Испытание Воина (гет)

Путь к Хельмовой Пади занял остаток дня. Дорогу пересекали невысокие холмы и неглубокие овраги, вынуждая отряд двигаться медленно, выискивая ровные тропы. Однако, как ни странно, ни один вражеский дозорный не показался на горизонте. Возможно, причиной тому была осторожность рохирримов, постоянно выставлявших авангард и тыловое охранение. Или же тёмные силы Сарумана были заняты где-то в стороне, выжидая более крупную добычу. Так или иначе, им сопутствовала удача — ни одна стычка не омрачила их путь.

Когда солнце опустилось к закату и вечернее небо заиграло жёлтыми и алыми огнями, из-за каменистого перевала показалась сама Хельмова Падь. Массивные стены чёрным силуэтом пересекали узкую долину, а каменная дорога к главным воротам круто поднималась к крепости Хорнбурга. Гладкие отвесные скалы казались неприступными, напоминая о легендах — о том, как рохирримы испокон веков находили здесь убежище от захватчиков.

У подножия крепостных стен караван воинов и селян наконец ощутил себя в относительной безопасности. Суровые стражи поспешно отворили тяжёлые ворота, и в свете последних солнечных лучей отряд начал въезжать внутрь.

Они двигались тесной колонной, и каждый шаг отдавался гулким эхом. Эодред держалась в седле уверенно, хотя утомление читалось в плавном покачивании её фигуры. Остановившись на просторном каменном плацу внутри цитадели, она спешилась и освободила Майдис от узды и легко похлопала кобылу по шее, словно благодаря за верную службу. Та всхрапнула и склонила голову, будто разделяя усталость хозяйки.

В крепости царило напряжённое оживление. Большой двор, окружённый толстыми стенами, был заставлен повозками с припасами, лошадьми и скамейками, на которых отдыхали раненые. В воздухе висел характерный запах горящих факелов, пота и наспех приготовленной пищи — запах, знакомый всем, кто хоть раз пережил тревожное ожидание штурма. Король Теоден, въехавший в ворота, казался бледнее обычного, но за его спиной сплочённой группой следовали верные рыцари. Народ, завидев его, спешил уступить дорогу, кланяясь в почтительном молчании и благодарить: «Спасибо вам, рохиррим! Спасибо, что не дали нам погибнуть!» Солдаты улыбались в ответ, хотя на их лицах лежала печать тревоги и усталости. Жители, дрожа и утирая слёзы, кланялись Теодену и Эомеру; из полутьмы появлялись другие фигуры, спешащие выразить признательность спасителям.

Женщины, узнав среди отряда своих мужей и сыновей, бросались к ним с криками, плача от радости и облегчения. Одни склоняли головы в благодарности воинам, другие пытались пожать им руки, а самые смелые протягивали цветы или остатки нехитрой снеди из своих сумок. Повсюду люди шёпотом повторяли одни и те же вопросы: «Скоро ли враг подойдёт к стенам? Хватит ли сил удержать оборону? Есть ли вести с равнин?»

Особое внимание привлекали чужаки в рядах рохирримов: высокий эльф с серебристыми волосами и острым взглядом, угрюмый гном с топором за плечом и двое людей — один в простом дорожном плаще, другой в одеждах с явными геральдическими знаками соседнего королевства. Народ перешёптывался, узнавая на груди Боромира символику Белого Древа Гондора. Кто-то негодующе бормотал: «С чего это нам ждать помощи от Денетора? Разве не он позволил силам тьмы набрать силу, когда мы нуждались в нём?» Другие же старались убедить соседей, что «гондорец» явился как посланник судьбы или доброй воли, который принесёт им спасение.

Впрочем, сам Боромир, казалось, был погружён в собственные мысли и не слышал этих толков. То ли от усталости, то ли от внутреннего смятения, он шёл мимо шёпотов, почти не поднимая взгляда, хотя в его глазах читалась напряжённая сосредоточенность. От него словно исходил тихий жар — смесь решимости и какого-то необъяснимого беспокойства.

Эодред, медленно продвигаясь вперед вдруг ощутила, как рука сестры мягко коснулась её локтя. Она обернулась и встретилась взглядом с Эовин, чьи глаза были полны вопросами.

— Что ты сделала с гондорцем? — задала Эовин тихий вопрос, и в её голосе слышался смешанный тон: и серьёзность, и лёгкая ирония.

