Эрды: Дети Звезд / The Irda: Children Of The Stars (джен)

Солнечный свет пронизывал прозрачные голубые воды Куррейна. Как часто бывало по утрам, Ксокли замерла, лениво поводя своим широким плоским хвостом в потоке, и повернула одну из трёх своих голов, чтобы понаблюдать, как другие морские существа возвращаются, скользя по тёплым лучам света, спускающимся с поверхности.

Мимо проплыл величавый листорыб: его волнистые плавники, в честь которых он и получил своё имя, трепетали, словно праздничные украшения, приветливо помахивая в знак доброго утра.

Еженощная вертикальная миграция началась ещё с наступлением сумерек. Крошечные рыбки, слишком мелкие, чтобы Ксокли могла их разглядеть, поднимались вверх в поисках пищи. За ними медленно следовали рыбы покрупнее, питавшиеся этими малышами, а за ними — существа ещё крупнее. Ночь в глубинах Океана Куррейн была совершенно иным миром, не похожим на дневной.

Ксокли наблюдала за этим ночным танцем и утренним возвращением, хотя сама не поднималась с наступлением темноты — разве что её звал чей‑то голос. Как звал её сегодня утром — слабо, едва различимо.

Тот, кто звал, был не рядом, возможно, даже не в воде, но Ксокли чувствовала печаль его зова; эта скорбь отзывалась в самой её сути. Подав знак своим детёнышам, она двинулась по дну океана, позволяя течению нести её туда, куда ему угодно. Спешить было некуда. Меланхолия зовущего сама подскажет ей, когда пора подняться.

Одна из её голов схватила личинку креветки, плывущую на морском листе, сверкавшем, как россыпь блёсток. Этот крохотный кусочек лишь разжёг аппетит. Ксокли распахнула все три пасти и втянула воду, наслаждаясь тем, как она устремляется сквозь жабры на её шеях.

Призрачный свет скользил по тончайшей, почти прозрачной мантии, прикрывавшей органы на шеях и туловище Ксокли. Позади неё, в струях света, резвились малыши: они ныряли под риф и снова выныривали то сбоку, то сверху, то позади него.

Детёныши разлетались в стороны, а потом снова смыкались вокруг неё, когда она поворачивалась. Она не только обходила холодную зону к северу от рифа — там из трещины на дне океана поднималась чернильно‑чёрная дымящаяся жидкость, — но и тянулась туда, где зов с поверхности звучал сильнее: он пел в её костях, словно песня сирены, которую невозможно было игнорировать.

Малыши были миниатюрными копиями матери: три головы на длинных шеях, золотистая чешуя и плавники, переливающиеся всеми цветами океана. Прозрачность их юной кожи и ещё не до конца сформировавшихся мантий делала их почти невидимыми на фоне рифа — лишь яркие глаза выдавали их присутствие.

Ксокли скорее почувствовала, чем услышала, крик одного из детёнышей. Резко развернувшись, она пересчитала их. Один, два, три — у рифа. Ещё один на дне, изучает миниатюрную «трубу» — зародыш трещины, — из которой вверх поднимаются бледные частицы. Ещё один, чуть дальше, лениво плывёт. Значит, не хватает одного — того, кто трубил от боли и страха.

Крик доносился с севера, со стороны трещины. Приказав остальным держаться подальше, Ксокли рванулась на звук. Она сплела три свои длинные толстые шеи и плыла, держа три головы вплотную друг к другу. Ленивый панорамный обзор подводного мира исчез: теперь она целиком сосредоточилась на этих мольбах.

По мере приближения к трещине видимость падала. Дымчатая чёрная жидкость, извергаемая ею, мутила воду, и солнечный свет почти не проникал сюда. Ксокли плыла наощупь, следуя за вибрацией, которую издавал её детёныш. Его жалобные крики слабели с каждой секундой.

Она издала трубный вопль отчаяния, и в ответ донёсся лишь слабый всхлип потерявшегося малыша. Ксокли кружила в мутной темноте. Когда ей уже казалось, что она никогда его не найдёт, она увидела его: он оказался ближе к рифу, чем она думала, — и был пойман в колышущиеся щупальца гигантского трубчатого червя.

Трубчатые черви не отличались ловкостью. Они проводили всю жизнь, прикрепившись к рифу или валуну, неспособные преследовать добычу. Вместо этого они выбрасывали жалящие щупальца в поток воды, чтобы схватить еду, а затем втягивали оглушённое, несчастное существо в смертельные объятия.

