The Blinding Lights (гет)

От лица Рэя

Камни и промерзший гравий молотили по днищу пикапа частой дробью. Я с силой сжимал баранку, удерживая машину на узкой кромке осыпи. Корму водило на сырой глине, но я знал каждый ухаб этой старой лесовозки и держал газ ровно на той грани, за которой начинался неуправляемый полет в пропасть.

В кабине стояло тяжелое, глухое молчание. Тот сорт тишины, когда воздух становится густым, как свинец, и в нем отчетливо слышен каждый удар крови в висках.

​Первые минуты мы просто пытались отдышаться. После бешеного спуска по промоинам, когда мы почти бегом ломали ноги на мерзлых корнях и осыпях, легкие жгло от ледяного воздуха, а в пересохшем горле стоял привкус железа. Мы тяжело, рвано хватали ртами воздух, борясь с одышкой, пока печка пикапа безуспешно пыталась отогреть замерзшие стекла. ​Но стоило дыханию выровняться, как на смену физической усталости пришла другая тяжесть — невысказанная, липкая, терзающая изнутри.

Я знал, о чем думает Алекс, потому что сам неотрывно крутил в голове ту же мысль: не ошиблись ли мы? Не приняла ли наша воспаленная надежда чужой след за нитку спасения? Но такие совпадения в глухих отрогах Кэтскиллса случались раз в столетие. Теплая печь брошенного сруба, вырванная с корнем колея тяжелых колес, огромная мужская калоша, слетевшая с маленькой ноги у промоины... Это была Карен. Не могло быть никого другого.

Вопрос был в другом — и этот вопрос выжигал нутро: жива ли она еще? Минус два на почве. Влажный молочный туман, пробирающий до костей даже сквозь овчину и брезент. Босиком, без теплой одежды, в ледяных сосновых крепях. Если она потеряла сознание в овраге, то могла уже не поднятся. ​При минус двух и такой влажности смерть наступает тихо. Истощенный организм, в котором не осталось ни калории тепла, на мерзлой земле остывает за считаные десятки минут. Сначала накатывает тупая, обманчивая сонливость, потом затихает дрожь, сердце сбивается на редкие, вялые толчки — и человек просто засыпает в мокром мхе, навсегда уходя в серый туман.

​А если она еще двигалась, то еле ползла, сбивая ноги в кровь, слепая от ужаса и боли. Легкая добыча. Крэйну на колесах даже не нужно было лезть в чащу — достаточно было методично резать сектора по обочинам дорог, ожидая, пока полуживой, шатающийся силуэт сам не вывалится из подлеска под свет его фар. Ослабевшая до предела, она бы даже не успела крикнуть, прежде чем тяжелая рука снова сомкнулась бы на её горле.

Мы даже не знали, способна ли она вообще держаться на ногах. ​Я гнал эту мысль прочь — с того душного, мутного полудня, когда обычное заявление об исчезновении девчонки вдруг переломилось пополам. С той минуты, когда в описании Клэр Донован всплыли первые очертания "заботливого дядюшки", якобы купившего зонт племяннице. ​С каждым новым днем, пока мы раскручивали цепочку, пока расплывчатая тень обретала имя Уолтера Крэйна, этот страх только набухал, как нарыв. А брошенный в лесу сруб с запертым подвалом просто содрал с него кожу.

​Это осознание неотступно сверлило виски тупой, ноющей болью. Карен провела в руках этого выродка не один день, отрезанная от внешнего мира, в абсолютной власти зверя. Никто из нас не произносил этого вслух, но мы оба понимали, через какой ад ее протащили. После того, что творят такие ублюдки, люди часто ломаются не только физически — у них выгорает сама воля к жизни.

​Сломанные ребра, разорванные связки, потеря крови, тяжелый шок... Даже если ей удалось выбить засов и вырваться наружу, на сколько ярдов могло хватить изувеченного, истерзанного тела? ​Карен могла сделать сотню шагов на чистом адреналине, а потом просто рухнуть в первый же овраг, не в силах пошевелить онемевшими пальцами, и остаться лежать там, глядя в мертвое серое небо.

Алекс сидела ровно, вцепившись пальцами в ручку над дверью, чтобы не биться плечом о стекло на колдобинах. Ее профиль казался серым, окаменевшим. В какой-то момент она повернула ко мне лицо, и ее голос прозвучал сухо, сдавленно, с царапающей хрипотцой:

— Сколько еще, Рэй?

— Мили три до выхода на асфальт. Там еще пара по прямой, — отозвался я, не сводя глаз с узкого тоннеля света фар.