Эодред постаралась придать лицу невинное выражение, но на губах уже наметилась улыбка:

— А при чём тут я?

— Не станешь же ты отрицать, что после вашей «аудиенции» на привале он даже с братом перестал спорить, — Эовин нахмурила брови, словно старалась понять, что именно за «чары» она применила.

— Я хотела придать ему уверенности, — призналась Эодред, при этом в её глазах сверкнула искра. — Ну, точнее… мне говорили, что это так работает. Теперь я уже и сама сомневаюсь…

Она не удержалась от тихого смеха и косо взглянула на Боромира, как раз в этот миг шедшего неподалёку. Он уловил её взгляд, мельком посмотрел в ответ, но тут же потупил взгляд, словно загнанный врасплох. Эодред обернулась обратно, продолжая тихо улыбаться.

— Ты играешь с огнём, Эодред, — пробормотала значительно тише Эовин, стараясь говорить предостерегающе. — Гондорцы совсем не такие, как наши. Они могут не понять твоего… способа общения.

Эодред пожала плечами, улыбка не сходила с её лица:

— Может, и не поймут. Но ведь он не убежал, верно? — Она немного посерьёзнела, взглянув на сестру. — И это не игра для меня. Просто способ показать, что ему можно доверять. Люди порой нуждаются в этом сильнее, чем хотят признать.

Эовин посмотрела на неё внимательно, словно пытаясь разобраться, что творится у сестры в душе. Наконец пожала плечами:

— Уверена, он теперь ещё больше запутан. И то, что теперь его взгляд стал ещё мрачнее — твоя вина.

Эодред тихо рассмеялась — легко и свободно, будто стряхнула с себя груз воспоминаний.

— Ну, может, я и вправду чуть переборщила, — признала она. — Но, знаешь, он на самом деле забавный, хоть и упрямый как осёл.

Эовин резко приостановилась, развернувшись к сестре:

— Меня заботит не его упрямство, а твоя судьба. Дядя узнает о твоих «штучках» — и будут неприятности. Опять.

Эодред прищурилась, но не выказала смущения. Напротив, в её взгляде появилась твёрдость:

— Если узнает, — произнесла она негромко, — а пока, может, и не узнает. Да и вообще… Не будь этих «штучек», не было бы «бастарда-сестры» у тебя.

Эовин побелела от возмущения:

— Эодред! Как ты можешь?..

— Что? — резко отозвалась она, её голос чуть дрогнул, но продолжил звучать ровно. — Я знаю, кто я, Эовин. И это делает меня сильнее. Я бастард. Моя мать была… кем была. И что с того?

Эовин молчала, неспособная найти ответ. Внутри неё боролись чувства — сострадание, смятение и непонимание. Но Эодред словно бросала вызов не только сестре, а всем сомнениям вокруг.

— Думаешь, это меня унижает? — продолжала она уже тише, но не менее решительно. — Нет, сестра. Это моя правда, и я приняла её. Ещё тогда, когда мне пришлось оставить всё, что я знала, и сражаться за своё место в этом мире. Пускай люди шепчутся — это их выбор, не мой. Я не дам этому определять, кто я.

Эовин отвела взгляд, чувствуя, как душит целый ворох противоречивых мыслей. Но прежде чем она нашла слова, чтобы что-то возразить, раздался громкий звук рога, эхом разнесшийся по всей крепости. Сёстры вздрогнули, мгновенно прервав разговор, и обернулись к воротам. Стражники на стенах уже кричали о приближении вражеского войска.

Равнины позволяли хорошо видеть приближающегося врага, и хоть он двигался медленно, все понимали, что завтра начнётся война.

Так и начался самый долгий день в её жизни — внезапно и без всяких поблажек. Король Теоден объявил, что отдых окончен, и вооружаться придётся всем, кто только способен держать меч. Арсенал Хельмовой Пади был невелик, времени на подготовку — ещё меньше, а людей и вовсе не хватало. И всё-таки Эодред старалась помогать, чем могла, пытаясь заглушить собственную тревогу в общем хаосе.

