Травинка (гет)

Он не пошёл к родным. Не мог. И уже не потому что отец был на него зол. Нет. А потому, что слишком сильно любил их, боясь принести им свою боль и чужую кровь, ещё не смытую, противно пахнущую солоноватым железом. Хотелось прийти домой очищенным. Или, хотя бы, чуть менее разбитым. Вернуться не глуповатым и пугливым мальчиком, а мужчиной, который принял свою ношу и готов нести её дальше, не только за себя, но и за других.

Он всё чаще мечтал о том, чтобы им гордились, а не жалели, привычно вздыхая о том, что тот испытывает с чем-то трудности... Снова.

Ноги сами понесли хиловатое, молодое тело далеко, прочь из донников — туда, где воздух становился горячее, а толпа редела. Он миновал среднюю часть, сам не замечая, как далеко забрёл. Лишь когда под ногами зачавкала горячая, спекшаяся порода, а жар стал обволакивать всё тело... Его глаза освободились от пелены, а в голове созрело понимание своего местонахождения.

Лавовое озеро.

Огромное, бескрайнее, оно простиралось перед ним, дыша жаром и светясь изнутри — неярко, приглушённо, словно угли в прогоревшем костре. Оранжевые прожилки змеились по чёрной корке, застывшей у берегов, которая тут же трескалась от любого неосторожного движения, обнажая жидкое, тягучее нутро под собой. Над поверхностью поднималось марево: горячий воздух дрожал и плавился, по-волшебному искажая очертания дальних стен.

Здесь, у озера, почти не было суеты, ведь для большинства демонов...Оно не представляло из себя чего-то интерессного в рутинной повседневности. Сюда редко приходили отдыхать, и, в основном, тут хоронили умерших от болезней. Вокруг царил только редкий звук потрескивания, равнодушный ко всему, но от этого...Почему-то странно успокаивающий, словно молчаливый свидетель и внимательный слушатель всех страданий этого мира.

Астарион медленно побрёл вдоль берега. Каждый шаг отдавался в теле валящей усталостью.

Когда-то, совсем ещё мелким чертёнком, отец приводил его сюда, чтобы просто показать это сокровенное место, полное величия и тихого восхищения.

"Здесь всё заканчивается, сынок. И здесь же — всё начинается. Лава забирает то, что отслужило, но она же и греет наш мир. Если ты будешь долго смотреть в самую середину... То, возможно, увидишь пульсацию. Как человеческое сердце. Как огонь в нашей груди. Твоей... И моей". Тогда он не понимал смысла этих слов, воспринимая их как очередную отцовскую мудрость или красивую историю, которую нужно просто принять на веру.

Вокруг всё же не было абсолютно пусто: в Аду слишком много живности, которая имея тут более низкую плотность, всё равно шумно работала.

И тогда, Астарион шагнул в горячую жидкость. Приятно, хоть и слегка поджигает. Вдали виднелись голые скалы, где, как ему подсказывало "сердце" была необходимая пустота. Впервые в своей жизни Тар захотел полнейшего одиночества, понятия которого в преисподне просто не существует. Но почему-то, он был уверен, что преодолев расстояние по озеру, он найдет желанное.

Шаг. Лава скрыла голени, облизывая костлявые колени Астариона. Ещё пару шагов. Ступни провалились в яму, от чего этот горячий студень медленно принял парня по самые рёбра. От неожиданности он расставил руки в стороны, развернув на субстанцию уши. Несколько секунд на обдумывание окончательного решения, и... Ещё шаг, от которого уже медленно скрыло грудь а затем и шею. Лава плевалась мелкими каплями на щёки и скулы. Жар. Такой, что уже очень близок к границе с болью. Однако, по-удивительному целебен, словно выжигающий изнутри всё, что может тяготить.

Чертёнок просто плыл, лишь переодически осматриваясь вокруг и направляя своё тело по выбранной траектории. Сегодня был первый раз, когда он плавал. Лава плотная, наверное, это неплохое начало. Для демона.

Взгляд упал на место, где, казалось бы, были лишь камни. Но именно оно и превлекло большее внимание. Подобравшись ближе, ноги опёрлись на каменистое дно и пошагали вперёд, нащупывая и цепляясь пальцами за наваленные друг на друга камни, скрытые под горячей, иногда лениво булькающий гладью. Тело медленно вышло из вязкой жидкости, которая нехотя начала стекать по коже.

За одним из больших валунов, там, где край озера делал небольшой изгиб, прятался крохотный закуток. Маленькая каменная площадка, нависавшая прямо над раскалённым, жидким горизонтом. Укромное место, что было скрыто от миллионов пар глаз. Он нашел его.