Малыш слабо попискивал. Скованный могучими щупальцами, он задыхался. Ксокли метнулась к нему, издавая крики — предупреждение, отчаяние и вызов.

Червь, медлительный и неповоротливый во время кормления, становился быстрым, когда чуял угрозу. Его жалящие щупальца метнулись вперёд и вцепились в нежную плоть у основания её шей.

Боль, словно от укусов сотен крошечных зубов, пронзила её нервную систему. Ксокли взвизгнула и резко рванулась назад, мощно ударив большим грудным плавником. Её вес и сила позволили вырваться — но на колючих щупальцах осталась клочья её плоти. Она снова метнулась вперёд.

И снова трубчатый червь впился в неё, впрыскивая яд в её вены. Она вновь вырвалась, на этот раз сорвав с основания сразу несколько трубок. Сквозь воду до неё донёсся едва уловимый отголосок бессмысленной ярости существа.

Она ринулась в атаку ещё раз, раскинув три шеи как можно шире, чтобы ударить сразу с трёх направлений. Не обращая внимания на боль, она атаковала снова и снова — неутомимо, отчаянно. Обрушивалась на червя сверху и снизу, бросалась в лобовую атаку. Она отрывала куски уродливых, извивающихся щупалец, выламывала целые пучки у самого основания.

Червь отбивался со всех сторон, выбрасывая не только жалящие щупальца, но и густую едкую белую отраву. Ксокли отступила — ослеплённая, истекающая кровью, сломленная. Её малыш больше не двигался в хватке червя. Его жалобные крики затихли навсегда.

Откинувшись назад, Ксокли издала вопль отчаяния и горя. Её мука была так велика, что почти заглушила зов с поверхности. Бросив последний взгляд на останки детёныша, она поплыла вверх, подавая сигнал остальным малышам следовать за ней.

Стремительно рванувшись к поверхности, она внимала зову сирены, впитывая чужое страдание, втягивая его в себя. Прибавленное к её собственной скорби, это чувство стало невыносимым. Она дала выход своей боли. Скорбь переплавилась в ярость, разгораясь внутри до лихорадочного накала. И когда Ксокли вырвалась из воды, взметнувшись в воздух, она была уже безумна от гнева.

Внизу, на волнах, качались крошечные корабли. Существа, цеплявшиеся за палубы, были совсем малы — но она жадно впитывала их страх и боль. Она втягивала в себя эти оглушающие, пьянящие эмоции, словно они могли хоть немного приглушить её собственную муку.

* * *

Серо‑голубая, бескрайняя вода тянулась до самого горизонта, сливаясь с небом. Под холодным солнечным светом она переливалась, словно расплавленное стекло.

Они находились к северу от континента Ансалон, далеко к западу от Халкистовых гор. Поблизости лежали острова — Драконьи острова, как заверил их капитан‑человек; некоторые из них были достаточно велики, чтобы на них могла обосноваться колония огров.

— Сколько ещё? — крикнула Тенаж, обращаясь к Лирральту, который сидел в тени на верхней палубе, прислонившись спиной к переборке. Она уверенно прошла по качающейся палубе — за дни плавания она привыкла перешагивать через тех, кто нежился на солнце, — и присела рядом с ним. — Сколько ещё?

Он улыбнулся, обратив к ней свои незрячие глаза:

— Уже недолго. Разве ты не слышишь?

Тенаж склонила голову набок.

— Да… — протянула она с шипящим призвуком. И правда, все они понемногу начинали слышать этот зов сирены, манящий их через воду. — Но он всё ещё такой слабый. Не пойму, близко это или далеко.

— Близко, — произнёс кто‑то позади неё. — Очень близко.

— Лучше бы так, — буркнул другой голос.

Тенаж вернулась на нос корабля. Вот в чём беда, когда столько народу набито на одном судне: никакой уединённости. На меньшем корабле, шедшем следом, наверняка было ещё теснее.

Рядом с ней встал Игрейн, положил руку ей на плечо.

— Тесновато? — тихо спросил он.

Как всегда, Тенаж удивилась, насколько точно он угадывал её мысли, и тут же устыдилась этих недостойных чувств.

— Я знаю, что должна быть благодарна, — призналась она с раскаянием. — Нам повезло найти капитана, который согласился взять нас всех разом. — Повезло найти человека, чья жадность оценила ту сумму, что мы могли заплатить.

— Нам повезло, что мы здесь, все живы и здоровы, — отозвался Игрейн с горькой усмешкой: он был одним из немногих, кого первые дни в море мучила морская болезнь. А потом очень тихо, очень печально прошептал: — Хотел бы я, чтобы Эверлин увидела наш новый дом.