— Диктуй номер шерифа.

Она вытащила из внутреннего кармана маленький блокнот с огрызком карандаша:

— Четыре-два-один, восемь-восемь-ноль-два. Домашний Бёрка. Не дежурка. В воскресенье в участке только сонный стажер, Бёрк быстрее поднимет округ.

Алекс быстро записала цифры, убрала листок и карандаш обратно в карман парки и обеими руками перехватила портативку у себя на коленях. Пока мы петляли по дну теснины, девятнадцатый канал почти захлебывался в треске помех — гранитные отроги намертво глушили эфир, из динамика прорывалось лишь сипение статики и наводки от нашего собственного генератора. Алекс чуть скорректировала наклон длинной антенны, уперев ее наконечник ближе к верхнему углу бокового стекла, и едва заметно, на полмиллиметра тронула колесико шумоподавителя, ловя ускользающий сигнал.

​Стоило пикапу перевалить через хребет и выйти на прямую линию к долине, как радиоволна расправилась.

​Шум резко отступил, и салон снова заполнил плотный, усталый эфир проснувшейся трассы. Дорога жила своим обычным, серым ранним утром: мужики на тяжелых тягачах лениво переговаривались сквозь треск статики, гоняя сон:

"...Пятый, ты к карьерам свернул? Дорогу подмораживает, осторожнее на мостах..."

"...Да ползу потихоньку. Тут другое. На шестьдесят седьмой миле, у развилки старого тракта, осторожнее притормаживайте. Снесли там ограждение начисто..."

В эфире повисла короткая пауза, зашуршал другой голос, недовольный и сиплый:

"...Какое ограждение? Я там в полночь шел порожний, чисто все было..."

"...Значит, под утро кто-то влетел. Два пролета со столбиками вывернуты с мясом, на обочине щебень раскидан, след торможения тяжелый в самый кювет. Машины нет, никого нет. Но судя по колее, что-то глухое и тяжелое, вроде фургона или пикапа с кунгом, боком пропахало откос, выкарабкалось обратно на асфальт и ушло в сторону перевала. В тумане не видно ни черта, не поймайте кусок железа в скат..."

Мы с Алекс одновременно повернули головы друг к другу. Наши взгляды встретились в полумраке кабины. Никаких доказательств, никаких номеров, но в этой ночной аварии без свидетелей читался загнанный зверь. Крэйн уходил в темноте, не разбирая дороги, на разбитой машине?

Но был вопрос страшнее, от которого перехватило горло. ​Он уходил один? ​Или он все-таки настиг Карен на обочине? Загнал в тупик на гравийном откосе, оглушил ударом монтировки и швырнул в железное чрево фургона? Если она была внутри, когда многотонная махина на полном ходу снесла стальные столбы и рухнула в кювет... Даже думать об этом было тошно. В глухом грузовом отсеке без ремней и кресел, среди ящиков и инструмента, живой человек превращается в тряпичную куклу. Он мог везти ее прямо сейчас — изувеченную, истекающую кровью в кромешной тьме запертого кузова, увозя за сотни миль, где ее уже никогда не найдут.

—На шестьдесят седьмой миле, — тихо, сквозь зубы произнесла Алекс.

​Она не повысила голоса, но ее пальцы судорожно стиснули корпус рации на коленях. В этом слепом, бессильном жесте было всё — глухая ярость на проклятые мили, на туман, на чертов закон, связывавший руки. Мы и так переступили черту, сунувшись в чужой округ без ордера, но всё равно это давящее, мерзкое чувство опоздания уже въедалось под ребра.

​Она продолжала неотрывно смотреть на меня. Глаза были темными, обожженными изнутри одной и той же невысказанной мыслью.

​— Если она была в кузове при таком ударе... — сорвалось у нее шепотом. — Надо закрывать трассу. Если только мы уже не опоздали к чертовой матери.

​— Часа два форы у него есть, — глухо отозвался я, вжимая педаль газа в пол и ловя рулём вздрагивающий на наледи передок пикапа. — Мы были у сруба, в лощине стояла тишина. Значит, он влетел в ограждение задолго до рассвета. За два часа на разбитой машине он мог успеть выскочить на семнадцатую и раствориться в потоке. А мог с пробитым картером бросить всё в овраге.Он всё правильно рассчитал, сволочь. Ночью сорок вторая мертвая. Ни патрулей на перекрестках, ни случайных фар на хвосте. Если бы проскочил эти горы до шести утра, к рассвету уже смешался бы с фурами на семнадцатой трассе, и ищи его хоть в Джерси, хоть в самом Сити.

