Начать сначала (гет)

Неделю спустя

Джордж вошёл в дом, когда небо за окнами уже начало светлеть, но солнце ещё не поднялось, и мир застыл в этом неопределённом состоянии — когда кажется, что время остановилось, и можно стоять на пороге вечность, не решаясь сделать шаг. В доме было тихо — всё, что должно было случиться, уже случилось, и осталось только дождаться утра, чтобы подвести черту.

Он не лёг спать — знал, что сон всё равно не придёт, потому что в его голове сейчас было слишком много мыслей, — просто сел на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, прислонился спиной к холодным деревянным перилам и стал ждать.

Джордж не знал, сколько просидел так, глядя в одну точку на противоположной стене, перебирая в голове слова, которые нужно будет сказать, отбрасывая их, начиная придумывать заново, снова отбрасывая, потому что каждое казалось либо слишком жестоким, либо слишком мягким, либо просто не таким, как нужно. Он должен был произнести эти трудные, но необходимые слова ещё четыре года назад, ещё до их свадьбы, но тогда ему не хватило смелости, и он трусливо подумал, что, может быть, со временем всё наладится, что боль притупится, что из привычки вырастет если не любовь, то хотя бы уважение, и они смогут прожить остаток жизни, не ненавидя друг друга. А потом стало поздно, слишком поздно, и они оба увязли в этом болоте по самую шею, не решаясь из него выбраться.

Наверху скрипнула дверь, потом послышались шаги, лёгкие, почти неслышные, и через минуту на лестнице появилась Анджелина. Она замерла на полпути, увидев его, и в её взгляде мелькнула тревога.

— Ты дома? — спросила она удивлённо и прикрыла глаза, как будто пыталась спрятаться от того, что её ждёт, от того, что этот день наконец наступил, и она не знает, готова ли к нему.

— Да, — ответил Джордж, медленно поднимаясь со ступеньки — колени затекли, да и вообще всё его тело было напряжено в ожидании тех слов, которые он собирался произнести. — Нам нужно поговорить.

Она смотрела на него несколько долгих секунд — он видел, как её лицо меняется, как она пытается прочитать по его глазам, хороший это будет разговор или плохой, и не может, и от этого ей становится только страшнее, — а потом молча спустилась вниз и направилась на кухню, не оглядываясь, будто боялась, что если обернётся, то не сможет сделать следующий шаг. Он пошёл за ней, слыша, как скрипят половицы под ногами, и думал о том, что, наверное, это один из самых длинных коридоров в его жизни, хотя на самом деле от лестницы до кухни было не больше нескольких шагов.

На кухне было светло — рассвет уже наступил, и Анджелина, подойдя к окну, остановилась там, глядя на улицу, на пустую дорогу, на редкие маггловские машины, проезжающие мимо.

— Ты хочешь кофе? — спросила она ровным голосом, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Джордж. — Спасибо.

Он замолчал, повисла пауза, и Анджелина мысленно молилась, чтобы Джордж сказал ей, что он вернулся и готов попробовать снова, что он никуда больше не уйдёт, и у них опять всё будет так, как раньше — и пусть они будут жить разными жизнями, но, хотя бы, под одной крышей. Но она знала, что он скажет другое, и всё никак не могла к этому подготовиться, сколько бы не пыталась.

— Я всё решил, Анджелина, — сказал Джордж, и она вздрогнула. — Мы разведёмся, не важно, согласна ты или нет. Я больше не готов жить так. Я подам прошение о разводе завтра.

Она медленно повернулась к нему, и в этом утреннем свете вдруг показалась Джорджу такой же усталой и потерянной, как и он сам все эти годы.

— Ты не можешь, — сказала Анджелина тихо. — Мы договаривались. Ты обещал, что не уйдёшь от меня.

— Я обещал перемирие, — поправил её Джордж. — Я обещал не устраивать скандалов и не выносить наши ссоры на публику. Но я никогда не обещал, что останусь с тобой навсегда. И ты это знаешь.

Анджелина снова отвернулась к окну, и Джордж увидел, как дрогнули её плечи.