Тенаж удивлённо посмотрела на него. Впервые с тех пор, как её убили, он упомянул имя дочери.

Игрейн уже не был тем вождём, который покинул Такар. Смерть дочери высосала из него жизнь, оставив мужчину, который будто уменьшился: его серебряные волосы и глаза теперь казались тускло‑серыми. Но в голосе по‑прежнему звучала власть, способная сдвигать горы.

Она сочувственно сжала его руку, повернулась лицом к ветру и устремила взгляд на море. Игрейн хотел что‑то сказать, но Тенаж вдруг резко втянула воздух и наклонилась вперёд, перегнувшись через леер.

— Ты видишь остров?

— Нет. — Она покачала головой и отстранила его руку. — Нет. Я вижу узор на воде — кружение, которого не бывает от природы.

Сложив ладони рупором, она закричала капитану, стараясь перекрыть хлопанье парусов:

— Впереди что‑то есть!

Капитан жестами показал, что не разобрал слов. Прикрыв глаза ладонью, он вгляделся вперёд, а потом вдруг резко схватился за штурвал и с усилием начал менять курс, выкрикивая приказы команде.

Корабль накренился, разворачиваясь, и заскрежетал в воде.

Тенаж схватила Игрейна и потянула его к переборке, к трапу и вниз, в трюм.

— Всем вниз! — крикнула она.

Все уже вскочили, встревоженные, а когда корабль развернулся, подняв фонтан брызг, люди и огры бросились врассыпную.

Игрейн ахнул. По палубе прокатились крики, и Тенаж обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как над водой поднимается голова: золотое рыло взметнулось из волн, вода стекала с переливчатой кожи. Существо было одновременно прекрасным и ужасным: словно отлитое из прозрачного жемчужно‑золотого металла, с рыбьей чешуёй и глазами красными, как рубины.

Рядом показалась вторая голова, затем третья — огромные, с мощными шеями, блестящими и вздутыми от напряжения. Они откинулись назад, воздух засвистел в ушах Тенаж, волосы хлестнули её по глазам.

Капитан выкрикивал что‑то неразборчивое. Огры кричали, метались. Теперь уже Игрейн толкал её вперёд. Она врезалась в Лирральта, который по‑прежнему стоял, прижавшись спиной к переборке.

— Держитесь! Держитесь! — орал капитан.

Чудовища неслись вперёд, взбивая белую пену, опустив огромные тупые головы, готовые тараном крушить всё на своём пути. У Тенаж была лишь секунда на то, чтобы подумать и действовать, прежде чем твари врежутся в борт. Разве деревянные балки выдержат такой чудовищный удар?

Тенаж вскинула руки, возводя щит всей доступной ей магической силой. Головы чудовищ ударили в невидимую преграду с такой мощью, что она ощутила дрожь. Одна из голов прорвалась мимо и врезалась в корабль.

Судно закачалось от удара, бешено раскачиваясь взад‑вперёд. Дерево стонало и трещало, грозя расколоться. Удар швырнул Тенаж на палубу; она ударилась головой о доски. Перекатившись на спину, оглушённая, она увидела, что морские чудовища готовятся к новому тарану.

Она поднялась на колени, бормоча под нос слова нового заклинания, надеясь укрепить щит.

Мгновение спустя рядом оказались Игрейн и Лирральт — помогли ей встать. Другие огры сгрудились вокруг, вливая в её магию силу своих чар.

Чудовища атаковали снова, ударяя в невидимый щит. Взревев от ярости и досады, тварь откинулась назад, взмыв ещё на пятьдесят футов в небо, и снова ринулась вперёд. Удар был таким, что всех их швырнуло на палубу, будто они ничего не весили. Щит содрогнулся, но устоял.

Позади них раздался одобрительный крик. Предвидя следующую атаку, Тенаж крикнула:

— Сосредоточьтесь!

Ещё один крик, и Лирральт схватил её:

— Они уходят!

Мимо пробежал матрос‑человек, и Игрейн схватил его:

— Что это за твари?

— Не твари. Одна тварь. Ксокли. Она пытается накормить детёнышей! Мы для неё — еда.

— Она идёт ко второму кораблю, — глухо произнесла Тенаж. Она бросилась к лееру, размахивая руками и крича, надеясь отвлечь чудовище.

Оно проплыло мимо, наполовину погружённое в воду. Добежав до конца палубы, Тенаж изо всех сил швырнула заклинание — что‑то вроде молнии, протрещавшей в воздухе, но не долетевшей. Она метнула огненные шары — один, второй, ещё. Они пронеслись по воздуху, но упали, не достигнув цели.