Она видела, как молодые парни, лишь недавно научившиеся седлать коня, дрожащими руками принимали из кузни выданные им доспехи и мечи. Старики, которых обычно не подпускали к боям, всё равно тянулись к оружию с потускневшим от времени и жизни взглядом: «Что ж, если гибнуть, то хоть с оружием в руках…» Конюхи, что привыкли заботиться лишь о лошадях да копыта чистить, теперь пытались вспомнить, как вообще держат клинок. Остаток рохирримов, уже видавших битвы, метались по двору, призывая новобранцев выстроиться, проверяли амбразуры и выгребали из закоулков стрелы и арбалетные болты.

У неё в памяти мелькнул недавний разговор с Боромиром о том, как в осаждённых городах варили любую жалкую похлёбку: от голода ведь не спрятаться. И тут же возникла мысль: «Если самим не хватит сил удержать стены, то все мы окажемся в одной общей могиле. Какой прок тогда в хлебе и воде?» Невольно сжалось сердце, а ведь она даже не простилась с ним… Но какое это имеет значение? Разве важно?..

Стараясь вытеснить эти горькие мысли, Эодред ухватила охапку мечей в кузне и поспешила прочь. Она почти не смотрела на окружающие лица — а точнее, старалась не вглядываться. Слишком тяжело было узреть в них обречённость; кто-то чувствовал приближающийся конец, а кто-то уже перепугался до чёртиков, и надежда оставляла лишь тонкую зыбкую полоску. Чем меньше она видела подобных взглядов, тем проще было не заразиться чужим отчаянием самой.

Она пробиралась между суетливых людей во внутреннем дворе, то и дело слыша, как с липким шорохом раскрываются ворота к подземельям — там укрывалась большая часть женщин и детей. С каждой секундой в Пади становилось больше рыданий, сбивчивых прощаний, нервных реплик. Вскоре и сам Теоден отправился наверх, отдавать последние распоряжения, а Эомер с хмурым лицом следом, окружённый несколькими опытными воинами.

«Меня там видеть не хотят, — подумала Эодред, — и я не хочу, чтобы меня туда звали». Она не собиралась сидеть в подземельях и дожидаться, пока враг ворвётся внутрь и перережет всех без разбору. Нет, лучше погибнуть с мечом в руке. Правда, до того ещё нужно дожить: сердце колотилось так бешено, ноги казались ватными от всеобщего напряжения — а у неё ведь был какой-никакой опыт, закалённый скитаниями. Что говорить о тех, кто меч в руках держал от силы пару раз?

Вдруг её слух уловил обрывок разговора — глухой эхо откуда-то со стороны стены:

— Значит, я погибну с ними! — донёсся до Эодред знакомый голос Арагорна.

Она не разобрала, что говорил Леголас; судя по интонациям, они спорили на эльфийском. Но этот полувосклик на общем наречии прозвучал, как удар грома. «С ними». Тени тревоги во взгляде Арагорна Эодред видела не раз, но впервые поймала себя на мысли: «Они все идут на верную смерть? Значит, и я тоже».

С этими невесёлыми мыслями она продолжила путь. Ярус за ярусом она поднималась на стены, раздавая мечи людям, что стояли на боевых позициях. Сверху были видны унылые серые пики гор, а внизу — суетящийся двор Хельмовой Пади, который, казалось, скоро лопнет от числа прячущихся в нём.

Когда в её руках оставались последние два меча, она вдруг замерла. Внизу, на следующем ярусе, она увидела знакомый силуэт: тёмные волосы, широкие плечи в плаще с гербом белого древа. «Что это? Мираж? Он же должен был скакать в Минас Тирит…» — подумала она, нахмурившись. Он мог бы успеть — они бы дали ему свежую лошадь, и он бы проскользнул перед носом у врага, отправился домой. Радоваться ли, укорять ли его за то, что не уехал, или, напротив — благодарить за верность? И тут же новое открытие — рядом стоял Эомер, склонив голову и внимательно слушая. Не спорил, не кричал, а действительно слушал, время от времени кивая и глядя туда, куда указывал гондорец.

— У вас здесь не будет достаточно места, чтобы развернуться с конницей, — звучал уверенный голос Боромира. — Войско врага, скорее всего, нахлынет по всей долине. И коль скоро мы не можем атаковать в открытом поле, придётся использовать каждый рубеж внутри крепости…

Он подошёл к краю парапета, показывая вниз:

— Посмотрите, здесь. Узкий проход. И там. Если перегородить его телегами и повозками, а лучников поставить наверху… Враг будет спотыкаться. Мы сможем задержать их, пока наша кавалерия не откроет для себя проезд. Пусть это будет не фронтальная атака, а лишь фланговая вылазка, но она может дать нам шанс продержаться дольше.