— Я не хочу развода, — жалобно сказала она и всхлипнула. — Я не хочу снова быть одна. Я не выдержу опять этих взглядов, этих перешёптываний... Ты понимаешь?

— Понимаю, — ответил Джордж. — Я всё понимаю. Но я не могу больше.

Она резко обернулась, сжала руки и посмотрела на него с гневом и вызовом.

— Не можешь что? — спросила Анджелина, делая шаг вперёд и вскидывая голову. — Жить со мной? Терпеть меня? Играть в семью?

— Не могу делать вид, — сказал Джордж, отодвигая стул и садясь на него — теперь он смотрел на неё снизу вверх, и ей пришлось опустить голову. — Не могу притворяться, что между нами есть что-то, кроме боли и привычки. Мы оба знали, на что шли, когда женились. Мы оба надеялись, что это сработает, но не сработало. И чем дольше мы тянем, тем хуже будет нам обоим.

Анджелина открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыла его, посмотрела на него — потерянная, разбитая, жалкая, — и заплакала, закрыв лицо руками. Джордж сцепил руки в замок и закрыл глаза — он знал, как она отреагирует, но её слёзы вызывали в нём только печаль.

— Это из-за неё? — спросила Анджелина сквозь слёзы. — Из-за Грейс? Ты хочешь жениться на ней?

— Нет, — ответил Джордж, и это была чистая правда. — Из-за себя. Я потерял себя, Анджелина. Давно, ещё тогда, после войны. И все эти годы я даже не пытался себя найти. Я просто плыл по течению, делал то, что от меня ждали, женился, работал, жил... Но внутри меня была пустота. И только сейчас, когда я снова... Когда я вспомнил, каково это — чувствовать, я понял, что больше не могу оставаться в этой пустоте.

Она ничего не ответила — только беззвучно плакала, и в этой тишине было слышно, как где-то за окном запела первая птица.

— Я оставлю тебе дом и половину банковского счёта, — продолжил Джордж мягко. — Всё, что здесь есть, тоже останется тебе. Я не претендую ни на что. Ты можешь говорить всем, что хочешь, — что я ушёл, что я урод, что я тебя бросил. Мне всё равно. Я не буду с тобой воевать. Я просто хочу свободы.

— Свободы, — помедлив, эхом отозвалась Анджелина. — А я? Что останется мне, кроме дома и денег?

— Твоя жизнь, — просто ответил он. — Ты начнёшь её заново. Ты сильная, Анджелина. Ты справишься. И, может быть, однажды ты встретишь человека, который будет любить тебя по-настоящему, а не потому, что вы оба боитесь одиночества.

Анджелина закрыла глаза, обняла себя за плечи, а потом, помедлив, опустилась на соседний стул.

— Ты правда так думаешь? — спросила она тихо. — Что я смогу?

— Я знаю это, — сказал Джордж. — Ты всегда была сильнее, чем думала. Просто ты забыла об этом за эти годы.

Она открыла глаза и посмотрела на него — долго, пристально, так, словно видела впервые. Её кожа в утреннем свете была почти шоколадной, и Джордж вдруг подумал о том, что, наверное, на свете нет человека, более непохожего на Грейс.

— Ты изменился, — наконец сказала Анджелина. — За эти несколько недель. Ты стал другим.

— Я становлюсь другим, — заметил Джордж, улыбаясь — впервые за весь их разговор. — И мне ещё долго становиться тем, кем я хочу. Но я хотя бы начал.

Анджелина кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Хорошо, — сказала она. — Делай, как знаешь. Я не буду мешать.

Он благодарно наклонил голову, и они замолчали. Каждый погрузился в свои мысли — Джордж перебирал в уме список вещей, которые ему нужно было забрать из этого дома в свою старую квартиру над магазином, которая сейчас использовалась, как склад, но вскоре снова должна была стать его пристанищем, а Анджелина сидела неподвижно, сжимая и разжимая свои руки. Потом она сказала — совсем тихо, так, что Джордж даже не сразу её услышал:

— Мы расстались.

— Что? — переспросил Джордж, отвлекаясь от своих мыслей и не понимая, о чём она говорит.