Рядом Игрейн тоже бросил заклинание, и что‑то ударило в воду совсем рядом с чудовищем, выбросив высокий гейзер.

Ксокли плыла к меньшему кораблю.

— На том корабле нет никого, кто смог бы её остановить, — сказала Тенаж голосом, в котором слышалось поражение. Те, кто лучше владел магией и чарами, плыли вместе, надеясь в пути учиться друг у друга.

Она оцепенело смотрела, как чудовище повторяет тот же манёвр у меньшего судна, тараня его снова и снова. Она видела, как тела падают в воду, слышала всплески и крики, а потом наступила тишина. На их корабле раздавались стоны и скорбные напевы.

Меньший корабль накренился набок, словно игрушка в пруду. Тела соскальзывали с палубы, судорожно пытаясь за что‑нибудь ухватиться. Что‑то под водой хватало огров, едва они касались воды. А чудовище всё било и било золотыми головами в борт. Снова и снова.

Тенаж вырвалась из хватки Игрейна и побежала к капитану.

— Возвращайтесь! — закричала она. Вскарабкавшись по трапу на верхнюю палубу, она кричала: — Возвращайтесь! Мы должны им помочь!

— Мы не можем. — Человек спокойно встретил её взгляд. — Это потопит и нас тоже.

— Всё равно, — хрипло произнёс второй помощник, указывая вдаль. — Оно уходит.

Тенаж обернулась. Морское чудовище уплывало — изящное, прекрасное, постепенно скрываясь под водой, пока не исчезло совсем.

Второй корабль ещё держался на воде, но сильно накренился вправо. «На правый борт», — поправила она себя.

Пока они смотрели, на мачте взлетели сигнальные флаги.

— Принимает воду, — перевёл капитан. — Но идти может. Ответьте им сигналом. Мы пойдём рядом. Поможем, чем сможем.

Тенаж настояла, чтобы они прошли поближе и проверили воду на выживших, но она знала, что это бесполезно, даже когда капитан уступил.

Сколько погибло?

Она вернулась по трапу и встала на носу. Огры позади неё на палубе притихли, тихо плакали, шёпотом гадали, кто из друзей и родных пропал.

К ней подошли Игрейн, затем Лирральт. Солнце садилось. Она всё стояла, глядя на чёрную воду впереди, сверкавшую в свете Солинари, будто усыпанную бриллиантами. Ветер становился холоднее. Зажглись звёзды.

Она всё ещё стояла там, когда вперёдсмотрящий закричал:

— Земля!

Она огляделась по сторонам, а потом поняла: земля была прямо перед ней. Та чернота, которую она принимала за беззвёздное небо, оказалась островом.

Большим островом.

Игрейн и Лирральт снова подошли к ней, протискиваясь сквозь огров, высыпавших из трюма.

Какое‑то мгновение Игрейн смотрел на чёрный выступ суши на горизонте. А потом тихо произнёс:

— Нас будут звать Эрды — Дети Звёзд, Стражи Тьмы. Раз мы нашли путь к этому месту, мы проложим свой путь и в будущее.

Впервые после смерти Эверлин в его сердце затеплились надежда, покой и удивительное умиротворение.

* * *

Халлейн сидела днями напролёт — молчаливая, замкнутая, отрешённая. Она ела, когда перед ней ставили еду, спала, когда рабыня вела её к постели. Дрожала, когда в комнате становилось холодно, и обливалась потом, если садилась слишком близко к огню.

Всё болело: зубы, кожа, пальцы, мышцы, глаза. Любая боль, даже самая слабая, отзывалась во всём теле. И каждый звук, пусть самый тихий, заставлял её вздрагивать, съёживаться. Но она знала: это пройдёт. Боль отступит, слух вернётся к норме. А вот насчёт рассудка она не была так уверена.

Всё вокруг казалось размытым, словно раннее утро высоко в горах, когда облака ещё не поднялись, воздух густ от влаги, а у предметов нет чётких очертаний.

— Зачем ты держишь её живой? — голос Каэде, окрашенный ревностью, прорвался сквозь эту дымку.

— Потому что это меня забавляет, — ответил голос Джирбиана, отвратительно гладкий, будто шёлк.

Она наблюдала за всем этим, как за театральной постановкой, и ждала, когда сердце наконец проснётся и напомнит ей, что она жива. То, что в конце концов заставило её смотреть, слушать, вернуло в мир злых шёпотов, — это крик умирающего.