Эомер, свесившись через невысокое зубчатое ограждение, то и дело прикидывал высоту, оглядывал оставшиеся деревянные конструкции, прикидывал, как их можно использовать:

— Да, тут сложновато… Но, похоже, ты прав. Лошади не смогут свободно скакать, когда повсюду… Ладно, давай подготовим преграды на подступах к основной стене. Если пробьются — отступим глубже, внутрь. Будем драться за каждый пролёт!

В их слаженных, отточенных движениях чувствовалась непоколебимая уверенность опытных военачальников, привыкших ценить каждое мгновение перед надвигающейся битвой. Их собранность и деловитый настрой, лишённый всякой суеты или паники, невольно вселяли надежду в сердце наблюдавшей за ними Эодред — если такие воины готовят оборону, возможно, у них ещё есть шанс.

— Госпожа... могу я взять два меча?

Она обернулась на робкий голос и увидела перед собой совсем юного мальчишку, которому едва можно было дать тринадцать лет от роду. Щуплый, с тонкими, как веточки, руками и нерешительным, почти испуганным взглядом, он неуверенно указал на оставшиеся у неё мечи, словно боясь, что ему откажут в просьбе.

— Один мне, — продолжал он вполголоса, — а второй… для моего брата. Он… он… — Юноша покосился в сторону: там, за старой бочкой с гвоздями, скорчившись и обхватив голову руками, сидел юноша постарше, видимо его старший брат, бледный как полотно, весь дрожа от страха. В отличие от младшего, слишком хорошо понимал, что их ждёт впереди. Из горла у него вырывались сдавленные всхлипы.

Эодред сглотнула подступивший к горлу ком жалости. Их едва ли можно было назвать солдатами, но выбора не было. Она тихо вздохнула и протянула юноше оба меча:

— Держи. — Лезвия были тяжёлыми, но юноша принял их так, словно в них заключался весь смысл мужества на этот миг.

— Спасибо… спасибо, госпожа. — Глаза его блеснули, и он, поклонившись, бросился к товарищу, стараясь успокоить того, сунуть ему в руки один из мечей.

Эодред проводила их взглядом. Отчаяние этих мальчишек, их беззащитная смелость — всё это болезненно отзывалось в её сердце. «Они ведь и скакать-то толком не умеют, а уже вынуждены защищать стену…» Тяжело вздохнув, она посмотрела на Боромира с Эомером ещё раз — те уже уходили прочь, двигаясь вдоль укреплений, что-то обсуждая о размещении запасов стрел. Оставалось лишь надеяться, что их планы помогут продержаться как можно дольше.

В груди у Эодред колотилось знакомое чувство: смесь страха и неясного облегчения, что они все — и она сама, и Боромир, и каждый, кто не покинул крепость, остался здесь. Каждый из них понимал, что это, возможно, их последний бой, но они были готовы встретить его вместе, плечом к плечу. В этой готовности было что-то правильное, что-то, придававшее сил, несмотря на неминуемую опасность.

Постояв еще немного, она побежала дальше, снова вниз, снова в кузню за новой порцией мечей. Когда Эодред выбежала на нижний ярус укрепления, ей показалось, что кто-то окликнул её сверху. Она резко обернулась — и едва не столкнулась с отцом, королём Теоденом, который шёл по стене всего одним ярусом выше в сопровождении Гамлинга и Арагорна. Она прижалась к стене, стараясь остаться незамеченной. Сейчас, когда она раздавала оружие, встреча с отцом означала бы неминуемый приказ укрыться в пещерах вместе с другими женщинами, а этого она допустить не могла.

— …Если нам уготован конец, — донёсся до неё глухой обрывок королевской речи, — пусть они встретят смерть так, чтобы об этом сложили легенды.

Судя по разговору, Арагорн пытался уговорить Теодена отправить вестников за помощью, но король лишь качал головой:

— И кто поможет нам? Эльфы? Гномы? Тебе везёт с союзниками больше нашего. А иных друзей у нас не осталось.

— Гондор поможет, — твёрдо произнёс Арагорн.