​Алекс медленно разжала кулак, уперев ладонь в холодный металл двери, и замерла, глядя в мутный, ползущий навстречу туман:

​— Если он ушел один, Карен прямо сейчас замерзает насмерть где-то в скалах. А если она у него...

Она осеклась и тяжело сглотнула вставший в горле ком. В полумраке кабины было видно, как ее лицо заострилось, эмоции практически не отображались, осталась только сухая, расчетливая собранность. Ей нужен был четкий план — прямо сейчас, посекундно, против худшего расклада.

​— Если она у него, — Алекс заговорила ровно, чеканя каждое слово, — Бёрк по протоколу похищения обязан немедленно запрашивать содействие штата: перекрывать все выезды на скоростные магистрали и задействовать патрули трех округов. Как только рассветет — требовать винтокрылы из Олбани.

Её пальцы жестко уперлись в край приборной панели:

—Сначала я свяжусь с Бёрком, обрисую обстановку на месте, а следом наберу свое управление в Нью-Йорке. Подниму наших ребят и капитана — пусть подключаются по межведомственной линии и надавят на штаб полиции штата с нашей стороны. В таких делах лишних рычагов не бывает, времени на бюрократический пинг-понг нет. Если этот ублюдок прорвется на магистраль — мы потеряем след. До трак-стопа сколько осталось?

​— Две мили за перевалом, — я еще плотнее вжал педаль в пол, чувствуя, как задний мост тяжело ловит ледяную крошку на асфальте. — Держитесь за ручку.

Одна рука Алекс намертво сомкнулась на черном кожзаменителе над дверью, второй рукой она прижала к бедру тяжелые рации. Мой "Форд" с глухим, костедробительным ударом колес вылетел с гравийного волока на мокрый черный асфальт сорок второй трассы. Подвеску пробило до упоров, в раме жалобно взвизгнул металл. Машину повело боком, зад забросило на обочину, но я вывернул руль навстречу заносу, гася рывок, и тут же втоптал газ в дощатый пол кабины. Восьмицилиндровый мотор взревел, захлебываясь сырым воздухом, карбюратор глухо закашлялся, а потом тяжелый пикап присел на задние рессоры и рванул вперед, распарывая капотом плотные пласты тумана.

Это была изнурительная, слепая схватка за время. Каждая оставшаяся миля горного серпантина отмерялась не расстоянием, а каплями чужого тепла. Я видел перед собой только мокрый рубец дороги, пляшущие в белой мути фары и стрелку спидометра, дрожащую на отметке, опасной для этих промерзших поворотов. Если Крэйн летел здесь так же — в панике, на слепых рефлексах, — то отбойник на шестьдесят седьмой миле не был случайностью.

Мы шли по той же кромке. На дугах поворотов шины срывались в мелкую ледяную гребенку, машина угрожающе кренилась, но я не сбрасывал. За спиной был мертвый холод распадка. Впереди — единственный телефон на тридцать миль вокруг.

Огни трак-стопа показались через три минуты. Обычная придорожная точка для лесовозов: две ржавые дизельные колонки под жестяным навесом, пустая стоянка с лужами застывшей жижи и длинное деревянное здание закусочной с тусклой неоновой вывеской. Внутри сквозь запотевшие, мутные витрины пробивался слабый желтый свет.

Я затормозил у самого крыльца так, что гравий брызнул в бревенчатую стену. Мотор даже не глушил — пикап остался тяжело вздрагивать на холостых оборотах. Алекс рванула дверь на себя, взметнув полы расстегнутой парки, и первой взлетела по скользким доскам ступеней. Я бросился следом. Дверь дайнера распахнулась с протяжным металлическим звоном колокольчика. Внутри было душно, пахло горелым маслом, кислым заваренным с ночи кофе и мокрой шерстью. За стойкой, подперев щеку кулаком, дремал пожилой заправщик в засаленном стеганом жилете; за дальним столиком сидел одинокий водитель в фланелевой рубашке, грея ладони о толстую кружку.Оба вздрогнули и уставились на нас. Алекс быстро шагнула к стойке, доставая из кармана тяжелое кожаное портмоне с золотым жетоном штата:

— Полиция. Где телефон?

Заправщик опешил, моргнул и машинально ткнул узловатым пальцем в угол у входной двери:

— В... вон там, мисс. На стене.