— Так, — произнёс голос у окна. — Значит, ты всё‑таки собираешься очнуться. — В нём не было радости от этой перспективы.

Халлейн медленно села. У окна стояла Каэде, держа на ладони кристалл из коллекции Джирбиана.

В памяти вспыхнула смерть Бакрелла.

— Бакрелл… — выдохнула она, задыхаясь.

Каэде вернула кристалл на бронзовую подставку и повернулась к ней.

— М‑м‑м. Я всегда думала, что ты относилась к моему брату чуть теплее, чем показывала. Наверняка теперь он один из самых верных последователей Игрейна. Он никогда ничего не делал наполовину.

Она не знала! Халлейн поняла это мгновенно. Джирбиан ей не сказал. Она уже открыла рот, чтобы вылить наружу гнев и боль, рассказать всё. Но сдержалась. Это знание могло пригодиться позже.

С усилием Халлейн спустила ноги с кровати и поднялась. Слабая, дрожащая, она побрела к своему скудному гардеробу.

— Чего Джирбиан хочет от меня?

Каэде пожала плечами, но ответил Джирбиан — он стоял в дверях, безупречно одетый в красный мундир, пышущий здоровьем.

— Возможно, остались ещё какие‑то заклинания, которых я не знаю.

Она прислонилась лбом к дверце шкафа.

— Тебе придётся меня убить, — тихо сказала Халлейн. А потом, с нарастающей яростью: — Я умру, но никогда не стану учить тебя ничему новому!

Он пожал плечами, будто это не имело значения.

И правда, не имело. Какие жалкие, мелкие заклинания могла дать ему Халлейн, когда он и так сумел замучить огра до смерти, не оставив на теле ни единого следа? Когда она взглянула на Каэде — та стояла в потоке света из окна, лениво водя пальцами по кристаллам из коллекции Джирбиана, — в голове у неё вдруг сложилась одна мысль. Она поняла, какое заклинание могла бы дать. И ещё поняла — ещё до того, как Каэде ахнула, — что Джирбиан убьёт её, если придётся, лишь бы вырвать этот секрет.

В этот миг Каэде схватила кристалл, широко раскрыв рот от изумления, и поднесла его к свету. Внутри прозрачного шара вилась лента дыма. Солнечный свет, проходя сквозь кристалл, рассыпался танцующими радужными бликами.

— «История»! — выдохнула Каэде, прижимая шар к уху. — «История»! «Песнь Хранительницы»! Она внутри! Как ты её заполучил?

Джирбиан был так же озадачен, как Халлейн — напугана.

— О чём ты? — Он протянул руку, но она не отдала кристалл. Тогда он выхватил его и повторил вопрос: — О чём ты говоришь?

— Это «История»! «Песнь Хранительницы»! Я слышу её! Отдай мне! Это моё! Кто‑то украл её у Хранительницы. Она не болела. Её убили!

— Ты уверена? — Он поднёс сферу к уху, потом к свету. — Это нелепо! Как такое возможно?

— Я слышу её! Отдай! Это моё!

Он поднял кристалл выше, вне её досягаемости, оттолкнул тянущиеся к нему руки. Прежде чем Каэде успела его остановить, он шагнул к Халлейн и сунул шар ей в руки.

Круглый, гладкий, прохладный. Пальцы Халлейн сомкнулись вокруг сферы. Она почувствовала знакомое покалывание жизни. Прижав кристалл к себе, она подошла к огню и подняла его повыше.

— Это сделала ты, — произнёс Джирбиан с полной уверенностью. — В тот день, когда Хранительница заболела, Лирральт что‑то сказал — загадочное, про то, что поёт ради своей судьбы. В тот же день он был так зол на тебя. Но у него одного не хватило бы знаний, чтобы сотворить такое, значит, ты ему помогла. Как?

Да, «Песнь» всё ещё была там. Халлейн чувствовала её так же, как Каэде слышала.

— Нет. Я этого не делала, — солгала она. Халлейн протянула кристалл обратно. — Я не чувствую ничего, кроме куска стекла.

Джирбиан смотрел на неё мгновение.

— Постарайся вспомнить, — ласково произнёс он. — Возможно, память вернётся сама. Пока мне не пришлось освежить её… так же, как я освежал чью‑то другую. — Он снова вложил сферу ей в руки.

Каэде вскрикнула в протесте:

— Он мой! Ты не можешь…

Один взгляд Джирбиана заставил её замолчать, и она вышла из комнаты следом за ним, сверкая глазами, полными ненависти.