— Мы расстались с Фредом, — повторила Анджелина, в отчаянии кусая губы. — За несколько дней до Битвы он сказал мне, что не видит смысла в наших дальнейших отношениях, что он больше меня не любит, пожелал счастья — вот как ты сейчас, и я уехала — поэтому меня не было в Хогвартсе тогда, а не потому, что я не получила сообщение о готовящейся Битве. Я не сказала тебе и никому из твоей семьи... Если бы вы знали об этом, то...

Анджелина замолчала, и Джордж понял, что она не шутит — он видел это по её лицу, по тому, как она сжалась, будто ожидая удара, по тому, как её пальцы вцепились в край стола — побелевшие, дрожащие... Он смотрел на неё и не мог произнести ни слова. Потому что в голове у него было слишком много мыслей одновременно, которые складывались в одну простую, страшную картину: всё это время, все четыре года, он думал, что их брак — это дань памяти Фреду, что они оба связаны с ним, что их семья имеет какой-то смысл, даже если они оба несчастливы. А оказалось, что и самому Фреду Анджелина была не нужна, что он не хотел быть с ней, что она вышла за него, Джорджа, не потому, что хотела сохранить память о Фреде, а потому, что не смогла выйти за того, кого любила на самом деле, что она была готова врать, притворяться, жить чужой жизнью, лишь бы не оставаться одной.

Внутри него поднималось что-то тяжёлое — гнев, ярость, обида за то, что его использовали, что его жизнь, его боль, его потери были для неё всего лишь инструментом, способом заткнуть дыру в своей собственной жизни. Он хотел сказать ей что-то злое, колкое, то, что она запомнила бы надолго, — но слова не шли, застревали в горле, и Джордж резко встал, отодвинув стул с таким скрежетом, что Анджелина вздрогнула, и, не глядя на неё, вышел из кухни. Он вышел, оставляя её сидеть там, одну, с этим признанием, которое она носила в себе столько лет и которое, наверное, жгло её сильнее, чем любое проклятие.

Джордж поднялся наверх, в свою спальню, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как дерево впивается в лопатки через тонкую ткань пиджака. Сердце колотилось где-то в горле, и он никак не мог перевести дыхание — потому что внутри него, где-то глубоко, рушилось что-то, что он считал незыблемым.

Она лгала ему. Она использовала его. Она столько лет обманывала всю их семью — Джордж вспомнил, как Анджелина рыдала на похоронах Фреда, какую проникновенную речь об их любви она сказала у его гроба, как она постоянно говорила с его матерью о Фреде и об их планах на жизнь, которые оборвала его смерть — и не мог поверить, что эта женщина, которую он знал столько лет, способна на что-то такое.

Он оторвался от стены и начал ходить по комнате, пытаясь справиться с эмоциями, потом подошёл к окну — там уже стали появляться редкие прохожие, которые и представить не могли, какая драма разворачивалась за этими окнами. И вдруг, совершенно неожиданно для себя Джордж почувствовал не злость и обиду, а осознание того, что он виноват в этой ситуации не меньше.

Никто не заставлял его жениться на ней. Никто не держал его в этом браке. Никто не виноват в том, что он согласился стать её мужем, не спросив себя, хочет ли он этого на самом деле. Он просто плыл по течению, слишком уставший, слишком разбитый, чтобы выбирать, и Анджелина оказалась тем самым берегом, к которому его прибило.

Но теперь всё будет по-другому.

Джордж отошёл от окна, чувствуя, как злость сменяется отрешением, подошёл к шкафу и начал собирать вещи. Не спеша, методично, перебирая содержимое полок и ящиков — то, что действительно было нужно, он складывал в старую дорожную сумку, которую достал из дальнего угла, а то, что потеряло смысл, оставлял на месте. Рубашки, свитеры, документы, — он перебирал всё это аккуратно, без суеты, как будто собирался в долгожданное путешествие, которого ждал слишком долго.