Черный бакелитовый аппарат висел прямо у притолоки. Алекс рванула трубку с рычага, вбила монету, пальцы в с сухим, нервным треском прокрутили наборный диск. Я остался стоять в паре метров от нее, у самых входных дверей. Плечи гудели от напряжения, я тяжело, шумно дышал через нос, не снимая руки с шершавого дерева наличника. За стеклом не было видно ничего — только белая, вязкая каша тумана над пустой трассой.

В трубке пошли длинные, гулкие гудки. Один. Второй. Третий. На четвертом в мембране раздался низкий, хриплый от недавнего сна, но мгновенно натянувшийся служебный голос:

​— Бёрк слушает. Говорите.

​— Шериф, это Флэнаган, — отчеканила Алекс, не теряя ни доли секунды.

Ее тон звучал на удивление ровно, с той вымороженной, смертельной собранностью, которая появляется в такие моменты,—Слушайте меня и не перебивайте. Мы с Хоскинсом только что с внешнего периметра старого гидроузла. Замаскированный сруб на бетонном каркасе. Печь еще теплая, но логово брошено.

​Трубка на секунду онемела — было слышно, как Бёрк тяжело втянул воздух, собирая мысли в кулак, а затем спросил жестко, без крика, но с давящим металлом в голосе:

​— Вы сунулись в Салливан без ордера?! Какого черта, Флэнаган?! Ты понимаешь, что ты наделала?! И Хоскинс с тобой?!

​— Сержант Хоскинс действовал исключительно по моему прямому распоряжению как ведущего следователя, шериф, — отчеканила Алекс, не дав Бёрку даже набрать воздуха для окрика. Голос ее звучал монолитно, словно она уже зачитывала официальный рапорт перед комиссией.

— Всю ответственность перед прокуратурой округа и штатом я беру полностью на себя. Официальный рапорт ляжет вам на стол как только мы вернемся в Кэтскилл. Сейчас это не имеет значения.

В трубке повисла короткая, давящая пауза. Бёрк шумно, тяжело втянул носом воздух, проглатывая готовую сорваться резкость. Когда он заговорил снова, в его голосе осталась только сухая, жесткая хватка:

​— Вы вошли в дом?

— Нет, шериф, — ответила она, глядя в стену перед собой невидящим взглядом. — Дверь брошена приоткрытой на сквозняке. Крэйн — промысловик. Слишком высок риск растяжек на притворе или самострела под порогом. В дом заходить только саперной группе с щупами и экспертам штата.

— А девочка?! Вы прочесали распадок?!

— В лесу мы одни искать не стали, — голос Алекс резанул воздух, гася гнев шерифа на корню. — Свежий след тяжелой обуви уходит от сруба к осыпи, Карен, похоже, ушла в лес. Но у нас тридцать квадратных миль мертвого бурелома, туман и минус два на грунте. Вдвоем, без собак и поисковых групп, мы бы только затоптали промоины и потеряли время.

— Где вы сейчас?! — тон Бёрка переломился мгновенно, превратившись в голос офицера, понявшего, что округ горит.

— Развилка сорок второй и старого тракта, трак-стоп "У Джима".

Немедленно выходите на диспетчера Салливана — пусть их дорожные патрули кроют выезды на юг!

Запрашивайте дорожную полицию штата, блокируйте семнадцатую трассу. Как рассеется туман — требуйте авиацию из Олбани, фургон ушел битый, его заметят с воздуха. Поднимайте людей, объявляйте...

​Алекс не договорила. Фраза застряла у нее в горле, потому что прямо за моей спиной, на внешнем дощатом крыльце, раздался звук. Не шаги. Глухой, мягкий удар — словно тяжелый тюк мокрой ткани соскользнул со ступеней и осел на помост. А затем массивная входная дверь дрогнула. Снаружи звякнула тяжелая железная скоба ручки.

Створка с сухим визгом натянула тугую пружину, сдвинулась наружу всего на пару дюймов — словно тот, кто был на крыльце, попытался из последних сил потянуть ее на себя, — но тут же застряла. Сил распахнуть тяжелое дерево не хватило. Пружина потянула дверь обратно в притвор, но что-то снизу не дало ей захлопнуться до конца. ​В образовавшуюся внизу узкую щель хлестнул сырой, промерзший сквозняк, пахнущий прелой хвоей и горным холодом.

Я медленно повернул голову. Взгляд опустился вниз. В узкой щели над порогом показались пальцы. Они судорожно, слепо скребли по крашеному дереву косяка. Кожа была синей, покрытой коркой мерзлой глины, ногти содраны под корень, в трещинах чернела грязь. Пальцы соскальзывали, оставляя на белой краске мутные кровавые мазки...