Халлейн отнесла сферу к кровати. Устроившись на подушках, укутавшись в тёплые одеяла, она положила кристалл на колени и уставилась на него, пытаясь вспомнить ту ночь, когда всё случилось. Пыталась вспомнить заклинание, вспомнить, каким оно было, как всё сошлось воедино.

Когда ей показалось, что она вспомнила ту ребристую тьму и поток «Песни», лившийся с губ Старейшей, она потянулась своей силой. Мысленно коснулась хрустального шара.

Сфера раскрылась. «Песнь» хлынула наружу, обвивая её руки, струясь сквозь пальцы, — музыка, которую невозможно описать, горько‑сладкая, от которой слёзы застилали глаза. Песнь о мире, который скоро исчезнет навсегда. О прекрасном, сверкающем мире, похожем на яблоко, в котором уже завелся червь тления.

Халлейн растворилась в этой мелодии, не в силах проследить её течение, когда вдруг услышала ликующие крики, шум и гам во дворе внизу. Она вскочила и бросилась к окну.

Во дворе теснились солдаты, кричали, выкрикивали поздравления. Ей показалось, что она видит Джирбиана в парадном мундире, шагающего сквозь толпу из людей и лошадей. А потом она увидела, из‑за чего поднялся весь этот шум.

Толпа окружила группу пленников, скованных цепью возле повозки. На повозке, прикованный и связанный, стоял одинокий узник — Эдамм, человеческий вождь, которого Джирбиан искал с одержимостью безумца.

* * *

Джирбиан забыл обо всём — о «Истории», о гневных мольбах Каэде, о манящем заклинании, которое Халлейн рано или поздно ему выдаст.

Сотни людей — стариков и юношей — спустились в подземелья Джирбиана и не вернулись. Они умирали, крича и моля о пощаде, либо настолько погрузившись в безумие, что уже не могли даже кричать. Уничтожая каждого из них, он видел в их искажённых мукой человеческих лицах лицо Эдамма — и желал, что не убивал именно его.

Теперь эта радость будет ему доступна.

Джирбиан шагал сквозь толпу огров и людей, набившихся во двор, бесцеремонно расталкивая их. Взобравшись на повозку, он встал лицом к человеку, которого ненавидел больше всех на свете.

— Какая жалость, что ты можешь умереть лишь единожды, — произнёс он, разочарованный тем, что пленник сохранял самообладание.

Он отыскал в толпе командира отряда, доставившего пленника, и жестом подозвал его к себе.

— Где вы его нашли? Он охранял людей Игрейна, как я и думал?

— Нет, господин. Насколько мне известно, остальных так и не нашли. Его схватили возле Персофолуса. Мы полагаем, он руководил осадой города.

— А битва?

— Мы победили, сир, — капитан гордо расправил плечи. — Люди были перебиты.

Джирбиан довольно ухмыльнулся и наклонился, чтобы хлопнуть огра по плечу.

— А нашли ли вы при нём что‑нибудь ценное? — он мотнул головой в сторону Эдамма.

— Да, сир. Точно как вы и говорили. Мои воины принесли мне это. — Капитан запустил руку за пазуху и вытащил серебряную цепочку с амулетом, обмотанным серебряной проволокой.

Джирбиан тоже достал из‑за пазухи такой же амулет — кровавик, снятый им с шеи Эверлин. Он молча поднял оба амулета, чтобы пленник их увидел.

Эдамм рванулся к нему, оскалив зубы, словно дикий зверь. Цепи, опутывавшие его тело, натянулись, но удержали — все его усилия были тщетны.

С блаженной улыбкой на лице Джирбиан спустился с повозки. Он нашёл Каэде в своей спальне. Она была едва одета, с распущенными длинными волосами; густой, пьянящий, соблазнительный аромат её духов витал в воздухе.

— Ты уже слышала?

Она кивнула и протянула ему бокал вина.

— Его смерть должна быть впечатляющей. Она должна стать примером для других.

На губах Джирбиана медленно расцвела приторная улыбка. В голове уже роились идеи, они складывались жуткие образы. Улыбка становилась всё шире, а взгляд скользил по её телу. Он сделал шаг к ней, увидел ответную улыбку и жар в её глазах…

* * *

Халлейн почти не слышала шума толпы — она села на коня и вслед за остальными выехала со двора в город. Солнце ярко освещало булыжники мостовой, отбрасывая блики на серые каменные стены.

Она ехала позади Джирбиана, и страх комом стоял у неё в горле. «Всего лишь парад, — сказал он, улыбаясь так простодушно, будто ребёнок. — В честь поимки людей. Ты правда не должна это пропустить». Она подыграла ему, отчаянно желая выбраться из замка и надеясь хоть на малейший шанс сбежать.