Он открыл ящик письменного стола, в котором хранились старые счета, ненужные документы, письма, разобрал их, оставляя то, что могло пригодиться, и уничтожая ненужное коротким взмахом палочки — бумаги вспыхивали и сгорали дотла, превращаясь в пепел, который оседал на пол, и с каждым сгоревшим листом Джордж чувствовал, как ему становится легче, как будто он избавлялся не от бумаг, а от того, что держало его здесь все эти годы.

Закончив, он оглядел комнату — пустые стены, голый письменный стол, кровать, на которой он почти не спал, — и подумал о том, что, наверное, это правильно — уходить вот так, налегке, не забирая с собой в новую жизнь почти ничего из старой.

Джордж вышел в коридор и медленно, почти бесшумно спустился по ступеням, держась рукой за перила, и каждый шаг давался ему всё легче и легче, потому что он наконец-то в полной мере осознал: он свободен, он будет жить так, как захочет, и больше никто не посмеет ему мешать.

Он остановился у двери на кухню, не заходя — просто стоял и слушал, как она рыдает там, и вдруг понял, что не испытывает к ней ни отвращения, ни обиды, ни злости — ничего, кроме жалости.

Она не была злодейкой. Она не была расчётливой манипуляторшей, которая спланировала всё заранее. Она была просто женщиной, которая любила Фреда — по-настоящему, отчаянно, — и когда он ушёл, она не знала, как жить дальше, и решила выйти замуж за Джорджа, чтобы сохранить иллюзию того, что она всё ещё часть этой семьи, этого счастья, в которое Анджелина когда-то верила. Она врала себе каждый день, каждую минуту, убеждая себя, что этот брак имеет смысл, что она не просто использует чужое горе, чтобы заполнить пустоту в своей душе. И в этой лжи, в этой отчаянной, безнадёжной попытке выжить, было даже что-то почти трогательное, вызывающее жалость и грусть.

Джордж постоял ещё секунду, прислушиваясь к её всхлипам, и понял, что не войдёт — потому, что ему нечего было ей сказать. Ничего, что могло бы облегчить её боль. Ничего, что могло бы оправдать его собственное равнодушие. Он просто повернулся и пошёл к выходу, оставляя её там, на кухне, наедине со своими слезами и одиночеством — тем единственным, что ещё у них оставалось общего.

* * *

Утро уже вступило в свои права, и лучи солнца золотили крыши домов, стирая последние тени ночи и обещая новый день — такой пугающий, такой непривычный, такой долгожданный. Джордж стоял на пороге дома, который никогда не был его, который он покидал без сожаления, и вдруг почувствовал, как внутри него, где-то глубоко, рождается новое чувство.

Свобода. Она была страшной и прекрасной одновременно, как первый шаг после долгой болезни, когда не знаешь, решишься ли ты сделать второй — но очень хочешь попробовать. Это ощущение пьянило его похлеще любого алкоголя, и вместе с тем он испытывал грусть — по тем годам, которые он потратил впустую, по тем, кого потерял, по себе прежнему, который так и не стал тем, кем мог бы быть...

В кармане его пиджака лежал тот самый полупрозрачный зелёный флакон, в котором когда-то должны были быть духи для Грейс, и который потом пропал, чтобы найтись случайно, на днях, когда он перебирал вещи в магазине.

Лотос, яблоки, корица. Он так и не сделал те духи. Не закончил, не довёл до ума, забросил, как забрасывал всё, что напоминало о ней, после её ухода. Джордж не знал, что будет дальше — вернётся ли Грейс, сможет ли она его простить, сможет ли он сам простить себя за всё — но точно знал, чем займётся в ближайшее время. Может быть, сейчас, когда он наконец перестал быть тенью, у него получится завершить начатое — потому что теперь у него появилось то, чего не было все эти годы: желание. Желание творить, любить, дышать полной грудью — и жить. Просто жить.

Он перехватил сумку, поправил ремень на плече и пошёл вперёд, не оглядываясь, потому что смотреть больше было не на что. Всё, что было ему дорого, он нёс с собой: память о брате, любовь к женщине, которую так и не смог забыть, и этот маленький зелёный флакон — символ всего, что он не успел сделать когда-то, но обязательно успеет теперь.