С трудом от усталости в теле и душе, он забрался, сев на край. Немного помолчав, Тар свесил ноги, мягко опустив ступни в уже знакомую жидкость, к температуре и состоянию которой демон успел привыкнуть.

Она ласково обняла их, по-ненавязчивому игриво облизывая щиколотки. Тепло и успокаивающе, почти как прикосновение родных рук отца, и приятное пошоркивание ладони Ханема о плечо. Демону такой жар был не страшен — он был частью его природы, частью его сути. Сейчас, всё, что случилось сегодня, можно было отпустить. Озеро будто еле слышно шептало ему: "Я принимаю всё. Я принимаю тебя. Ты — не один»".

Астарион поднял глаза к сводам пещеры. Отсюда не было видно ни Люцифера, ни ложа, ни родных донников. Только лава и шевелящаяся от марева каменная стена. Только он — и его "сердце", которое, перестав чувствовать чужое присутствие, снова начало учащённо биться где-то у самого горла.

И мысли. Мысли, которые он так пытался сначала отогнать от себя, а потом просто донести их до определённого момента. Сейчас этот момент и настал. Поэтому они потекли из его головы свободно, бурным потоком.

Он думал об Орене. Не о том, как входил в его плоть крюк, и даже не о том, как текла страдальческая кровь. А о том, как Орен улыбался ему. Ему. Своему мучителю. Как ласково, и почти по-отечески называл его «мальчиш».

"Ты не злой. Ты просто делаешь свою работу" — эти слова должны были бы утешать, служить оправданием. Но они жгли какой то ядовитой, болезненной благодарностью. Той самой, которую испытываешь, когда кто-то видит в тебе лучшее — даже когда ты сам не можешь его разглядеть.

И ещё они рождали вопрос. Самый сложный и самый глубокий, который только может задать себе живая душа: а что есть добро и что есть зло, если один и тот же поступок может быть и мукой, и милосердием? Если один и тот же человек может быть и палачом, и утешителем? Если граница между светом и тьмой проходит не между мирами, а внутри каждого сердца?

Орен был израненный, истерзанный, но живой. Его душа ещё держалась в изувеченном теле, которому предстояло страдать завтра, и послезавтра, и ещё много дней, пока назначенный срок не выйдет. Астарион не убил его. Но от этого почему-то не становилось легче. Напротив — осознание того, что этот добрейший человек снова будет невиновно страдать, а Астарион снова возьмёт на себя ответственность за это, обрушивалось на него всей своей неподъёмной тяжестью.

Но где-то, глубоко-глубоко, под ней, теплилась крохотная, ещё не осознанная искорка: радость, что Орен жив. Что он выдержал эту тонкую грань между жизнью и смертью и у него есть ещё один день. Ещё одна возможность вдохнуть, даже если воздух Ада обжигает лёгкие. А у Тара есть ещё один день чтобы осознать своё место в жизни, пусть даже это осознание сейчас приходит труднее, чем ему представлялось.

Он думал об отце — и впервые за долгое время не с обидой, не с горечью, а с тихой, щемящей нежностью. О том, как Афзал ходит на смену, как возвращается с пустыми, уставшими глазами, как молча гладит его по голове, пока думает, что сын спит. Как корит себя за то, что не принёс сегодня еды. Сколько таких Оренов прошло через его руки? Скольких он выслушал, и скольких после этого не смог забыть? Скольких уносил с собой в свои короткие, беспокойные сны, где, даже там, снова и снова пускал кровь и сеял страдания?

Теперь Астарион знал. Знал цену каждому куску мяса на их столе. Знал цену каждому спокойному вечеру, когда отец просто сидел рядом и молчал, глядя в одну точку, погружаясь в свои глубокие толи мысли, толи воспоминания. Это не было холодностью или вредной несговорчивостью на фоне плохого настроения. Это была любовь — такая огромная, что не умещалась в словах, такая глубокая, что могла существовать только в родительской немоте. Потому что есть вещи, которые невозможно высказать вслух — они становятся только меньше от этого. И самая большая из них — это то, как отец любит сына.

Он думал о Ханеме — и губы сами собой тронула слабая, едва заметная улыбка. О том, как этот большой, неуклюжий, вечно сонный и шутящий демон ни разу не повысил на него голос. О том, как он прикрывал его вылазки к ложу, хотя сам не одобрял их. О том, как он учил его — не словами, а поступками. Своим терпением. Своей неизменной, молчаливой или юморной поддержкой. Ханем ведь тоже работал. Тоже мучил. Тоже носил в себе эту тяжесть — и ни разу не показал её. Но, при этом, всегда показывал широкую, зубастую, родную улыбку.