Теперь они медленно, с царственным величием, спускались по извилистым серпантинам, ведущим к городским улицам, а затем двигались по широким проспектам в сторону Амфитеатра. По всему маршруту вдоль улиц выстроились огры: они ждали зрелища, пили, покупали еду у торговцев, ловко лавировавших в толпе. Халлейн терзало жуткое предчувствие насчёт того, ради чего собрался весь город.

У Амфитеатра вдоль улиц тянулись помосты и смотровые трибуны, задрапированные атласом в цветах всех влиятельных кланов. Трибуна Джирбиана располагалась ближе всего к центру, в тени нависающего громадного Колизея, — лишь трибуна Правящего совета была устроена лучше.

Каэде уже стояла на трибуне — великолепная в изумрудном платье, с драгоценностями, подобранными под цвет в ушах и на шее. Но, увидев, что Халлейн сидит по правую руку от Джирбиана, она нахмурилась и отвернулась. Джирбиан спешился и повёл Халлейн вверх по лестнице.

Прибыл Правящий совет. Анель через перила поклонилась Джирбиану. В глубине трибуны стоял стол с угощениями, уставленный деликатесами, а кто‑то вложил в руку Халлейн бронзовый кубок с тёмно‑красным вином.

Зазвучала музыка — высокий, переливчатый голос флейты. К ней присоединились другие инструменты, сплетая свои мелодии: барабаны, цимбалы, колокольчики, ещё одна флейта — их лёгкие, игривые звуки вились в воздухе.

Свет будто померк, словно солнце скрылось за тёмной тучей. Халлейн вздрогнула, поморгала, чтобы прогнать наваждение, и увидела, что свет по‑прежнему ярок. Она крепче сжала кубок, чтобы унять дрожь в пальцах, и вгляделась вперёд, туда, куда смотрели все вокруг. Все, кроме Джирбиана: он стоял прямо, не отрывая взгляда от дороги.

Первыми появились дети — дети огров: в белых одеждах, с разноцветными лентами, они танцевали, смеялись, кричали и рассыпали по мостовой цветы.

За ними шли флейтисты, другие музыканты, снова дети. Молодые женщины и мужчины бросали цветы друзьям в толпе. Следом шагали его прославленные отряды — в лучших нарядах, с мечами, сверкавшими на солнце; потом снова дети, постарше, полные веселья, которое Халлейн отчего‑то казалось фальшивым.

Затем вывели пленённых рабов: обнажённых, босых, умащённых маслом, будто их готовили к продаже на торгах. Они были скованы цепями, сиявшими так же ярко, как мечи солдат.

Толпа аплодировала и ликовала так же, как и при виде танцующих детей.

Всё это время на лице Джирбиана застыла жуткая улыбка.

— Ты не должна это пропустить, — произнёс он, мягко взяв её за руку.

Из Амфитеатра вышли новые отряды. Эти шли пешком, но по их мундирам было ясно: это офицеры, чином выше тех, что прошли раньше. Они шагали ровными рядами, в идеальном строю, гордо расправив плечи.

Когда они приблизились, пальцы Джирбиана крепче сжались на её руке.

В центре строя, между двумя офицерами, шли трое. Один из них — спотыкался, почти висел на своих спутниках.

Это был Эдамм. Его запястья были связаны спереди, а ноги испещрены ярко‑красными полосами. Ему подрезали сухожилия чуть выше колен.

Халлейн вскрикнула. Кубок с вином выпал из её пальцев, сверкнув на солнце. Джирбиан прижал её к себе, не давая сдвинуться с места. Когда кубок ударился о мостовую внизу, он не издал ни звука.

Халлейн опустила взгляд и увидела: одной рукой Джирбиан крепко удерживал её, а другой — держал пальцы Каэде, легко, почти нежно поглаживая их.

— Эдамма будут выставлять напоказ каждый день в течение шести дней, — говорил Джирбиан. — По одному дню за каждый из шести месяцев с начала восстания. А затем его казнят публично.

Он посмотрел на неё и улыбнулся, прежде чем снова повернуться к зрелищу, не отрывая глаз от каждого шага Эдамма.

И Халлейн увидела: лицо, некогда соперничавшее с её собственным в красоте, теперь стало искажённым и уродливым — таким же уродливым, как его душа.

* * *

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Каждый день Джирбиан присылал в покои Халлейн новое платье — каждое изысканнее предыдущего.