Эодред застыла, услышав это. Горькая усмешка промелькнула в её мыслях — она слишком хорошо знала цену этим словам. Сколько раз она сама гадала, придёт ли помощь с юга, когда тьма сгущалась над землями Рохана. И всё же что-то заставило её сердце дрогнуть и дело было не только в уверенном тоне Странника. Теоден, не замечая дочери, разразился горячей отповедью:

— Гондор?! Где был Гондор, когда пал Вестфолд?! Где был Гондор, когда враги брали нас в кольцо?!

На миг Эодред сжала пальцы в кулаки, сдерживая порыв возразить отцу. В груди болью отозвались эти слова — теперь, когда она своими глазами видела преданность Гондора. «Где был Гондор? — да прямо здесь, сражается бок о бок с нами. Боромир не просто проводил их до Хельмовой Пади — он остался защищать её вместе с ними. Она пока не знала почему он остался но, не могла не признать эту верность. Но Теоден продолжал, не в силах сдержать горечь:

— Где был Гонд… — и тут его взгляд упал на Эодред, неожиданно оказавшуюся прямо перед ним на ступеньках. Теоден осёкся. Повисла тишина, нарушаемая лишь топотом торопливых шагов да лязгом железа на стенах, что казались громче грома. Наконец король, встретившись взглядом с дочерью, тяжело вздохнул и повернулся к Арагорну: — Нет, друг мой, Арагорн. Мы одни в этом поле.

Он оборвал спор, шагнул вперёд и отдал приказ:

— Отправить женщин и детей в пещеры!

Стражники кивнули и поспешили вниз, сгоняя перепуганных горожан. Один из них неловко протянул руку, намереваясь увести и Эодред, но она смерила его холодным взглядом — и воин мгновенно отдёрнул ладонь, не осмелившись настаивать.

— Отец! — окликнула она короля, обгоняя Гамлинга и вставая у Теодена на пути.

— У нас нет времени на споры, Эодред! — Король нахмурился, вздёрнув подбородок. — Война у самого порога.

— Не надейтесь, что я буду прятаться в пещерах, словно… словно запуганная лань! — процедила она сквозь зубы, уже собираясь выпалить всё, что думает. Но Теоден вдруг взял её за локоть, сильнее, чем следовало, и потащил чуть в сторону от ушей других воинов.

— Я не наследная принцесса, я бастард, — выдохнула она, стараясь вырваться. — Вам не о чем переживать, что род прервётся — я же всё равно не вписываюсь в эту царскую линию!

Почему-то он не прерывал её, не отчитывал — лишь смотрел с лёгкой, почти доброй усмешкой в глазах. Эодред злилась на это, чувствуя, как сердце колотится от накатившего гнева и страха.

— Я прошла слишком длинный путь и даже спасла гондорского воина, — выпалила она, глядя отцу прямо в лицо, — который теперь, кстати, расставляет наше войско так, чтобы наша неопытность в осадах не сгубила нас окончательно.

— Я лично просил лорда Боромира об этом, — спокойно ответил Теоден.

— Гондор помог бы если бы… — он вдруг подняла глаза уловив то что сказал отец. Внутри всё оборвалось. «Он просил Боромира?!» — Эодред лишь сейчас осознала, что отец, оказывается, обратился за помощью в тактике именно к гондорцу. И значит, не столь уж он презирал Гондор, как кричал минутами ранее.

Теоден слегка наклонил голову, словно признавая её замешательство. В его глазах промелькнула тень усталости — той самой, что появляется, когда приходится признавать собственные ошибки. Эодред почувствовала, как её гнев медленно тает, уступая место растерянности.

— Глупо было бы отвергать советы человека, который лично возглавлял войска и отбил Осгилиат, — проговорил король, и в его голосе Эодред уловила нотки уважения к гондорскому военачальнику, — но это все мы обсудим позже, дочь моя. А сейчас…

— Я. Не. Пойду. В. Пещеры, — отчеканила Эодред, уже собираясь отстоять свою позицию во что бы то ни стало.

Теоден вдруг вздохнул, и в его лице смягчилось что-то, чему она никак не ожидала. Он протянул руку и осторожно коснулся её щеки, проводя большим пальцем по родному, давно знакомому силуэту черт дочери.

— Вот эту Эодред я узнаю, — негромко сказал он с лёгкой усмешкой. — Не пойдёшь — хорошо. Выберешь себе место на стене или во дворе, если хочешь. Но подумай о сестре. Сумеешь ли ты пережить, если Эовин узнает, что ты осталась, и тоже возьмёт меч? Ты готова к тому, чтобы видеть её на поле битвы?