"Держи в себе хоть немного нелюбви, чтобы выжить" — так он сказал однажды. Тогда Астарион воспринял эти слова как что-то замудрённое, сказанное с целью успокоить. Теперь-то, будучи здесь, он понял.

Нелюбовь — это не жестокость, не закрытое сердце. Это стена, которую ты строишь вокруг своей души не для того, чтобы не впускать других, а для того, чтобы сохранить себя для тех, кого любишь. Чтобы не растратить всю нежность на чужих, а принести её домой — туда, где ждут.

Как же у них получается держаться? Если у них выходит, то и у него, должно получиться, да?

Он думал об Але.

Её лицо всплыло перед глазами — ярко, отчётливо, до мельчайших деталей. Её зелёные, как малахит, глаза, в которых он увидел всё, что есть в этом мире. А может быть, и в других мирах, которых он не видел никогда. Её привычка наклонять голову набок, когда она слушает — так, словно весь ад замирает в затишье, и остаётся только этот миг, где они проводят, пусть и короткое, но время. Вместе.

Её голос — чуть насмешливый, однако под видом лёгкого презрения... Такой ласковый и добрый, что от одного воспоминания о нём внутри разливалось тепло.

Однажды, этот голос стал впервые уязвимым :

"Я давно не ела". Страшный звук, до сих пор отдающийся эхом в ушах.

Тогда он принёс ей жалкие кости — и чувствовал себя героем. Теперь он знал: настоящая любовь — это не подачки жалких, хоть и драгоценных крошек. Настоящая любовь — это когда ты готов каждый день идти туда, откуда каждую секунду хочешь убежать. Но ты остаёшься. Ради кого-то. Когда ты готов пачкать руки в крови, чтобы любимые руки оставались чистыми. Когда ты принимаешь на себя тьму, чтобы те, кого ты любишь, могли видеть свет.

"Я вырву зубами своё право" — он сказал это тогда, не особо подумав о смысле. Сказал с целью, чтобы показать ей: я приду к тебе снова, я добьюсь этого любой ценой.

Сейчас он начал думать глубже: это буквальная, страшная, правда его жизни. Каждый кусок мяса, который он принесёт ей, будет вырван из чьей-то плоти. Каждый взгляд, которым она его одарит, будет оплачен чьей-то болью.

Но разве не в этом суть любви — принимать дар, зная его цену? Разве не в этом суть долга — делать то, что должно, даже если это разрывает тебя изнутри?

И тогда его накрыло. Но не той слепой, животной истерикой, что бывает от ужаса. А чем-то иным — глубоким, тихим, страдальческим.

Слёзы не хлынули потоком. Просто потекли одна за другой, горячие и крупные, переодически сопровождаясь истошным, болезненным подвыванием. Они катились по щекам и подбородку, собираясь в большую каплю, которая падала в лаву, исчезая в ней бесследно. А озеро... Принимало это как подношение дорогим подарком, тихо шипя от контакта с плодами молодой печали.

Астарион совсем не вытирал их, позволяя им течь и чувствуя, как с каждой слезинкой из него уходит что-то. Боль оставалась, но меняла свою природу. Из острой, жалящей, раздирающей она становилась тихой, глубокой, почти умиротворённой. Как старая рана, которая больше не кровоточит, но всегда напоминает о себе переодическим дискомфортом.

Он плакал об Орене, о его жене, маленькой дочери Элли, которая в свои восемь лет уже научилась ждать и не дожидаться. О том, что этот человек — просто ошибся, но лишь потому, что жизнь наверху не может быть иной: там нужные паршивые бумажки. Бумажки, которые часто называют придумкой ада. Наглая, грязная ложь. Орен лишь слишком придал значение им, но с целью добра для своей семьи, а не из жадности.

Он плакал об отце. О том, сколько тот вынес молча. О том, сколько раз возвращался домой с камнем на душе и улыбался сыну через силу. О том, что только теперь, простояв с гарпуном в дрожащих окровавленных руках, он по-настоящему понял, через что проходил Афзал каждый день в одиночку, при этом лишившись любимых женских рук, так недостающих для успокоения.

Он плакал о себе. О том глупом, наивном мальчишке, который ещё вчера верил, что можно легко прожить жизнь, быстро влившись во все адские дела. Который доставлял столько проблем и без того загруженному, любимому папе.

