременно.

Она посмеялась сама над собой, отрицательно покачав головой, когда Адриан бросил ей вопросительный взгляд. Когда-нибудь она расскажет ему самую необычную историю зеркал и нитей, сохранивших их жизнь той ночью.

Когда-нибудь...