Она опустила глаза, чувствуя, как болезненно кольнуло в груди — мысль об Эовин, которая всегда старалась быть достойной рохирримским традициям, пускалась в бой без тени страха… Наконец Эодред тихо выдохнула, поняв, что отец своим последним замечанием вонзил копьё прямо в её душу: ведь она сама бы не хотела видеть Эовин, бушующую в кровавой сече.

Но Теоден уже коснулся её локтя, словно прося прощения за грубый тон, и ободряюще сжал его:

— Решай сама. Я не стану загонять тебя в пещеры силой. Но уж сделай всё, чтобы сестра осталась в безопасности.

С этими словами он отошёл к Арагорну и Гамлингу, которые терпеливо ждали, пока король закончит разговор. Эодред застыла на месте, наблюдая, как король и его спутники удаляются. Мысли о предстоящей битве и об отцовских словах вихрем кружились в её голове, но больше всего её сейчас тревожила Эовин. Она не видела сестру с той самой минуты, когда они вместе вошли в Хельмову Падь, и у неё не было времени выискать её среди множества встревоженных лиц. Как же всё это обернётся для неё, для Эовин?

Она вспомнила ту девочку, которую впервые увидела при дворе Теодена много лет назад. Эовин тогда было всего тринадцать — хрупкая, с серьёзным взглядом, в котором сквозила жажда жизни, и с тонкой гордой осанкой, выдававшей её благородное происхождение. Эодред, напротив, пришла в Эдорас после долгих странствий и испытаний: мать давно не было рядом, имя было под сомнением, и только желание Теодена признать её своей дочерью — пусть и рождённой не в браке — дало ей право ступить под своды Золотого Чертога.

В тот день, когда они с Эовин встретились впервые, во дворе дворца скакали лошади, пахло свежеиспечённым хлебом, а вокруг царил привычный для рохирримов шум. Девочка стояла в стороне от прочих детей знати, казавшаяся строгой и отчуждённой, однако когда Эодред вошла, Эовин вдруг пристально на неё посмотрела, словно заметила кого-то особенного среди всех прибывших гостей. Взгляд у неё был изучающий, даже слишком глубокий для подростка. И это слегка смутило Эодред, привыкшую чувствовать недоверие людей из окружения короля.

А потом случилось нечто совсем неожиданное. Эовин, не сказав ни слова, подошла к Эодред и запустила руку в её растрёпанные волосы, тихо спросив:

— Ты тоже умеешь ездить верхом?

Голос девочки звучал так, будто она давно искала друга, который разделял бы её страсть к лошадям и вольной езде. Эодред, привыкшая бродить в одиночестве и никому не рассказывать о своих странствиях, почувствовала странную теплоту, когда увидела этот робкий интерес. Она кивнула, а Эовин вдруг улыбнулась — осторожно, но очень искренне, словно ребёнок, который, наконец, отыскал свой ключ к дверям взрослого мира.

С тех пор между ними установилась особая связь. Эовин была почти на пять лет младше, но смотрела на Эодред с преклонением, смешанным с завистливым восхищением. Ведь Эодред жила по-своему свободно и дико: ей дозволили бродить по окрестным лугам без проводников, носить штаны вместо тяжёлых дворцовых платьев и, если хотелось, даже тренироваться с оружием вместе с простыми стражниками. Для дочери короля Рохана — тем более для племянницы, которую всем при дворе видели лишь в роли будущей «хранительницы очага», — подобные вольности были немыслимы.

Эовин жадно впитывала каждый жест Эодред: как та умеет оседлать коня и мчаться по полю быстрее ветра, как громко смеётся и не старается скрыть этого за напускной женской скромностью, как смело вступает в споры и отстаивает своё право на собственное мнение. И хоть временами Эодред замечала на себе суровые взгляды придворных, видела, как стискивают зубы королевские советники, когда «дочь от ошибочной связи» показывала свой строптивый нрав, — она всё равно продолжала жить так, как хотела. И девочка при ней тоже расправляла плечи, словно старалась научиться гордой осанке воительницы, которой когда-нибудь станет.