"Прости меня, маленький Тарёночек" — думал он, — "Прости, что я отнял у тебя веру в лёгкое начало. Но так надо. Так надо, чтобы ты вырос умом.Ты не чудовище, и никогда им не станешь. Но если ты не начнёшь, пусть даже через страдания, привыкать к своей новой жизни...Ты погаснешь. Можно остаться чистым в мире, построенном на крови. Но только в том случае, если ты будешь твёрдо стоять на ногах, а не качаться на них, прогибаясь и очерствевая от его законов".

А потом он задумался о том, что сказал Шет: "От этого не становится легче. Но становится правильно".

Сейчас у него был момент и время понять, что такое «правильно». Это не значит «хорошо». Не значит «приятно». Не значит «справедливо» в том смысле, в каком обычно понимают справедливость. Правильно — это когда ты делаешь то, что должен, даже если каждая клеточка твоего тела кричит: "Остановись!".

Правильно — это когда ты принимаешь мир таким, какой он есть, не закрывая глаз на его уродство, но и не позволяя этому уродству поглотить тебя целиком. Правильно — это когда ты помнишь о свете даже в кромешной тьме.

Есть ли добро и зло? Есть ли вообще смысл в этих словах здесь, в аду, где каждый день — это боль, а каждая трапеза — чья-то смерть? Наверное, есть. Наверное, добро — это не отсутствие зла, а способность оставаться собой посреди него. Как Орена — который нашёл силы утешать своего палача. Как отец — который каждый день ходит на работу, похожую на казнь, и возвращается, чтобы накормить сына и угостить друга. Как Ханем — который прячет свою нежность за шутками, а усталость за сном, но никогда, ни разу не отказал в помощи, тихо охраняя Астариона. Как Шет. Чужой, но такой понимающий и небезразличный к трудностям своего подменщика.

Добро — это не действие. Добро — это выбор. Выбор, который ты делаешь каждую секунду.

И зло — это тоже выбор. Выбор отвернуться. Выбор начать получать удовольствие от чужой боли. Этого выбора Астарион не сделает — он знал это абсолютно твёрдо.

Он поднял руку и долго смотрел на неё. Кровь под когтями растрескалась, отходя мелкими, разлетающимися чешуйками. Но он всё ещё чувствовал её так, будто она была свежей. В памяти. В душе. В том самом месте, где у демонов нет "сердца" , но где есть его ничуть не худшая альтернатива. И она никуда не денется. Она может лишь измениться, что во власти рук ее хозяина : делать внутренний огонь по-доброму теплым, или, по-жестокому испепеляющим.

Просидев так около четырёх часов, он со вздохом вытащил ноги из огненной глади. Капли лавы стекли с кожи, не оставляя следов. Они были лишь в виде белых после слёз дорожек на его глазах, щеках и подбородке. Немного щипало. А иногда — зудило нос, шелушась с кожи солоноватыми крошками. Не особо мешало, в силу его состояния на данным момент.

Бросив последний взгляд на местность, в моменте своего подъема... Он замер. Да. Отец как всегда прав, сразу, или сильно позже. Озеро действительно пульсировало из своих глубин. Укромное место, найденное Астарионом оказалось лучшей смотровой площадкой. Скорее всего, это был источник той самой лавы, скрытый на дне. Но... Парень искренне верил сейчас в то, что это сердце.

"Я смотрел на протяжении столького времени на свои ноги. А всего-то стоило поднять глаза выше и присмотреться внимательнее, чтобы увидеть большее. Ты был прав, пап" — думал Астарион, грея взгляд этой могущественной красотой. На лице растянулась улыбка, от которой слёзные дорожки потрескались ещё сильнее.

Наверное, так оно и в жизни: мы думаем что увидели всё, после чего, в отчаянии, не знаем какую дорогу выбрать. Да. Но мы смотрим лишь в пределах определённого кусочка, за которым, наверняка находится то, чем можно ещё долго любоваться.

Юноша постоял так ещё какое-то время, после чего спокойно подошел к своему "причалу". Снова опустившись в горячую жидкость, он поплыл. Но уже не в панике спрятаться, а в каком-то глубоком умиротворении— туда, где в темноте угадывались очертания донников. Туда, где его ждали. Он не знал, что скажет отцу. Не знал, что скажет Ханему. Пока он планировал ещё немного повременить со встречей. Но он чувствовал то, что похоже, справился, выдержав свой первый день, пускай с большим трудом. И завтра он снова пойдёт к котлу, вероятно, пережив почти такие же эмоции.

Почти? Значит, будет легче? То, что будет завтра — проблемы завтрашнего дня.

Вот она, рождающаяся философия: не бери на себя больше, если это того не требует.