Каждый день он отправлял с ней двух дюжих стражников, сведущих в магии. Они пробивали её защитные чары. Если она сопротивлялась — несли силой.

Каждый день Джирбиан сидел верхом во дворе и смотрел, как её выводят и сажают в седло рядом с ним.

— Зачем ты дерешься и вырываешься, если можешь уничтожить их одной-единственной силой магии? — спрашивал он, забавляясь.

— Убить их лишь за то, что они слепо исполняют твои приказы? — отвечала она. — Тогда я стану такой же, как ты.

Каждый день он смеялся, ведя её вниз по склону, на праздничные улицы.

Каждый день стоял рядом, держал её за руку и заставлял смотреть на унижение Эдамма, на его мучения.

На седьмой день уже ближе к вечеру пришёл раб с туникой и расшитым жилетом — теми самыми, что она надевала в ту далёкую ночь, на пиру, когда смотрела на Джирбиана с вожделением и предвкушением.

Весь день в замке гремели пиры и празднества. Казнь была близка — она это знала. Знала, что Джирбиан заставит её смотреть, но чувствовала лишь облегчение от того, что скоро всё закончится. По крайней мере, Эдамм окажется вне досягаемости Джирбиана, вне боли.

Позднее послеполуденное солнце ярко светило во дворе, нагревая булыжники так, что тепло чувствовалось даже сквозь сапоги.

Джирбиан, как всегда, ждал её — и Каэде тоже. Халлейн сама села в седло, но натянула поводья, задержавшись, пока Джирбиан не обернулся к ней.

— Зачем мне обязательно туда ехать? — тихо спросила она.

Он улыбнулся и пожурил её:

— Халлейн, ты была здесь в начале. Ты не можешь пропустить конец.

Конец оказался ещё более чудовищным, чем всё, что было прежде.

Амфитеатр был переполнен; сотни огров толпились вокруг, не сумев попасть внутрь. Без стражников Джирбиана они бы не пробились сквозь эту толпу. Настроение у толпы было мрачным: огры ворчали и жаловались, что никому не хватает места.

Джирбиан и его свита въехали под тяжёлую каменную арку в Колизей. Шум толпы словно стал приглушенным, и весь амфитеатр вдруг сделался странно тихим. Они спешились, и их проводили в ложу Джирбиана — отдельную комнату, огромный балкон который выходил прямо на арену. Только тогда Халлейн всё поняла.

Вокруг, в других особых ложах, теснились придворные: набивались на сиденья, свешивались с балконов, перекрикивались и смеялись.

К её ужасу, большую часть мест занимали рабы. Между ними стояли стражники с мечами, пиками и луками.

Началось представление. Танцоры, жонглёры, акробаты. Вышколенные лошади и вышколенные солдаты демонстрировали выучку. Отряды маршировали и отдавали честь с безупречной точностью. Фокусники творили магию: доставали цветы из пустоты, жонглировали огненными шарами.

Огры хлопали, ликовали, пили. Рабы сидели молча.

Потом зажгли огромные факелы — и началось настоящее зрелище, ради которого сюда и пришли все огры.

В центр арены вывели Эдамма.

Все рабы в амфитеатре подались вперёд.

С большой торжественностью на его руки надели кандалы. Лошадей поставили в постромки.

Халлейн отвернулась. Джирбиан этого не заметил: его взгляд был прикован к происходящему, пальцы нетерпеливо постукивали по бёдрам. Рядом стояла Каэде, касалась его руки, но он не замечал её.

Халлейн увидела, как Анель в центральной ложе подняла красный лоскут ткани, увидела, как он упал, — и в тот же миг воцарилась внезапная тишина, а затем раздались звуки, которые она знала, что никогда не сможет стереть из памяти. Щёлкнули кнуты. Что‑то заскрипело и хрустнуло. Что‑то разорвалось.

Она зажала уши руками, чтобы не слышать бешеного, исступлённого ликования. По её щекам катились слёзы.

Раздался новый взрыв оваций — ещё выше, ещё громче прежнего, потом ещё один, и она подумала: «Всё. Всё кончено».

Эдамма четвертовали.

А потом раздался звук, какого она никогда прежде не слышала и никогда больше не услышит. Сначала тихий, он нарастал, вздымался — гул, превратившийся в песню, в пламя, во взрыв. Это была ярость, страх и ужас, слишком долго сдерживаемые, боль, слишком долго переносимая.

Рабы поднимались. Этот звук был их гневом — все разом, будто кто‑то подал сигнал. Они оборачивались против своих хозяев, против своих надзирателей.