Со временем они сблизились ещё больше: Эодред учила Эовин проскальзывать мимо дворцовой стражи, чтобы посреди ночи выбраться во двор и любоваться лунным светом над пастбищами. Утром их потом ругали за ночные выходки, но Эовин улыбалась за общей трапезой, а Теодред порой лишь укоризненно качал головой. Любая другая принцесса, скорее всего, поплатилась бы за такое поведение, но Эодред словно открывала сестре потайной ход в другую жизнь — ту, в которой были огонь свободы и юная отвага.

С годами, когда Эовин начала взрослеть и становиться красавицей, к ней стали относиться всё более строго. Придворные дамы учили её манерам, а советники поглядывали со всё большей требовательностью: «Будь достойна своего рода». Но каждый раз, когда Эодред оказывалась рядом, Эовин невольно подбадривалась. Она старалась подражать этой независимой, несколько непокорной «бастарду-сестре», которая смотрела на правила свысока. И это придавало Эовин сил — чувствовать, что кто-то уже прошёл дорогой, отличной от уставов дворца, и выжил, не растеряв при этом внутреннего огня.

Сейчас, стоя на грубой каменной лестнице Хельмовой Пади, Эодред думала о том, что прошло уже много лет, но в душе Эовин всё ещё та же — решительная, порывистая, мечтающая скакать в бой рядом с лучшими воинами Рохана. И разве её станет кто-то останавливать, коли сама Эодред собирается остаться на стенах? Если сестра увидит, что бастард никуда не уходит, разве она смирится с ролью запуганной лани и уйдёт в пещеры? Конечно, нет.

«Я не хочу, чтобы она бросалась в гущу боя. Но имею ли я право требовать от неё того, на что сама не согласна? — мелькнула у Эодред мучительная мысль. — Я всякий раз подбадривала её делать выбор самой. Неужели теперь я стану закрывать ей путь к этому выбору?»

Ей вспомнилось, как она впервые показывала Эовин как обращаться с пращей, когда ей было всего четырнадцать. Девочка с таким восторгом крутила пращу, училась прицеливаться и метать камни, что глаза её сияли от радости и гордости, будто уже тогда чувствовала в себе призвание сражаться за родную землю. С возрастом этот интерес только крепчал. Конечно ее обучали управляться с мечом, как и любого рохиррима. Но девушек обучали только ради защиты себя. И теперь перед Эодред стоял ужасный выбор: или смириться, что сестра схватит меч и может погибнуть наравне с остальными, или же пытаться уговорить её спрятаться в пещерах — там, куда она и сама не собиралась спускаться.

Она нахмурилась, осознав, что впервые видит смысл в отцовских словах: «Сумеешь ли ты это вынести?» В глубине души Эодред понимала: отправить Эовин в укрытие — значило бы разрушить их общее стремление к свободе. А позволить остаться — значило подвергнуть сестру смертельному риску. И что из этого выбрать, если сама она никогда не умела согнуть голову под давлением воли других?

На миг она прижалась лбом к холодному камню, задержав дыхание. Сердце колотилось, мысли кипели. Во дворе гремели доспехи, лязгали мечи, люди подтягивались к стенам. Отныне каждый миг приближал их к возможному концу.

«Мы теперь втроём, — она представила Теодена, Эомерa и Эовин, — мы — семья. Но я слишком сильно отличаюсь от них. И тем не менее… », — подумала Эодред, разжимая кулаки.

С этим решением она подняла голову и шагнула в сторону лестницы, что вела вниз, к двору. Нужно было найти Эовин. Нужно поговорить с ней — не скрывать страха, но и не ломать её волю.

«Это всё, что я могу ей дать: правду и свою защиту.», — промелькнуло в её сознании, пока она спускалась по каменным ступеням.

Внизу Эодред уже слышала лихорадочную суету, видела вспышки факелов и тусклый отблеск последних солнечных лучей, скользящих по стенам. Битва могла начаться в любую минуту. Она ещё раз вспомнила про Боромира — о том, что он тоже здесь, рядом, хоть и мог уехать домой. И сердце отозвалось странным теплом: «Если он нашёл в себе силы остаться, то и мы найдём способ устоять. Хотя бы до утра», — прошептала она, вскидывая подбородок с решимостью.

А потом её взгляд вновь устремился в толпу, и она стала искать знакомую статную фигуру с золотистыми волосами. Искать сестру — ту самую, что когда-то была тринадцатилетней девчушкой, в восторге глядевшей на новую, отважную «старшую сестру», которая и сама только училась понимать свою силу…